- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Виктор Камень Проникатель. Ярославль, которого нет
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Распишитесь, господин Орлов. Вы свободны, пока… Единственное условие — не покидать Ярославль до особого распоряжения.
От этих слов я буквально физически почувствовал, как с моих плеч будто упала тяжкая ноша. Нашли чем напугать заядлого путешественника по магическим мирам.
Я выпрямился, расправил плечи и, вскинув подбородок, с горделивой улыбкой последовал за Степаном.
Мы вышли на улицу и, отойдя немного от участка, зашли в первое попавшееся уличное кафе. Сели за столик под тёмным тентом и сделали заказ.
— Спасибо, Степан Валерьевич, — смущённо выдавил я наконец, прервав затянувшуюся паузу. — Я, честно говоря… не ожидал, что Вы…
— Ярославль, Антон, город вовсе не такой простой, каким кажется. Здесь быстро учатся, — Степан отпил глоток. — Или исчезают. На моём веку, бывало, всяко, конечно… Но твоя история с одеждой… — он, широко улыбаясь, покачал головой.
— Слишком нелепо, чтобы быть вымыслом. Или гениально. Полиция решила, что первое. Пока.
Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и поднёс кружку с кофе к носу, сделав вид, что вдыхаю его аромат.
— Я… не хотел проблем.
— И тем не менее это у тебя хорошо получается, Антон, создавать себе проблемы. Да и не только себе… — Степан вздохнул. — Ладно. Забудем. Слушай. Время к обеду. Я сегодня как раз пригласил в гости свою соседку, Елену Дунаеву. Кажется, я тебе про неё уже рассказывал. Приходи. Пообедаем, поболтаем. Думаю, вам найдётся, о чём поговорить.
Я встрепенулся. Имя ничего мне не говорило. Но вот что-то в интонации Степана запустило в голове недавние воспоминания: мост, клубы пара, рыжие волосы на ветру.
Девушка с моста — соседка Степана? Вполне возможно. На фоне других странностей этого города это уже вовсе не казалось мне из ряда вон выходящим событием.
— Весьма признателен за приглашение, Степан. Я непременно буду, — пытаясь за словами благодарности скрыть охватившее меня волнение, я попрощался со Степаном и направился в «Царьград» …
Дом Степана оказался старинным особняком, перестроенным под аптеку с жилыми покоями во флигеле. В воздухе, несмотря на открытые окна, стоял постоянно менявший оттенки лёгкий запах лекарств, в который подмешивались то полынь, то мята, то пыль от старых фолиантов.
В гостиной, куда меня провели, царил мягкий полумрак. Свет от зажжённого камина и нескольких свечей в тяжёлых позолоченных подсвечниках играл на тёмных дубовых панелях, ярко отсвечивая на позолоченных рамах висевших на стенах картин.
Я присел на диванчик у камина рядом со Степаном и какое-то время просто молча слушал одну за другой его нескончаемые истории о забавных случаях из его врачебной практики.
Степан оказался прекрасным рассказчиком, и в другой раз я бы точно не смог долго противиться его заразительному смеху и уморительным историям, но не сегодня. Сегодня мои мысли всецело были поглощены другим. А точнее — другой…
— Кушать подано, — чинно произнёс появившийся в гостиной дворецкий и, поклонившись, степенно отворил перед нами двери. Не думал, что когда-то доведётся услышать эту забавную классическую театральную фразу вживую, а поэтому я улыбнулся и проследовал за Степаном в столовую.
Когда Елена вошла, как я ни готовил себя к этой встрече, сердце всё равно, нервно дрогнув, пропустило удар, и я, поперхнувшись, смущённо закашлялся.
Если вчера она выглядела отчаянной стремительной наездницей, без страха смотревшей в лицо опасности, то сегодня это уже была спокойная, исполненная достоинства, настоящая женщина из плоти и крови.
На ней было платье глубокого изумрудного цвета в тон её глазам, из тяжёлого, чуть поблёскивавшего шёлка. Корсет, охватывавший её стан, был отделан тончайшим чёрным кружевом, а пышная юбка, лежавшая волнами, при каждом её движении издавала едва слышный шелест.
Это была не одежда — это были её «доспехи». Идеально сидевшие, они подчёркивали её царственную осанку, и в то же время отстранённость, заставляя других держать дистанцию. И в этом великолепии Елена казалась мне недосягаемой «богиней», явившейся простому смертному.
— Ну всё. Капец тебе, Антонио. Доигрался в паровозики… — вырвал меня из нирваны Рифмоплёт.
Я вздрогнул и наконец заметил взгляд улыбавшегося Степана, направленный на меня.
— Елена. Это Антон Орлов, мой друг. Фабрикант из Москвы, — представил меня Степан.
— Антон, прошу любить и жаловать. Это Елена Дунаева, моя соседка, и к тому же, мой давний добрый друг.
Она кивнула, и её изумрудные глаза на секунду задержались на мне с едва уловимым интересом. В правой руке Елены блестел миниатюрный серебряный медальон на цепочке, и её длинные изящные пальцы, будто перебиравшие чётки, то и дело касались его, поглаживая гладкую поверхность.
Она уселась рядом со Степаном, оказавшись, к моему трепетному восторгу, прямо напротив меня.
За обедом, в первую очередь, благодаря стараниям радушного Степана, беседа текла плавно и размеренно.
Говорили обо всём понемногу: о городской жизни, медицине, архитектуре, науке. Я, очарованный её низким бархатным голосом, отвечал односложно, не желая какой-нибудь своей неловкой фразой, нарушить этот, такой волнительный для меня момент.
Когда речь зашла обо мне, я, следуя придуманной мной наспех легенде, и, стараясь не особо вдаваться в подробности, рассказал о своей небольшой кофейной фабрике в Москве. Занимаюсь обжаркой кофе, поставками. Планирую расширить бизнес, потому и приехал в Ярославль разведать обстановку.
В тот момент, когда я заговорил о Москве, я уловил едва заметную перемену в её взгляде. Настороженность исчезла, сменившись уже пониманием. Я не понимал истинную причину, но её отношение ко мне изменилось — взгляд стал более открытым и, как мне показалось, исчезло наконец спрятанное глубоко внутри недоверие.
Внезапно возникший в зале слуга бесшумно подошел к столу, и что-то тихо сказал Степану.
— Простите, господа, меня требуют в аптеке, срочный заказ, — Степан извинился и вышел.
Мы остались одни, и я, набравшись смелости, спросил:
— А вы, Елена? — неуверенно начал я.
— Простите, если лезу не в своё дело, но… Вчера на мосту. Эти жандармы, поезд, дым… Мне показалось... Мне трудно делать вид, будто с нами ничего не произошло.
Лицо Елены помрачнело. Я заметил, как побелели её пальцы, сжимавшие медальон…
— Мой отец, Прохор Иванович Дунаев…
Елена встала из-за стола, подошла к камину и замолчала. Она стояла вполоборота ко мне, продолжая нервно перебирать медальон. Через минуту, немного успокоившись, она продолжила:
— Отец стал для Князя Береста слишком большой угрозой. К тому же слишком много понимал в механизмах Князя, больше, чем тому было удобно. Потом отец исчез. Я не могу доказать, но знаю, что Князь захватил его и прячет где-то в своих темницах.
Она говорила сдержанно, но я почти физически почувствовал её боль. Подошёл к ней и посмотрел прямо в глаза — бездонные, полные отчаянной решимости и светившейся в них надежды.
И в этот момент во мне вдруг всё словно перевернулось. Я внезапно осознал, что больше не могу относиться к этому странному миру как к необычному приключению. Я по-прежнему почти ничего не понимал — ни про отца Елены, ни про Князя, ни про этот город. Но впервые с момента моего пробуждения здесь чужая беда оказалась для меня важнее собственного спасения.
Мы так и стояли с Еленой, безмолвно вглядываясь друг в друга, когда вернулся Степан. Бросив на нас короткий проницательный взгляд, он подошёл к столу:
— Ну что, господа? Не испить ли нам душепарки? Вкуснейшая, надо сказать, по секретному семейному рецепту делана. Елена? Антон? — Степан заговорщицки нас оглядел.
— Спасибо, Степан, в другой раз с удовольствием, но сейчас мне уже пора, — Елена попрощалась со Степаном и подошла ко мне.
Я, не в силах сдержаться, взял её руку. Елена вздрогнула. Её холодные, как лёд, пальцы задрожали в моей ладони.
— Я помогу Вам, Елена. Можете на меня рассчитывать, — тихо, но твёрдо и уверенно сказал я, глядя ей прямо в глаза.
Елена не ответила, лишь улыбнувшись, чуть заметно кивнула, но в этом коротком естественном движении было больше доверия, чем в любых словах.
Степан, на правах гостеприимного хозяина, взял Елену под руку, и они направились к выходу.
Я ещё несколько секунд неподвижно простоял, глядя на беззвучно закрывшуюся за ними дверь, всё ещё ощущая её холодные пальцы в своей руке.
Я не мог согреть её руки, как и не мог открыть эту застывшую дверь. Не мог броситься за ней, чтобы сказать что-то важное, переполнявшее меня сейчас и что я так и не решился сказать, когда она была рядом.
Мне вдруг стало так грустно и одиноко, как, наверное, ещё никогда в моей жизни не было. Я почти физически почувствовал страдания моей души и даже не предполагал раньше, что это может быть так больно. Я осознал, что во мне что-то изменилось. И что уже как раньше — больше не будет.
В этот момент мне стало непривычно легко и одновременно тревожно. Боль ушла. Она не исчезла. Она просто растворилась во мне и стала частью меня, моей сущности.
Я опустился на стул, взял со стола чашку с недопитым мной чаем и поймал себя на том, мои руки всё ещё дрожат. Напряжение ещё держало меня в своих цепких лапах и никак не хотело отпускать. Со мной такое было всегда, когда я до последнего избегал принимать последствия своих поступков, делая вид, что их просто не замечаю.
— Я помогу Вам, — я сказал это.
Не подумал, не пообещал себе — сказал вслух. И не кому-то, а именно ей. И сейчас эти слова уже жили отдельно от меня, как выпущенная стрела, которую уже невозможно вернуть, даже если бы очень захотелось.
— Антонио. Ты вообще понимаешь, во что сейчас встрял? — спросил Рифмоплёт.
Я усмехнулся. Похоже, не это сейчас было главным. Мысленно перейдя Рубикон, мне было уже всё равно, во что именно я встрял. Даже если бы и знал, это ничего не поменяло бы.
От этой явки с повинной и чистосердечного признания самому себе на душе сразу стало спокойнее.
Всё. Посуду помыли, мусор выкинули. Порядок навели. Теперь всё стояло по полочкам на положенных местах. И если это кому-то не нравится, это уже его проблема, не моя.
— Ну, Антоша. Сколько сказка ни сказывается, а волк всё равно в лес смотрит, — философски заметил Рифмоплёт.
— Волк — так волк. Лишь бы не мышь, — подумал я и, пожалуй, впервые за день улыбнулся.
Глава 7. Писатель, которого нет
Так и не дождавшись Степана, я вышел на улицу. Вдохнул полной грудью свежего воздуха. Эмоции настолько переполняли меня, что мне захотелось ими хоть с кем-нибудь поделиться. Поделиться с другими моим счастьем.
Наверное, мне даже хватило бы просто улыбок прохожих, провожавших меня понимающим взглядом. Хотелось по-мальчишечьи закричать:
— Смотрите, люди! Я влюбился!
— Мечтать не вредно, вредно орать средь бела дня в малознакомом городе, привлекая к себе излишнее внимание. — Своим грубым вмешательством Рифмоплёт мгновенно остановил мою эйфорическую атаку.
Теперь, когда осколки розовых очков, так спокойно и буднично раздавленных Рифмоплётом, валялись у моих ног, я заново взглянул на мир вокруг. Город встретил меня своей обычной, стабильно-комфортной атмосферой. Ни тебе дождя, ни ветра, ни солнечного неба. Мир нисколько не изменился. Просто теперь я воспринимал его как фон. Как сцену с непрерывно менявшимися декорациями. И на этой сцене была Она. Я физически ощущал на себе взгляд ее изумрудных глаз, и от этого становилось и легко, и тревожно одновременно…
«Я помогу вам». Эти слова снова и снова звучали в моей голове, но теперь уже не как красивая фраза, сказанная под влиянием момента. Это было действие. Поступок. Шаг.
Первый настоящий шаг, который в этом мире я сделал сам. Я перестал задавать себе вопросы. Шаг был сделан, и пути назад не было.
Ни о чем не жалея, я шел по этому равнодушному к моим переживаниям городу к своему будущему, не замечая улиц, не обращая внимания на людей, встречавших меня безучастным взглядом. Теперь это меня нисколько не беспокоило.
Я шел, погруженный в себя, интуитивно ориентируясь по сигналам своего внутреннего навигатора, и, когда до «Царьграда» оставалось уже рукой подать, я остановился.
Точнее, что-то заставило меня остановиться. Я осмотрелся вокруг. Не заметив ничего необычного, прислушался к своим ощущениям и сразу понял причину. Теперь, в неподвижном состоянии, я отчетливо чувствовал легкую вибрацию в кармане моего сюртука.
Я достал Проникатель и обомлел. Мало того, что он дрожал мелкой дрожью, как включенный на виброрежим телефон, так теперь он еще к тому же, подобно проблесковым маячкам на спецмашинах, вспыхивал ярким изумрудно-зеленым светом.
Взяв его в руку, я опять почувствовал похожий на разряд легкий укол, будто между моей кожей и кристаллом на миг замкнулась невидимая цепь. И, словно добившись наконец от меня нужного ответа, Проникатель прямо на моих глазах затих и перестал подавать признаки «жизни».
Я быстро убрал его обратно в карман и, подняв глаза, только сейчас обратил внимание на то, мимо чего, похоже, едва не прошел и что все это время находилось буквально у меня перед глазами.
Я стоял на уже немного знакомой мне Петровской улице перед небольшим, неказистым, не привлекавшим к себе внимания, одноэтажным каменным зданием.
Прямо передо мной, так низко, что, казалось, я мог бы запросто коснуться ее рукой, висела невзрачная деревянная вывеска — «Книжная лавка». Я шагнул на низенькое крыльцо, и рука сама потянулась к ручке.
Отворив незапертую дверь, я вошел внутрь и осмотрелся. Огромный вытянутый зал, совершенно не вязавшийся своими размерами с узкой дверью и крошечным окном на входе, вызвал у меня странные противоречивые ощущения.
Хаотично расставленные стеллажи, уходившие под самый потолок, перемежались мебельные шкафами, диванами, какими-то комодами. Все это освещалось неярким светом расставленных без всякой логики торшеров с едва просвечивавшими тканевыми абажурами.
И, конечно, книги. Они были везде: на стеллажах, в шкафах, даже на диванах.
— Кино… — двигатель прогресса. — Рифмоплёт назидательным голосом опять переврал цитату классика.
— А при чем тут кино, неуч?
Я уже собрался вступить в дискуссию, как до меня наконец дошло, что все это сильно походило на киношный павильон для съемок, куда свезли весь имевшийся антикварный реквизит, и декораторы наспех слепили книжную лавку из того, что было…
Потешаясь над этой бредовой версией, я бродил по узким проходам в этом беспорядочном нагромождении заваленных книгами предметов мебели, стараясь ничего не снести при этом. В абсолютной тишине мягкий свет от зеленых абажуров создавал таинственную интригующую атмосферу, а смесь запахов пыли, дерева и кожи ее усиливали.
Обойдя очередной стеллаж, я увидел вызывающе смотревшийся среди остального хаоса чужеродный островок порядка. Картинка буквально резанула по глазам своей постановочной правильностью.
Площадку с трех сторон окружали стеллажи, с легкой художественной небрежностью заставленные книгами. На шелковом ковре без единой случайной складки, ровно по центру светового пятна стояло низкое кожаное кресло. Перед ним — журнальный столик из красного дерева. Сзади над спинкой нависал высокий торшер, мягко подсвечивавший кожу, дерево и край стола. Идеальное место для рекламного фото старинного фешенебельного отеля. Не хватало лишь еще одного, самого важного предмета…
Я медленно, словно боясь разрушить собственную логику, опустил взгляд на еле освещенный журнальный столик… Я не вздрогнул и не вздохнул от разочарования. Старинная книга в кожаном переплете лежала себе спокойно с краю стола.
Я усмехнулся. Шутливое предположение на моих глазах материализовалось во вполне настоящую, как казалось отсюда, старинную книгу.
Немного все же озадаченный, я подошел к столику и, взяв её в руки, уселся в кресло. Я даже не попытался её открыть. Сейчас меня занимало другое.
Слишком много нестыковок, странных намеков, небрежная киношная показушность. Да и вообще огромный зал, впихнутый внутрь небольшого домика.
Интересно, кто он, этот талантливый режиссер и по совместительству — манипулятор, благодаря которому я оказался в этом кресле именно с этой книгой в руках?
Я застыл в позе мыслителя, не от неё отрывая взгляд. Мысли в бешеном танце закружили в голове, обрываясь на полуслове, оставаясь так и не досказанными. Ни одной даже микроскопической зацепки не находилось.
— Куй железо, не отходя от кассы. — Рифмоплёт был прав, как всегда. Подумать о таинственном режиссере еще будет время, а пока…
Я взял оказавшуюся необычно тяжелой книгу, удобно откинулся в кресле поближе к свету и начал читать.
На обложке, на фоне фантастических пейзажей, космических кораблей и непонятных механизмов шла жирная надпись: «ВЕРШИТЕЛИ». Великие архивариусы мультивселенной.
«Вершители» ... Слишком редкое и необычное слово тут же отозвалось в памяти. Я отчетливо вспомнил, где и при каких обстоятельствах я видел его совсем недавно.
Книга о Проникателе, которую я так бездарно профукал и которая, по сути, запустила цепочку событий, что и привели меня сюда, в Ярославль 1897 года. Древнейшая раса архивариусов. Я помнил, если не все, то многое из того, что тогда удалось прочитать. Вершители. Совершенные. Стронгеры. Проникатель. Война…
Я быстро пролистал страницы: рисунки, схемы, описания… Качество иллюстраций показалось мне не хуже современного, скорее даже намного лучше. Сердце в нетерпеливом предвкушении заколотилось быстрее, и мне захотелось тут же ее прочесть.
Я вскочил и чуть ли не бегом бросился к запримеченной ранее, похожей на прилавок деревянной стойке. За ней никого не оказалось, и, растерянно озираясь по сторонам, я вдруг осознал, что за все время пребывания в этой, уже казавшейся мне мистической, книжной лавке я не слышал ни одного постороннего звука.
Заметив наконец маленький колокольчик с ручкой, стоявший на стойке, я схватил его и нетерпеливо потряс. Легкий мелодичный звон прозвучал для меня спасительным набатом настоящего колокола. Я перестал звонить и прислушался…
Подождав с минуту в этой уже казавшейся мне зловещей тишине, я собрался было повторить свою нервную арию маленького колокольчика, как вдруг за тяжелой портьерой, прикрывавшей задник прилавка, раздался протяжный скрип открываемой двери. От неожиданности я вздрогнул и непроизвольно еще крепче прижал к себе книгу.
Дверь шумно хлопнула, и послышались тяжелые неторопливые шаги.
Наконец, словно театральный занавес после антракта, портьера медленно отъехала, и из полумрака, немного опустив голову, к прилавку вышел человек. Не поднимая головы, он не торопясь подошел к стойке, по-хозяйски оперся на нее обеими руками и только тогда выпрямился и посмотрел на меня.
— Чего изволите, сударь? — спросил он ровным, безразличным тоном. Его глаза изучающе смотрели на меня, не выражая никаких эмоций.
Его глаза…
Я хотел что-то сказать, но так и не смог выдавить из себя ни единого звука.
Я узнал этот взгляд, это лениво-пренебрежительное выражение лица. Еще тогда, на обложке книги, исчезнувшей в московском метро, оно меня поразило.
На меня смотрел Писатель. Живой. Автор, которого не существовало ни в одном поисковике моего мира, стоял передо мной за прилавком книжной лавки в Ярославле.
Глухой тяжелый звук выпавшей из безвольных пальцев книги вывел меня из оцепенения.
Я судорожно схватил книгу с пола и неловким движением, так что она опять чуть не упала, отряхнул с нее несуществующую пыль и потеющими пальцами достал из кармана смятую пачку банкнот.
Так и не решившись взглянуть на Писателя еще хоть раз, я, в полном замешательстве, скороговоркой выдавил из себя что-то невнятное про «неожиданно, так повезло, не ожидал встретить, спасибо» и быстро сунул ему в руки пять рублей. Даже не задумавшись, хватает ли денег, я пулей вылетел на улицу.
Свежий воздух и знакомый вид «Царьграда» меня немного успокоили. Я заметил небольшую кофейню на противоположной стороне улицы. Сейчас это было очень кстати. Перешел дорогу и, сделав еще буквально пару шагов, уселся за свободный столик. Заказав кофе, я невольно наткнулся глазами на загадочную книжную лавку. Теперь, когда я отчетливо мог видеть все здание целиком, я был уверен, что тот огромный зал, по которому я бродил еще несколько минут назад, физически не смог бы в нем уместиться. Ну разве что я стал жертвой оптического обмана, иллюзии…
Я задумался… В этот момент из лавки вышел Писатель. Он деловито запер дверь, осмотрелся и уверенной походкой начал удаляться в противоположную от меня сторону. И это совсем не походило ни на оптическую, ни на какую другую иллюзию.
Это была реальность, объяснить которую у меня пока не получалось. Я практически залпом выпил уже немного остывший кофе, надеясь хоть немного приободрить свой забуксовавший мыслительный процесс.
Но мысли упорно возвращались к Писателю. Я не мог принять версию о том, что мы оба оказались здесь случайно… Это уже было похоже на некую систему. Систему, которую кто-то контролирует. И, возможно, не только меня одного. Этот неожиданный вывод меня нисколько не успокоил, скорее наоборот…
Я взял книгу и за пару минут добрался до парадного входа «Царьграда», все это время пытаясь, если не остановить, то хотя бы притормозить нараставшую в моей голове панику.
Лысый писатель со странным, запоминающимся взглядом, не давал мне покоя. Этот, живший лишь в моем воспоминании, Эдвард Гофман реально существует. Я встретил его. И где? В мире, где я сам оказался лишь пару дней назад?
Встретив удивленный взгляд придверника, мне вдруг показалось, что свой последний вопрос я задал уже вслух, причем в довольно агрессивной форме.
Улыбнувшись ему в ответ, я быстро прошел в вестибюль и, не обращая внимания на застывшего в приветственном поклоне портье, уже бегом взлетел по лестнице и буквально ворвался в свой номер.
Я захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и глубоко вдохнул, пытаясь перевести дух. Немного отдышавшись, я прошел в спальню, открыл балкон, положил книгу на журнальный столик и с облегчением рухнул в кресло.
Посмотрел на ставшую уже привычной кровать, на которой я впервые ощутил себя в этом мире…
Елена, Степан, Князь. Теперь еще этот Писатель… Этот, казавшийся поначалу таким забавным и безобидным загадочный мир, бесцеремонно и грубо начал вмешиваться в мою жизнь, без разрешения вторгаясь в мое личное пространство. Но если со Степаном и Еленой было все понятно — они здесь просто жили, то с Писателем… Откуда он здесь взялся? Как он здесь вообще мог оказаться?
— Я всегда говорил, что ты наивный павлин, Антонио. Маленький самовлюбленный павлин. Ты думаешь, ты такой тут один-единственный, что ли, реально? — Судя по голосу, Рифмоплёт едва сдерживал свое раздражение.
Я достал из кармана Проникатель и положил его на книгу. Проникатель тут же ожил. Немного пожужжал, вибрируя, и заискрился, переливаясь мягким изумрудным светом. Проникатель… Об этом, правда твоя, Рифмоплёт, я в таком ключе еще не думал. И если эта гипотеза и не отвечала на вопрос «Зачем?», то на вопрос «Как?» ответ выглядел вполне логичным. Неправдоподобным, не единственно верным, но логичным и вполне возможным. Теперь, пожалуй, впервые за день, эта мысль не казалась больше издевкой. Если Проникатель привел сюда меня, то почему бы и не того Писателя тоже?
Мне захотелось вернуться в лавку и поговорить, расспросить его, выяснить, что он знает, почему он здесь. Кто он, наконец, такой? Человек?.. Или…
Эта мысль, хоть и пугающая, принесла некоторое облегчение. Появился план, пусть и наивный, но конкретный, простой и вполне исполнимый.
Вот теперь я был готов приступить к чтению. Чтобы хоть немного отвлечься от всех этих Проникателей, Писателей, невозможных гигантских залов, живущих внутри книжных лавок, хорошо было бы немного перекусить, и я, недолго думая, дернул за шнур звонка.
— Душепарки и пискунов, любезный.
Заметив, как изменился в лице подоспевший на мой вызов коридорный, я тут же исправился:
— И... попискунчиков, голубчик. Да, попискунчиков.
Услышав, уже где-то у выхода из номера, заразительный смех все-таки не сдержавшегося коридорного, я улыбнулся. Мое настроение явно улучшилось.
Ожидая заказ, я переоделся в полюбившийся мне просторный гостиничный халат. Вместе с комфортом вернулось и легкое ощущение контроля. Не полного, конечно — после встречи с Писателем об этом можно было пока только мечтать, — но достаточного, чтобы снова открыть книгу, а не бегать кругами по номеру с выпученными глазами.
Когда половой, доставивший поднос с волшебно пахнувшей душепаркой и корзинкой душистых, румяных мини-пирожков, ушел, я взял книгу и вышел на балкон. Устроился поудобнее в плетеном кресле.
Глоток горячей душепарки приятно обжег горло, плавно соскользнул в желудок. Я на минуту прикрыл глаза, прислушиваясь к так полюбившимся мне ощущениям от поистине волшебного воздействия напитка. Пирожки, радуя взгляд, ожидали своей участи. Тревожность улетучилась. Я был спокоен, как боги на Олимпе. Ну, почти…
