Полная версия:
Виктор Денисевич Кормчий
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Ну, было такое.
– Так вот, у этого ветеринара перед домом на цепи злющая сука, породистая, все конкурсы выиграла, медалями увешана от моськи до хвоста, по-моему, алабай.
– Видал её, – вспоминая, мямлил Серафим, – знатная зверюга!
– Жаловался мне ветеринар, что для вязки никого из достойных кобелей к себе не подпускает. Рвёт всех. Измучился бедолага с ней. Никто ей так и не глянул ся. Ну, подлечили, значит, Сармата – укольчик ему впрыснули, ухо промыли, и мы с ним отбыли к себе на остров. Напомню: в сентябре дело было. В октябре пёс мой пропал. С неделю его не было. Всё, думал, сгинул помощник. Наверняка приняли за волка и кто-нибудь из охотников в хмельном угаре его пристрелил. Обошёл, значит, весь остров в надежде найти тушку и придать земле. Напрасно лазал по буеракам. Дней через семь явился, да не пришёл, а еле приполз. Изголодался, осунулся, мокрый и облезлый, даже в будку забраться сил не было. Я, конечно, обрадовался родной душе, супчика ему куриного налил в миску. Встать на лапы он уже не мог, полакал лёжа чуток и спать. Я его в старое одеяло укутал. Суток двое он не шевелился, думал, издохнет, а на третьи – вскочил, загавкал.
– Оголодал, поди, – расплылся в улыбке Серафим.
– Наелся и давай в танцах рыть ямы по острову. Никогда таким довольным его не видел.
– И где тут любовь, – не выдержал Комбат, – обычная собачья история.
– Погоди, дослушай. Пару недель назад звонит мне тот ветеринар. Случилось ЧП. Его любимица четверых щенков принесла, да все не в её масть: чернявые и какие-то остромордые, дворняги, значит. Он, естественно, на Сармата валит, паскудой моего любимца обзывает. Породу её, знатную, мол, мой мальчик подпортил. Мне счёт намеревался астрономический выставить…
– И.
– Отбрехался я, конечно. Сказал, что Сармата хозяева тогда ещё, в сентябре, в город забрали и нет его на острове. А сам размышлять стал: октябрь, холодрыга, вода уже градусов десять, а то и ниже, ширина Волги тут около двух километров, да и течение безумное. Попробуй – переплыви её, снесёт километров на двадцать, а то и дальше. И ради чего? Или КОГО, – выделил он осипшим голосом, – можно предпринять подобное губительное для организма мероприятие? Шансов выжить-то не много. Что это, если не любофф?
Все задумались, вяло ковыряя вилками, восхищаясь в душе собачьими чувствами.
– Думаю, выражу общее мнение, – одобрительно подытожил Опричник, – перебить такую историю невозможно. Приз однозначно достаётся хранителю нашего спокойствия – Степанычу.
– А про островную нечисть свежие байки имеются? – вяло поинтересовался Серафим.
– Не далее как вчера приключилась история.
– Погоди, – встрял Комбат. – Давай ещё по одной пропустим. Настойка хорошо пошла.
– Дельная мысль, – поддержал Опричник.
Жахнули без закуски… тепло накатило как прилив океана.
– Продрал я, значит, глаза после Новогодней ночи, – робко заговорил Леший, – и выбрался из берлоги на берег осмотреть владения. – Его голос окреп. – Чудес на острове много, но такого я не видал никогда… Метрах в пятистах от меня, ближе к другому берегу соседнего острова, на повороте, большущая промоина. Водовороты там и течение дурное. На льду метрах в ста от берега у края промоины сидит рыбак в серо-коричневом бушлате. Я про себя подумал: «Вот, безмозглый дурень, судьбу испытывает и жизнь ему не дорога». Но чую, что-то не то. – Он медленно окинул жуликоватым взглядом с прищуром участников застолья, выдержал театральную паузу и бодро продолжил историю. – Всё окрестное вороньё слетелось, лёд аж чёрный вокруг от сотен птиц, и расселись они как-то странно: полукругом вокруг рыбака и орут истошно, но ближе десяти метров к нему не подходят. Я ужо решил, что утопленник всплыл на Новый год и ледок под ним затвердел. Думаю, пора в МЧС звонить, пусть вызволяют бедолагу.
– Какой ты говорливый сегодня, – удивлённо поцокал Комбат, – раньше лишнее слово и клещами не вытащишь.
– Целебный элексир надавил на печень, – гоготнул Ангел.
– Короче, присмотрелся повнимательнее: ан нет, шевелится рыбачок – то плечами подёргает, то голову в меховой шапке склонит. Не иначе как… кикимор развлекается! Вырядился, значит, под утопленника и хулиганит. То-то вороньё к нему приближаться боится. Ну, думаю – надо ж его, родимого, рассмотреть! А то столько раз, гадёныш, снасти мне путал, пугал неопытных рыбаков в округе, а уж бабёнки от его шалостей долго в себя приходили. Глянул ещё разок – кикимор мой чуток в размере подрос, будто привстал. Помчался я в избу за треногой и оптикой. У меня специальная труба для наблюдений имеется. Выставил треногу, приладил аппарат, навёл фокус. Какие версии будут у честной компании? – задорно обратился Леший к слушателям.
– Неужто рассмотрел нечистого? – удивился Ангел.
– Бобёр выбрался на лёд погреться, – вбросил свежую версию Комбат.
– Не томи, нам ещё важный вопрос решить надо, – устало заметил Опричник.
– Ладно, не буду ваши мозги патокой конопатить… У промоины сидел белохвостый орлан: распушил холку, расправил крылья и трапезничал крупной рыбиной. Его подруга сидела рядом и терпеливо ждала своей очереди. Потом и она подключилась к пиршеству, когда дружок насытился.
– Вот вам и меховая шапка в бушлате, вот вам и кикимор! – заливисто рассмеялся Ангел.
– Прекрасная история, тебя можно слушать часами, – одобрил глава застолья. – За шикарную байку презентую тебе из личных запасов коробку гаванских сигар.
– Есть и стихи, – скромно заметил Леший, скребя взглядом брусчатый пол, – меня прям в Новогоднюю ночь аж до слёз пробило.
– Читай, – одобрительно буркнул Комбат, – если не долго. – Ты ж чай не поэму накропал?
Леший приосанился на своём троне, зажмурился, погружаясь в затуманенные настойкой недра памяти, и вдохновенно излил нагим островитянам свои Новогодние прозрения:
– Бывают души с крыльями и без,Бывают чёрными они порою,Бывают ангелы, упавшие с небес.Бывает, входит в рай прощённый бес,Путям господним нет числа и строю.Я сам, прожив десятки лет,Иду не самой праведной тропою.Я обречён – как воин и поэт,Кровоточу истерзанной душою.– Браво! Прошу аплодисменты, – захлопал наш предводитель.
– Прошибает! – восхищённо отметил Комбат.
– Могу продолжить?
– Скажи лучше, где завтра встанем на щуку в затоне: на отмели у травы, ближе к берегу; вдоль камышей – там поглубже; или полезем на ямы? Что наш штатный щукавед думает?
– Щука, что сука – свой природный цикл имеет. Время пришло, она в ямы скатилась. Там и брать надо.
– Решено, – подытожил Опричник. – Завтра в шесть стартуем.
– Я приберусь, – громогласно заявил Ангел.
– Всем отдыхать. Посуду позже уберём. Да, шампанское у кого?
– Ящик у нас, – отозвался Борис.
– Берите по бутылке на нос и одну запасную на посвящение.
– Не маловато ли?
– Пяток, думаю, хватит.
Разомлевшие после баньки и застолья мы с Борисом завались спать в протопленной комнате вокруг буржуйки. «Завтра посвящение! Как всё будет?» Заливистые серенады храпа с соседней лежанки, сопровождаемые красочными видениями ритуала, быстро убаюкали и меня.
Посвящение
Утром морозец усилился. Разрывая тьму слепящими глаза фарами, мимо нас промчались два снегохода и понеслись по целине к лесу на дальнюю оконечность острова, по форме напоминающего упитанный месяц.
Взревев моторами, мы с Комбатом, тоже на снегоходах, припустились за ними по проложенному тракту. Проехав «райские врата» между двумя двухсотлетними раскидистыми соснами, покатили вдоль кромки леса, не углубляясь в припорошенные снегом буреломы. Добрались до тайного убежища Лешего, он его то дальней дачей, то отшельническим скитом называл (глубокая землянка с печным обогревом на отшибе леса, сверху закиданная хворостом). Сбавили обороты и медленно покатили по тропе, выходящей к заливу. На берегу нас ждали компаньоны, активно разбирая рыбацкие снасти в свете фонарей.
– Лёд хороший, сантиметров пятнадцать будет, – заорал из темноты Серафим после пробного бурения.
– С транспортом на лёд не выезжаем, для безопасности, – учтиво просвещал меня Опричник. – База тут на берегу, дальше по льду пёхом.
– Шампанское на лёд берём?
– Да. С рассветом приступим к ритуалам. Комбат, – крикнул он. – Подсвети спуск.
Луч фары вырвал из серой мглы спуск к водоёму и копошащуюся на льду фигуру Серафима.
– Весь донный ландшафт в этом затоне мы изучили эхолотами ещё летом, где ямы знаем, – пояснил Комбат.
– Рядом встанем? – уточнил я.
– На льду держись от меня метрах в десяти. Бури и ставь снасти.
– Все донки берём?
– Да. Если почувствуешь под ногами «мягкий» лёд – обходи, могут быть небольшие промоины, затянутые свежим ледком.
Опричник, насверлив дюжину лунок в стороне от нас, быстро управился со своим сектором охоты и оперативно соорудил стол из припасённого куска фанеры и льда, добытого при бурении. Зачерпнув кружкой воды из лунки, он залил её в котелок, который водрузил над голубоватым пламенем походной горелки. Восемь яиц из картонной упаковки булькнули в ледяную воду котелка.
– Минут через десять рассвет. Подтягивайтесь к столу, – раскатисто по просторам залива разлетелось приглашение.
Из рыбаков, помимо шеф-повара, я первым оказался у походной жаровни.
– По сложившейся традиции, – поучал меня Опричник, – будет четыре тоста и четыре смены блюд. Все по авторским рецептам. – Склонившись, он аккуратно увеличил пламя горелки и извлёк из походного туеска две банки. – Ресторанные гурманы в качестве изысканной закуски предпочитают перепелиные яйца и икру осетровых рыб. Мы же вкрутую варим яйца местных островных несушек, которые нам заботливо заготовил Леший. Для него это солидное подспорье, а нам – отсутствие мороки с транспортировкой столь хрупкого груза.
С ухмылкой, посматривая в котелок с закипавшей водой, Опричник, с явным удовольствием, завершал моё гастрономическое просвещение.
– Половинки из белка заполняем чёрной икрой – и вуаля, первое блюдо готово. Желтки не едим, они нужны для ритуала. Из напитков предпочитаем игристое «Новый Светъ» или просекко брют.
– Как быть: я шипучее вино не пью?
– С водкой или вискарём на лёд не выходим. Табу. У нас добровольно-принудительная демократия. Я тут прокурор, судья, а при необходимости – и палач. Могу прописать наказание розгами.
– О как! – удивлённо выдохнул я. – Широта полномочий впечатляет.
– У себя дома закапать в глаза из пипетки имеешь право любой напиток, хоть самогон. Прошу не отлынивать и всех взять бокалы. Держим кучно. – Он торжественно посмотрел на каждого, давая понять важность момента. – Ангел наш, – по-отечески, нежно обратился Опричник к Серафиму, – ты нынче разливаешь нам счастье!
– Исполню.
– Потрудись уж.
Свет скользнул по заиндевелым макушкам деревьев и растёкся по ледяным просторам. Хлопок освобождённой из плена пробки прозвучал как торжественный выстрел пушки с бастиона Петропавловской крепости. Счастье плескалось и искрилось в гранёных хрустальных фужерах минувшей советской эпохи.
– С Новым годом! Ура! Ура! Ура-а-а! – раскатисто покатилось по льду озорное эхо, вырвавшееся из четырёх глоток.
Береговой камыш, припорошенный снегом, заботливо поглотил звук, чтобы он не тревожил пушистые ветки соснового леса.
– Не спеши, – удержал меня за локоть Опричник, – смотри на Серафима, как правильно подходить к снаряду. Начинённую половинку яйца он переворачивает и на язык кладёт икрой, смакует, слегка придавливает нёбом и ловит ручейки радостных ощущений, разжёвывает и только потом заливает пузырями. «Брютальная» терпкость напитка идеально дополняет солоноватую жирность белка. Делай как он…
Повторив этот несложный трюк, плотным куриным белком я прижал к языку солоноватые рыбьи яйца, отхлебнул из фужера и… застыл, пытаясь справиться с оторопью от изысканной вкусовой гармонии. Слов не было. Мои распахнутые глаза говорили о новых эмоциях.
– Хорошо? Хорошо? – допытывался Опричник.
– Да, – только и смог произнести я.
– А будет ещё лучше! Смена блюд под второй тост. Никому не расходиться. Сейчас приготовлю закусь по фирменному рецепту Бориса, мы так её и прозвали – комбатский бутерброд или полковничий погон.
Из пластикового короба Опричник извлёк четыре галетных печенья, смазал тонкими слоями сливочного масла и красной икры, выложенной по краям дорожками. По центру печенюх аккуратно пустил дорожку из чёрной икры.
– Можно, конечно, извратиться и детально следовать названию блюда. Для этого вместо чёрной дорожки на «погоне» нужно разместить три горки севрюжьей икры. Сверкают они как звёзды на полковничьих погонах!
Красно-чёрные бутерброды красовались на белой тарелке на фоне заснеженных просторов водоёма. Я в восхищении взирал на изысканный минимализм праздничного застолья. «Пожалуй, украду у них идею торжества и использую в одном из сценариев.»
– Тут тоже своя технология употребления, – продолжал поучать Опричник. – Бутерброд не переворачивай, половинку откусывай и уже во рту проводи сальтомортале, чтобы по пути не растерять ни единой икринки. И не дремать! Запиваешь пузырящимся концентратом счастья. Все готовы? – он строго осмотрел команду. – За фарт и рыбацкую удачу! – фужеры звякнули. – Прошу шёпотом, чтобы не спугнуть, троекратное: ура, ура, ура-а-а!
Тихое эхо докатилось до ближайших кустов и растревожило мохнатое одеяние веток. В скрипучей тишине осыпающегося инея, сладко причмокивая, мы опустошили фужеры.
– Перекур. Всем проверить снасти. Минут через тридцать подходите. Пока солнце на подъёме, проведём ритуал, – скомандовал предводитель.
Все разбрелись по своим угодьям, окученным рыбацкими снастями. На пятой лунке Комбат напрягся, скинул варежки и медленно потянул лесу вверх, выуживая добычу. Прихватив её в жерле лунки за жабры, он вытащил щуку на лёд.
– Первая на сегодня, – торжественно продемонстрировал он увесистый, зубастый улов.
Воодушевлённые успехом друга, мы с Ангелом бодренько обежали свои снасти. Пусто. Постояли рядом с ними, гипнотизируя на поклёвки и упрашивая удачу снизойти до нас.
– До вечера и мы свою добычу обязательно ухватим, – подбадривал меня Серафим.
– Ждём-с, – сосредоточенно отбоярился я от навязчивого рыбацкого оптимизма.
Потоптавшись на месте, я старательно растёр пальцами смёрзшиеся ресницы. Пощипывая нос и щёки, вальсируя по ледяным просторам, прогуливался ветерок.
Удочка дрогну ла… Вскоре первая добытая мной щука трепыхалась в мешке.
– Всё готово, прошу к столу, – с лёгкой позёмкой долетел голос предводителя.
Глаз вновь радовался яркому виду сочной закуски. На белой тарелке лежали разрезанные вдоль половинки четырёх небольших грунтовых огурчиков. Каждая из половинок густо, с горкой, выложена красной или чёрной икрой.
– Жахнем пятую? – уточнил Ангел.
– Для того и прихватили. Доставай. А скажи-ка, мил человек, – обратился наш вожак уже ко мне, – как ты руководишь творческим процессом? Это ж, наверное, посложнее, чем командовать дивизией?
– Не думал над этим.
– У вас и устава нет, и присяги, и помирать никого за Родину не заставишь. Как ты духовно окормляешь коллектив и добиваешься исполнения своих замыслов?
Я насупился, вспоминая приёмы воздействия на единомышленников.
– То кнут, то пряник, иногда интеллектуальную дыбу использую, когда простых слов недостаточно.
– Прекрасный ответ! Значит, старорусских канонов придерживаешься: кнут, пряник, дыба. Это ж фактически инструментарий опричнины. Мне это близко. Коль необузданных актёров окормлять получается, будешь откликаться в нашем узком кругу на Кормчего! И знай, это имя дано тебе не просто так. Когда-то придётся взвалить на себя бремя рулевого.
Хлопок пробки известил мир о наречённом.
– За Кормчего! – Мелодичный хрустальный звон разнёсся по затону. – И обязательно под огурчик с чёрной икоркой! – торжественно напутствовал Опричник.
– Бла-го-ле-пи-е! – пожёвывая, протяжно урчал Серафим, широко раскинув руки и наслаждаясь простором.
– Ты должен знать, – загадочно шепнул Опричник, – здесь, на острове, мы не просто христиане, верующие в единого бога, мы – чуть-чуть язычники! Веруем в природу-мать и разные её проявления. Добычу берём – сколько будет дадено, но не больше, чем нужно. Живность без потребности не губим, и без браконьерских замашек. Сети, перемёты и динамит не используем. Если одобряешь такую веру – ты приживёшься в нашем кругу.
– Одобряю… Спасибо.
– Ну что ж, в разгар зимы, по традиции, мы приносим подношение солнцу. Возьми желтки – символ жизни и солнца и пробей пешнёй корку льда в лунке. Обрати внимание – ритуальная лунка в стороне от остальных и без снасти. Не поганим её даже помыслами о добыче.
Прочистив жерло лунки от льдинок шумовкой, я выпрямился, ожидая последующих наставлений.
– Не спеша, опусти желтки в волжские воды. Теперь, все вместе, как хромированный идол на «Площади Славы», возносим руки к небесам.
– Из желтка, из верхней части, солнце светлое явилось, – вдохновенно басил Опричник. – Из желтка, из верхней части, солнце светлое явилось, – вторили ему три взволнованных мужских голоса. – Из белка, из верхней части, ясный месяц появился.
– Это из рун, – тихо шепнул Комбат.
– Из белка, из верхней части, ясный месяц появился.
– Теперь, хором:
– Прими, Ярило, наши дары! Благодарим за свет и за жизнь! Благодарим за Кормчего!
Чистый звук соприкоснувшихся фужеров повис в морозном воздухе и, плавно покачиваясь, поплыл по просторам. Сочная мякоть огурца и лопнувших на языке крупных икринок форели, приправленная пузырящимся счастьем, потрясла меня. Онемев в восхищении, я сосредоточился на переливах вкуса и медленно ворошил языком пустые оболочки икринок, плотно прижимая их к нёбу.
– Благодарю, – только и смог выдавить я.
– Рыбалка продолжается, – напутствовал Опричник, – подходите позже, заварю травяной сбор Лешего – сплошные эндемики, согревает прекрасно и силы восстанавливает отменно.
Через час аромат настоянного чая неудержимо заполнял лёгкие, разгоняя сгустившуюся на морозе кровь. Нежно обволакивая мозг, он вызвал деятельную эйфорию. Усталость моментально улетучилась, глаза зажглись. Вновь хотелось двигаться, насверлить лунок и совершить рыбацкий подвиг, удивив соратников отменной добычей. Оперативно завершив чаепитие, все разбрелись по своим угодьям, пасти удачу.
К вечеру улов увеличился до семи щук на четверых, ветер усилился, позёмка закружилась в метель и быстро «съела» тусклый свет угасающего дня. В потёмках мы возвращались домой. Ангел на своём снегоходе прокладывал трассу, поглаживая лучом фары запорошенную низину. Опричник мчался за ним. Комбат уверенно держался за резвыми первопроходцами, намереваясь первым проскочить «райские врата» и выбраться на целинный простор. От усталости онемели плечи. Сомкнув на секунду веки, я вновь погрузился в ранее виденную сказку, запечатлённую на холсте… Хрустящее затишье природы перед стужей. Ледяной ужас сковал подвижные воды речушки. Отражения неба и деревьев вмёрзли в загустевшую водную гладь. Закатный небосвод горел искрящимся многоцветием, подобно северному сиянию. Деревья стояли хрупки и прозрачны. Всё замерло… Встрепенувшись, вернулся в реальность, прибавил газу и почти нагнал Комбата перед вратами левее накатанного пути. На миг пеленой затянуло глаза, меня тряхнуло. Передняя лыжа надломилась. Снегоход встал на дыбы, задрав корму к небу. Как в замедленной сьёмке, рассекая сгустившийся воздух, торпедой, я летел вперёд, пытаясь рукой защитить лицо.
Часть вторая
Метод
На лугу…
Прикрыв усталые веки, Элла тяжело опустилась на стул рядом с кроватью. Её ровный голос заполнил больничную палату:
– Пока ты не с нами, я буду называть тебя… Кормчий. Так нарекли тебя друзья. Мы будем знакомиться с тобой. Представь: мы лежим на ковре из клевера и одуванчиков, над нами синь неба, лиловые дали и коромысло сияющей радуги. Мы давно знаем друг друга. Это чувство появилось у меня прошлой зимой, когда впервые, мимолётно, я увидела твои васильковые глаза. Поглощённый беседой с давним другом, ты не обратил на меня никакого внимания, а я не спала всю ночь и молила Бога о ещё одной, пусть даже совсем короткой, встрече с тобой, сама не знаю зачем. Терпеливо ждала тебя весной, надеялась на встречу летом, ждала всю тоскливую осень. Ждала. И она случилась в кафе «Комод» в первый день Нового года.
Ладонью правой руки она медленно провела над его забинтованной головой, ощутив неживой, будто тефлоновый холод. Пергаментный цвет лица пациента выдавал близость роковой черты. Шумно выдохнув, Элла улыбнулась своему отражению в окне.
– Вытащу! – заверила она отражение. – Мне разрешили…
Коснувшись пальцев его руки, медленно раскачиваясь, она всматривалась в только ей известную пустоту.
– Я призываю дух целительства и прошу разрешить мне провести свет исцеления через повреждённые клетки, сосуды и ткани. Пусть живительный луч, пройдя через меня, исцелит разрушенное. Благодарю!
Тишина давила на уши тоннами рыхлой ваты. Тусклые отблески стеклянных плафонов жались к потолочному светильнику. Волосы Эллы, собранные в тугой пучок на затылке, стянутый гребнем, мешали ей расслабится и излить молчаливому собеседнику сокровенное. Избавившись от гребня, она встряхнула пышной шевелюрой роскошных волос и после продолжительной паузы осторожно заговорила.
– За короткий период, меньше месяца, мне были посланы трое совершенно разных мужчин. С одним из них я встречаюсь по утрам в Струковском парке, когда выгуливаю пса. Мы обмениваемся улыбками и молчаливыми приветствиями, иногда раскланиваемся. Частенько он кладёт в мой почтовый ящик свои новые стихи, полные нежности. Я знаю, что ужасно нравлюсь ему. Он буквально пожирает меня глазами, но близостью боится разрушить свою хрупкую оболочку творца. Для него я не женщина, а эфемерная муза, объект поклонения. Но без утренней искры его страстного взгляда, если мы вдруг разминулись на прогулке или в непогоду мой упрямый Тенгри отказался выходить из дома, – день мне не мил и тонет в непролазной рутине. Я чахну.
Она неторопливо разглядывала заснеженную даль, приправленную искрами огоньков в окнах домов. Чернильный вечер нёс тоску одиночества. Спешить домой было незачем.
– Другой – высокий, крупный мужчина с благообразными чертами лица обиженного ребёнка напористо пытался завоевать меня. Он покорял своей щедростью, внимательностью, готовностью угодить моим прихотям, а их, поверь, было немало. Рестораны, дорогие отели, круизы – всё, о чём может мечтать женщина, он швырнул к моим ногам. Я позволяла баловать себя и на год утонула в липкой роскоши. Он – виртуоз тревожности и гениальный скептик: всегда и всем недоволен. Каждый свой шаг тщательно вымерял, сомневался, советовался, выискивая оптимальный вариант, и… всё равно бездействовал, страдая и мучаясь от собственной нерешительности. Даже расставание с давно не любимой женой заняло у него четверть века с вовлечением в этот мутный омут родственников, адвокатов, нотариусов, друзей и даже бывших подруг и любовниц. Их он «пытал» изощрённо, с пристрастием. Не у всех хватало терпения в сто первый раз выслушивать плач Ярославны о трудностях расставания с недвижимым имуществом, о кончине чувств. Безусловно, его лучшая роль в жизни – роль унылого говна. В ней он бесподобен! Себя же он готов превратить в коврик, о который я вытираю ноги, – лишь бы оказаться в моей спальне.
Резкий выдох гулко отразился от стен палаты, растворившись в закатном солнечном луче, на миг заглянувшем в неё. Тишина сгустилась в ожидании завершения исповеди.
– И ты – такой… нескладный и… и ослепительный, реальный и недосягаемый, желанный и отталкивающий. Рядом с тобой я таю, но сердце кровоточит в предчувствии неизбежного расставания. Каждый миг с тобой – бесценен! – Она сжала в своей ладони его руку. – Я знаю, ты слышишь. Зову тебя: Ко-о-рмчий, вернись! Кормчий, вернись! Завтра приду опять. Жди меня и не спеши за… черту. Там я бессильна.
Сдерживая слёзы, быстрыми шагами она покинула реанимационный блок. Выбежав во двор клиники, Элла замерла, подняла лицо к звёздному небу и прошептала:
– Господи, помоги!
Тёплый свет гигантских лампад прилёг на холмы, на каждый цветок, на каждую травинку безбрежного луга. Я рассеянно брёл, вдыхая ароматы сочного разнотравья, иногда наклоняясь и поглаживая плотный травяной ковёр. Долго шёл вдоль извилистой реки-переплюйки шириной не более пяти метров, пока не уткнулся в длинную очередь. Мрачные люди укоризненно взирали на меня и угрюмо молчали. Унылая очередь двигалась медленно: каждый счастливчик, дошедший до речушки, выхватывал из неё заветный чемодан или дорожную сумку и быстро удалялся. Только теперь я увидел, что по реке плыло несметное количество чемоданов. Река, как транспортировочная лента гигантского аэропорта, перемещала чьи-то пожитки. Рутинность зрелища завораживала. Застыв соляным столбом, я долго смотрел, как безупречно точно каждый стоялец выуживал именно свой чемодан или саквояж. Попытался расспросить удачливых ловцов, но они меня не понимали, испуганно отстранялись, как от чумного. Расстроенный, я удалился от неприветливой очереди и взобрался на соседний холм повыше. С него-то и узрел бесконечность человеческой очереди и «чемоданной» реки. Они сливались у подножия покорённой возвышенности.
