Виктория Нова Дитя рассвета

Я сидела за маленьким столиком из светлого дерева, напротив Дафны. Между нами — тарелка с аккуратными треугольниками сэндвичей (ветчина, сыр, тонкие ломтики яблока — маленькая роскошь, которую Дафна умудрялась для меня добывать) и два фарфоровых чайника: один с черным чаем, другой — с мятным для меня. Запах мяты обычно успокаивал, но сегодня он казался просто запахом. Я взяла сэндвич, стараясь не смотреть на Хогарда, стоявшего в тени колонны в десяти шагах. Его присутствие сегодня не давило, а скорее… наблюдало. Как страж, а не тюремщик.

Дафна, ловя мой взгляд, тихонько подвинула ко мне тарелку.

— Ешь, — прошептала она, ее карие глаза были полны беспокойства, которое она тщательно скрывала под маской обыденности. — Ты почти не ужинала.

Она знала. Конечно, знала. Она всегда знала, когда что-то было не так. Я откусила маленький кусочек. Хлеб казался ватой во рту.

Мы сидели в редкой, хрупкой тишине атриума. Сюда иногда заглядывали придворные или младшие жрецы, но обычно утром было пустынно. Это был наш островок почти-нормальности.

Легкий смех, шелест шелковых юбок — и к нашему столику, словно две яркие птички, подсели леди Элоиза и леди Беатрис. Дочки какого-то барона, вечные сплетницы и охотницы за новостями, чье присутствие в замке было скорее данью положению их отца, чем чем-то значимым. Их нарядные платья — лимонное и нежно-розовое — резко контрастировали с моим цвета слоновой кости платьем Избранной и простой одеждой Дафны.

— Спрячьте меня! — драматично прошептала Элоиза, плюхаясь на стул и прикрывая лицо веером. — Если матушка узнает, что я съела весь поднос песочного печенья, предназначенный для приема герцогини… Меня сошлют в монастырь! Или, что хуже, заставят вышивать гербовые подушечки до старости!

— А я ей помогала! — призналась Беатрис с набитым ртом (она уже прихватила один из наших сэндвичей). — Оно было таким хрустящим! И с малиновым джемом! Сопротивляться было невозможно!

Дафна улыбнулась и немедленно подлила им чаю — черного, крепкого, как их совесть.

Я смотрела в свою чашку с мятным чаем, стараясь изображать вежливую отстраненность. Наверное, я представляла собой картину благовоспитанности и безмятежности. Или меня можно было принять за статую. Внешне я казалась спокойной, но внутри представляла собой измученный комок нервов. Отчасти это из-за недосыпа прошлой ночью — ну, если честно, нескольких ночей. А отчасти потому, что мне непременно поставят в вину присутствие Элоизы и Беатрис. Ведь мне не следует здесь находиться. Точнее, не следует здесь сидеть, поскольку леди расположились за тем же столом, что и я с Дафной. Ситуацию легко можно истолковать таким образом, будто бы я общаюсь с ними, а это строжайше запрещено жрецами. По их словам, Избранная не должна вступать в праздные беседы. Мое общение должно быть ограничено жрецами, наставниками, герцогом с герцогиней и необходимыми слугами под строгим надзором. Дафна была моей единственной лазейкой в мир человеческого тепла, и то тайной. Мои прогулки всегда хорошо планировались по времени, чтобы кроме меня в помещении никого не было, особенно если я ходила в атриум.

В глубине души я знала, почему не ушла из атриума, как следовало сделать и как ожидала от меня Дафна. Я поняла, почему рискую нарушить запреты — ради того, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя обычной девушкой, человеком, а не «Благословенным Дитём Рассвета, Избранной Богов и Надеждой Всея Галактики»… От этого меня уже слегка подташнивает. Но Элоиза и Беатрис источали такую непосредственность и лёгкость, которой я слегка завидовала. Их мелкие грешки были так… человечны. Так далеки от моих «великих предначертаний». Я ловила каждое слово, как глоток свободы.

— Герцогиня все равно не заметит, — успокоила Дафна. — Она же на диете «Воздух и Святая Вода», по слухам. Главное — чтобы пекарь не заложил. А он у вас в кармане?

— Мы ему носовой платочек с монограммой отца подарили! — бодро отрапортовала Элоиза. — Шелковый! Думаю, это гарантирует его вечную лояльность и молчание. Или хотя бы до следующего подноса печенья.

Я закатила глаза, но улыбалась.

Поток сплетен понесся дальше: о том, как фрейлина герцогини умудрилась пришить себя к портьере во время примерки (потребовались ножницы и три крепких лакея), о том, как молодой граф Брендон пытался ухаживать за садовником, приняв его за переодетую даму («У него такие нежные черты лица…»), и о новом увлечении двора — карамельных единорогах.

— Они божественны! — взвизгнула Беатрис, хлопая в ладоши. — Кондитер «Сладкий Рог» делает! Из карамели, с золотой пылью на роге и изюминками вместо глаз! У меня уже три штуки на комоде живут. Жалко есть!

— А у меня пять! — похвасталась Элоиза. — Папа сказал, что у меня вырастет рог из карамели на лбу, если не остановлюсь. Но я не верю!

— А мы с Мириам… — Дафна начала с энтузиазмом и вдруг замолчала, широко раскрыв глаза. Она поймала мой предупредительный взгляд. «Молчи!» — телеграфировала я ей мысленно. Наше тайное паломничество в кондитерскую «Сладкий Рог» во время последней вылазки в город должно было оставаться тайной! Мы тогда наелись карамельных единорогов до состояния сахарной комы и чуть не опоздали на вечернюю молитву, едва успев вытереть липкие рты.

Но Элоиза уже навострила уши.

— «Мы с Мириам»? — переспросила она, наклоняясь к Дафне с хищным любопытством аристократки, учуявшей пикантную тайну. — Неужели Избранная тоже баловалась карамельными единорожками? Где же она их брала? Здесь, в замке? Или… — ее глаза сузились, — …в городе?

Паника Дафны была шедевром мимики. Она открывала и закрывала рот, как рыба на берегу, ее глаза метались от меня к Элоизе и обратно. Она выглядела так, будто пыталась вспомнить молитву о спасении души, но помнила только рецепт песочного теста.

— В… в замке! — выпалила она наконец. — Конечно, в замке! Я… э-э-э… специально заказывала! Для… для поддержания духа Избранной! Да! Священная карамель! Для… для медитаций! — Она кивнула так энергично, что чуть не сбила чайник.

Беатрис захихикала. Элоиза подняла изящную бровь.

— Медитации на карамельных единорогах? — Она медленно обвела взглядом мое строгое с воротником под самый подбородок платье, потом вернулась к моему (надеюсь) непроницаемому лицу. — Интересная практика. И… продуктивная? Выглядите вы бодро.

Я чувствовала, как предательская теплота разливается по щекам. Внутри меня бушевал ураган: часть мозга кричала «ПОМОГИТЕ!», другая — «ЭТО ЖЕ СМЕШНО ДО УПАДУ!», а третья лихорадочно искала выход.

Хогард в тени колонны стоял, как изваяние, но я видела, как его плечи слегка подрагивают. Предатель. Он тоже еле сдерживает смех!

— О, это древняя… э-э… лунная техника! — услышала я свой голос, звучавший подозрительно громко и высоко. Я понятия не имела, что говорю. — Концентрация на… на хрупкости сахарной формы! На бренности бытия! И… на золотой пыли, символизирующей… э-э… божественную милость! — Я сделала паузу, чувствуя себя полной идиоткой. Дафна смотрела на меня с благоговейным ужасом. — Очень… просветляющая практика. Особенно после третьего единорога. Ты как бы… растворяешься в сахаре. Вместе с проблемами.

Наступила тишина. Дафна издала звук, похожий на писк мыши, попавшей под пресс. Беатрис замерла с полуразгрызенным сэндвичем у рта. Элоиза смотрела на меня так, будто я только что объявила о планах танцевать голой при лунном свете с теми самыми карамельными единорогами.

Потом Элоиза медленно, очень медленно улыбнулась. Широко. Так, что стали видны все зубки.

— «Растворяешься в сахаре вместе с проблемами», — повторила она, явно наслаждаясь каждой секундой моего позора. — Божественно. Просто… божественно. Я ОБЯЗАТЕЛЬНО попробую эту… э-э… лунную технику. Папе будет так интересно узнать о новых духовных практиках Избранной. Особенно о части про «после третьего единорога». — Она подмигнула. Беатрис захихикала снова.

Дафна выглядела так, будто готова была провалиться сквозь мраморный пол. Я сидела, мечтая, чтобы фонтан, шуршащий брызгами воды неподалеку, внезапно извергнул меня в небытие. Хогард кашлянул — на этот раз явно прикрывая смех.

— Нам пора! — объявила Элоиза, вставая с грацией кошки, нашедшей горшок со сливками. — Уроки арфы. Или медитации. Кто их разберет? Доброго дня, Избранная! Успехов в… растворении проблем! — Они ушли, их смех, как колокольчики зла, звенел под сводами атриума.

Как только они скрылись, Дафна схватилась за голову.

— Лунная техника?! Бренность бытия?! МИРА! Ты с ума сошла?! Теперь она точно расскажет ВСЕМ, что Избранная объедается карамелью и несёт околесицу о просветлении через сахарную кому! Нас с тобой сожгут на костре из кондитерских книг! Или заставят чистить золотую пыль с котлов в «Сладком Роге» до скончания века!

Я уткнулась лицом в руки, но не могла сдержать смеха. Он прорывался сквозь пальцы — истеричный, нервный, но такой искренний.

— А что я должна была сказать, Даф?! Что мы тайком сбегали в город, как две школьницы, и нажрались сладкого до потери пульса?! «Священная карамель» звучала лучше!

— Звучало как диагноз! — застонала Дафна, но и она начала смеяться. — «Растворяешься в сахаре вместе с проблемами»… Ох, Мира, это гениально! Это надо выгравировать на твоём будущем саркофаге из карамели!

Мы хохотали, пока слезы не потекли по щекам, отпуская напряжение вчерашнего дня и сегодняшнего позора. Хогард подошёл, его лицо было бесстрастным, но карие, словно топлёная карамель, глаза смеялись.

— Я доложу, что леди Элоиза проявляет нездоровый интерес к… э-э… кондитерским изделиям мистического свойства, — сказал он мертвым тоном. — Возможно, ей тоже требуется… просветление? Через чистку котлов в прачечной?

Это добило нас. Мы с Дафной просто завыли от смеха, держась за животы. Солнечный атриум наполнился нашим дурашливым, очищающим хохотом. И пока мы хохотали, часть меня, холодная и бдительная, уже наблюдала со стороны. Она видела, как наш смех, такой громкий и свободный, притягивает взгляды. Как эхо от него ударяется о каменные своды и летит дальше, по коридорам, к ушам, которые не должны были слышать. Мы нарушали тишину, мы нарушали правила, мы были счастливы. А в этом замке это было самым опасным преступлением.

Да, Элоиза наверняка разнесет эту историю по всему замку. Да, Талания, когда узнает (а она узнает), устроит мне адскую лекцию о «достоинстве Избранной» и, возможно, лишит сладкого на месяц. Герцогиня поднимет бровь в немом вопросе. А герцог… В этот момент, смеясь до слез с Дафной и видя едва сдерживаемую усмешку Хогарда, мне было плевать.

Затишье перед бурей? Пусть так. Но это затишье мы провели, создав эпическую «Сахарную Скандалу». И если уж меня ждет буря за «лунные техники растворения», то пусть она приходит. Я встречу ее с липкими пальцами и идиотской улыбкой. И, возможно, спрятанным в рукаве карамельным единорогом — на черный день. Или для моментального растворения особо крупных проблем. Главное — не давать Дафне говорить. Никогда.

Наш смех, наконец, начал стихать, оставляя после себя приятную пустоту в голове и легкую боль в животе. Дафна, вытирая слезы, вздохнула:

— Ну все. Теперь я официально «просветленная» сахаром. Готова к нирване, или как там… раствориться. Главное — без проблем.

— Главное — чтобы Талания не решила, что «лунная техника» — это новая обязательная практика, — фыркнула я, ловя остаточную икру. — Представь: все жрицы жуют карамельных единорогов во время молитв. Священное чавканье.

Хогард, чья едва уловимая улыбка окончательно растаяла, как те самые единороги на солнце, мягко напомнил:

— Леди Мириам, пора возвращаться в покои. Хранитель Эрик должен сменить меня.

Я кивнула, и мы лениво собрали остатки нашего «просветляющего» пикника. Солнце все так же щедро лилось сквозь купол, фонтан все так же журчал, но беззаботность утра, хоть и исковерканная Элоизой, всё ещё витала в воздухе. Мы болтали о гвардейце, с которым у Дафны роман («и у которого руки, знающие толк не только в оружии, но и в… ну, вы понимаете!»), и о том, как бы нам выманить у повара рецепт тех самых песочных печений, что схомячили девушки.

— Может, тоже подарим ему носовой платок? — предложила я. — Только с вышитыми карамельными единорогами. Для солидарности.

— Гениально! — засмеялась Дафна. — «Священная кондитерская взятка»!

Мы уже подходили к арке, ведущей в наше крыло, когда тишину атриума разрезал резкий, металлический скрип сапог по мрамору. Не один, а несколько пар. Быстро, четко, не оставляя сомнений в цели.

Из тени колонн вышла небольшая группа. Двое стражников в полной парадной форме — латы блестели холодно, лица были бесстрастны. Во главе — старший паж герцога, мальчик лет тринадцати с таким надменным выражением лица, будто он лично управлял солнечной системой. Он нес маленький, но зловещий серебряный свиток с печатью герцога — черный ворон, сжимающий ключ. Я слишком хорошо знала, что это значит. Это так похоже на герцога — высокомерная официальность приглашения на неофициальную встречу…

Весь наш остаточный смех замер в горле, превратившись в ледяной ком. Дафна инстинктивно шагнула ко мне ближе. Хогард мгновенно переместился, встав чуть впереди и слева, его поза из расслабленной наблюдательности сменилась на готовность к щиту. Весь его вид кричал: «Щит».

Паж остановился перед нами, его высокомерный взгляд скользнул по Дафне, задержался на мне и, кажется, чуть смягчился от легкого пренебрежения — как к не особо важной, но обязательной детали пейзажа. Он развернул свиток с театральным щелчком.

— Леди Мириам, Избранная Рассвета, — его голосок звучал неестественно громко и формально в тишине атриума. — Его Светлость, Герцог Теревис Айстрид, повелевает о вашей немедленной явке в его кабинет. Безотлагательно.

Он сделал паузу, словно ожидая аплодисментов, потом добавил, уже менее официально, но не менее ледяным тоном:

— Вас ожидают. Сейчас же. Стража сопроводит.

Глава 10

Слова пажа упали в еще неутихший хохот. Он рассек его, как нож масло.

«Безотлагательно. Ожидают. Сейчас же», — эти слова никогда не сулили ничего хорошего.

Весь воздух разом вырвался у меня из легких. Я не почувствовала страха — сначала. Сначала было просто белое, оглушающее ничто. А потом холод. Холод, который пополз от кончиков пальцев к сердцу, сковывая его в ледяной комок. Элоиза. Проклятая Элоиза и ее болтливый язык! Она не просто разнесла сплетни — она доложила. И доложила быстро. О «карамельных медитациях»? О «растворении проблем»? Или… вспомнила что-то еще, что мы ляпнули в нашей смеховой истерии?

Я почувствовала, как рука Дафны судорожно сжала мою. Ее пальцы были ледяными. Я встретила взгляд Хогарда. Его ореховые глаза, еще недавно светившиеся скрытым смехом, теперь были темными и непроницаемыми, как гладь озера перед бурей. Ни осуждения, ни паники — только концентрация и холодная оценка угрозы. Он кивнул мне почти незаметно: «Идем. Я рядом».

Паж деловито дал указание:

— Леди Дафна, возвращайтесь в свои покои.

Дафна на секунду замялась.

— Мира… — ее голос дрожал. Я не обернулась. Не могла. Если бы обернулась и увидела ее испуганное лицо, я бы, наверное, побежала. Куда угодно. Прочь от этого холодного «сейчас же».

Вместо этого я слегка кивнула и, приложив максимальное усилие, спокойным тоном произнесла:

— Всё в порядке. Ступай.

Я перевела взгляд на пажа.

— Я готова, — прозвучал мой голос, странно тонкий и далекий в моих ушах. Я сделала шаг вперед, отрывая ноги от мрамора, который внезапно стал липким и ватным.

Паж брезгливо кивнул и развернулся на каблуках. Стража сомкнулась вокруг меня — не грубо, но не оставляя пространства для манёвра. Их присутствие было физическим давлением, напоминанием о власти, которую я только что так легкомысленно игнорировала за разговорами о руках и единорогах.

Хогард шел рядом, его шаг был бесшумным, но твердым. Он был островком чего-то знакомого в этом внезапно враждебном мире. Но даже его присутствие не могло разогнать ледяной ужас, сжимавший сердце. Скорее всего, Хогард понятия не имел, зачем меня ведут в этот кабинет. Наверное, он решил, что меня ждет всего лишь суровый выговор. Я же не кто-нибудь, а Дитя Богов. Избранная. И просто получу нагоняй. Сомневаюсь, что Хогард подозревает, насколько… ненормальны уроки герцога.

Мы шли по знакомым коридорам. Обычно их длина меня раздражала. Сейчас они пролетели мгновенно. Каждый поворот, каждая арка приближали к тяжелой дубовой двери в дальнем крыле замка. Двери в кабинет герцога.

Там, за этой дверью, не было места смеху. Не было места «священной карамели» или глупым оправданиям. Там был Теревис Айстрид. Человек, чье ледяное спокойствие было страшнее крика Талании. Человек, который считал «дисциплину» высшей добродетелью, а «своеволие» — грехом, требующим немедленного искоренения. Человек, чья «палка» никогда не была метафорой.

Мы остановились у двери, где уже стояли два королевских гвардейца. Паж кивнул нам и вместе с двумя его сопровождающими молча удалился. Я же смотрела им вслед невидящим взглядом.

— Мириам? — позвал сзади Хогард.

Только тогда я осознала две вещи. Во-первых, я застыла столбом посреди коридора, и это наверняка кажется ему странным. И во-вторых, он уже в который раз назвал меня по имени, а не Избранной.

Я знала, что должна его поправить, потому что мы находились в присутствии гвардейцев, но не могла. Я не хотела, и это пугало не меньше, чем то, что ждет меня в кабинете.

Сделав глубокий вдох, я сцепила руки в замок, расправила плечи и шагнула вперед.

Королевские гвардейцы поклонились при нашем приближении, избегая смотреть нам в глаза. Один из них отступил в сторону и начал открывать дверь.

Я зачем-то оглянулась на Хогарда. Понятия не имею почему.

— Я подожду здесь, — заверил он.

Я кивнула и опять повернулась вперед, заставляя себя переставлять ноги. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом отдавался в тишине роскошного кабинета.

Веселье кончилось. Катастрофа с карамельным единорогом только что переросла в нечто гораздо большее. Буря не просто приближалась. Она была здесь. И сейчас. И мне предстояло войти в ее самое сердце.

Войдя в кабинет, первым делом я заметила, что шторы задернуты. Приглушенный свет нескольких масляных ламп будто бы поглощался темными деревянными панелями и кожаной мебелью. Мой взгляд упал на большой письменный стол и на комод за ним, где стояли хрустальные бутылки разных размеров с янтарной жидкостью.

Затем я увидела его.

Герцог сидел в кресле, закинув ноги в сапогах на столик и держа бокал с выпивкой. Когда он уставился на меня глазами такими ледяными, что могли бы вызвать вьюгу на Саяновых Островах, у меня по спине пробежал холодок.

Все мои инстинкты кричали, что я должна бежать, поскольку бороться не смогу.

Дверь со щелчком захлопнулась за моей спиной, отчего я слегка подскочила. Я терпеть не могла такую реакцию и надеялась, что герцог ее не заметил, но, увидев его ухмылку, поняла, что мой испуг от него не укрылся.

Текучим движением, словно был без костей, Теревис поднялся с кресла.

— Мириам, ты так сильно меня расстроила.

Похолодев до кончиков пальцев и стараясь дышать размеренно, я смотрела, как он пьет из бокала. Я знала, что должна тщательно подбирать слова. Наказания это не отменит, но может смягчить.

— Простите, что расстроила вас. Я…

— А ты вообще знаешь, чем меня расстроила?

У меня одеревенели мышцы на плечах, и я метнула взгляд от герцога в угол кабинета, где у книжного шкафа стояли несколько тонких коричневатых прутьев. Их выломали из дерева, выросшего в Мёртвом лесу.

Я заставила себя вымолвить следующие слова, хотя они и прозвучали неискренне.

— Нет, но что бы это ни было, я виновата. Вы никогда не расстраиваетесь без причины.

Что было неправдой.

Случалось, что герцога расстраивала моя походка или то, как я режу еду за ужином. Я уверена, его может оскорбить даже количество моих вдохов в минуту.

— Ты права. Я не расстраиваюсь без причины, — согласился он. — Но на этот раз меня потрясло то, что мне сказали.

У меня перевернулся желудок, а на лбу выступил пот. Мысли метались в попытке определить, о чём именно он узнал и как «подстелить себе соломы» при неминуемом «падении».

Теревис шагнул ко мне, и все мои мышцы напряглись. Его движение было обманчиво неспешным, как у змеи перед броском. Он поставил бокал на стол. Клинк. Звук отозвался ледяной иглой в моем пересохшем горле.

Он остановился так близко, что я чувствовала холод, исходящий от него, смешанный со сладковатым запахом дорогого виски.

— Подними глаза, — негромко потребовал герцог.

Я подчинилась. Его холодные как лёд глаза ощупывали мое лицо, дюйм за дюймом, не упуская ничего, даже локона, который щекотал мне висок. Это изучение длилось целую вечность.

— С каждым разом, как я тебя вижу, ты становишься все красивее.

— Спасибо, ваша милость, — пробормотала я, стараясь не выдать отвращения. Я знала, что будет дальше.

Кончики его пальцев прижались к коже под моим подбородком. Он повернул мою голову налево, а потом направо.

— У тебя такие прекрасные глаза. — Он убрал пальцы и прижал один к моей нижней губе. — И такие красиво очерченные губы.

Его пальцы скользнули вниз по моей шее, едва касаясь кожи. Я сжала челюсти, чтобы не выдать своего отвращения.

— Большинство сочтут твое тело привлекательным.

Желчь поднялась в горле и расползлась по коже тысячей пауков. Только усилием воли я заставила себя стоять неподвижно.

— Как жаль… — он цокнул языком. — Что такая красота должна быть испорчена.

В самом деле жаль.

Я ничего не ответила и сосредоточилась на большой картине маслом, изображающей храмы и коленопреклоненных женщин в вуалях перед существом настолько ярким, что оно соперничало с луной. Айстрид провел пальцем по моей нижней губе и опустил руку.

— Ты так похожа на свою мать.

Я потрясенно уставилась на него. Он знал мою мать? Раньше он никогда об этом не говорил.

— Вы ее знали?

Он встретился со мной взглядом. Так трудно смотреть в эту ледяную пустоту.

— Да. Она была… особенной.

Все внутри меня замерло. Боль, страх, гнев — все отступило перед этим простым словом. Особенная. Он знал её. Причем знал не как историческую фигуру, а как живого человека. И он специально хранил эту информацию все эти годы, чтобы выложить её сейчас, как последний, самый изощренный удар. Не по телу, нет — по душе.

Я смотрела на него, и впервые в жизни в его ледяных глазах я увидела не просто жестокость, а нечто более страшное — личную, почти интимную неприязнь. Ко мне? К ней? К тому, что мы представляли?

Не успела я задать вопрос, как он продолжил:

— Ты считаешь себя милосердной, Мириам? — его голос был тихим, почти задумчивым, но каждый слог резал как нож. — Думаешь, что твой… порыв в Тронном зале был благородным? Желанием помочь?