Виктор Денисевич Кормчий

Побег

За окном вьюжило. Хмурое утро тоскливо завывало разыгравшейся ночью метелью. Вторя ей, тихо ныла голова. Бесноватые пляски снежинок лишали покоя. Вяло шатаясь от окна к камину, я ощущал, как силы медленно покидают меня. В изнеможении рухнул на подушки дивана. Волна жара обожгла разбитое тело, лень окончательно сковала его. Вспоминать минувшее не было сил. Остаток дня прошёл в хаотичных сборах и попытках уместить весь зимний гардероб в дорожный саквояж.

Вечером я сидел один в купе поезда, не снимая пальто, обхватив голову руками. Знобило. Утомлённый декабрьскими театральными потрясениями и мучительным расставанием с Надей, я где-то зацепил хворь. «Она необыкновенная, и к тому же надёжный друг, но… ей трудно понять мои творческие метания и хаос, который я сею вне киностудии и театра. – Пытаясь подавить навязчивую икоту, отхлебнул минеральной воды. – Удивительно, как она помнит даже обиды, причинённые ей ненароком. Прочь, прочь в одиночество. Вон из столицы. Подальше от людей… В глушь, на заповедный остров, где ждёт желанный покой».

Платформа, с редкими фонарями, ускоряясь, плавно отплыла в темноту ночи. Вагон покачивался, я медленно погружался в дрёму, голова клонилась к столу. В засыпающем сознании вспыхнула виденная ранее картина. Широкие лиловые полосы уходящего дождевого фронта сменялись тревожными дымчато-оранжевыми. Первый солнечный луч, коснувшийся крыши, стёк с неё пламенеющими языками. Сгустки света застряли в ветвях кипариса, передавая пульсирующее мерцание. Свет рассыпался на множество отдельных искрящихся точек. Контуры кипариса растворились. Передо мной уже не освещённое дерево, а пламя гигантской свечи. Запредельная красота и мощь. Слепнешь – и прозреваешь для новой действительности… которая обрушилась на меня властным женским голосом.

– Вот где прячется мой единственный путешественник!

Веко правого глаза задёргалось. Дверь распахнулась, в купе ввалилась плотная и бойкая проводница в фирменном берете.

– Я один в поезде? – не поднимая головы, уточнил я.

– Это вряд ли. Но в этом вагоне – вы точно один. Кто ж в новогоднюю ночь шастает по заснеженным просторам?

И только тут до меня дошло: «Новогоднюю ночь я проведу в одиночестве под тусклой луной, под стук колёс и в обнимку с „Хеннеси“. Хороша компашка!» Сумбур в мыслях, ломота в теле и мандарины прилагались к праздничному набору.

Вечер провёл в купе, сидя за столом, изредка поглядывая в зеркало двери на понурого компаньона, мерцающего сединой висков. Его юбилейный год заканчивался бездарно…

– Надобно проводить горемыку. Ты же не против?

Не глядя на часы, накатившую полночь ощутил всем своим воспалённым естеством. Высокую, под сорок, температуру уже который час давил коньячными градусами и сладким горячим чаем – мой патентованный способ борьбы с недомоганием. Тяжёлые капли пота свисали с ресниц, медленно стекая по щекам на лиловый шарф, укутавший шею. Я поднял стакан:

– Покойся с миром, год минувший! – и глянул в зеркало на интеллигентно-щетинистую физиономию попутчика с растрёпанной шевелюрой. – А тебе, мил человек, – успокоения, здравия и любви! – и опрокинул в себя содержимое гранёного стакана.

В растревоженную болезнью голову с алкогольными парами вползло столько гадких мыслей, что пришлось гнать их как шелудивых псов, а они настойчиво мчались за поездом по бездорожью, мелькая в лунном свете, и периодически нагоняли состав, когда он притормаживал на заснеженных полустанках.

Стальным узорам округлых пролётов железнодорожного моста через Волгу под Сызранью я обрадовался, надеясь на скорое завершение бессонной хмельной ночи. Перед мостом случился главный поединок наступающего утра: простуда на бледном коне в сверкающих латах устремилась в атаку, но была повержена остававшимся на донышке французским нектаром. Глоток снадобья обжигающим ручейком пробежал по гортани и целебными парами прочистил мозг. Затуманенный взгляд сфокусировался на мистическом пейзаже за окном. Река в свете прожекторов, блеснув запорошенными ледяными просторами, словно мембрана, отфильтровала кровь и мысли.

Ночные кошмары пенились у береговой кромки как нечистоты… На левый берег Волги я въезжал трезвым и просветлённым.

Встреча

Сизое новогоднее утро. Гигантский нефритовый фаллос стеклянного здания железнодорожного вокзала Самары надвигался из тьмы за мостом через приток Волги. На перроне свежий скрипучий снег. В голове ясность. Я – дома. Нестерпимо захотелось прогуляться по городу, наслаждаясь обезлюдевшими площадями, тишиной и ароматами отгремевшего праздника. Стойкий запах перегара, оливье и сгоревших петард витал в морозном воздухе. Новорождённый год, томимый похмельной жаждой, такой же бесприютный, как я, брёл за мной по пустынным улицам в сторону Самарской площади. В удалении мелькнул силуэт стального исполина, взывающего к небесам вскинутыми вверх руками. Дверь в соседнее кафе с нелепым названием «Комод» отворилась. Сладко вдыхая морозный воздух и лениво потягиваясь, из него вышли счастливые люди.

«Хочу туда, где живёт счастье! К тому же я голоден. Пора завтракать». – Следуя за судьбой, я занял освободившийся столик. Вокруг оживлённо беседовали. Сделав заказ, прикрыл глаза и вытянул под столом озябшие ноги. Сознание безмятежно дрейфовало между явью и сном.

– Доброе утро! С Новым годом!

Я медленно приоткрыл глаза.

– Вы позволите двум замёрзшим барышням присесть?

– Ну, конечно.

– Холодно ужасно и хочется чего-нибудь горячего.

– Присаживайтесь, – я оперативно освободил стул, занятый саквояжем.

– Татьяна, – сверкнула глазами болтливая красотка и, указав на молчаливую спутницу в белом песцовом полушубке, с придыханием представила её, – моя волшебная подруга Элла.

– Кирилл. Вам кофе или по бокалу просекко за знакомство?

– А вы угадали. Я только с самолёта – и сразу к подруге.

– Путешествуете?

– Вернулась с Бали. Чудесный остров! Новый год встретила на высоте десять тысяч метров. Ох, дали жару, но… салон не спалили и буянили умеренно.

– Обошлось без эксцессов?

– Так. Пара «тагилов» немного перебрали, но их быстро усмирили.

– Я тоже бодро провёл ночь. Один в поезде, даже проводницу видел только при посадке.

Общение вальяжно текло под звон бокалов и кофейных чашек. Рассеянно слушая болтовню Татьяны, я с интересом рассматривал её спутницу, тонкие черты лица которой удивительно гармонировали с тёмными локонами её причёски и выразительными движениями рук.

– Как считаешь, – обратилась Татьяна к подруге, – нашего спасителя пригласим на вечеринку?

– Пожалуй, да.

– Тогда ждём вас сегодня к семи.

– У меня на вечер.

– Отказ не принимается. Вот адрес. – Она быстро написала его на салфетке алой подводкой для губ.

Благодарно склонив голову, принял протянутый мне пропуск в рай.

Элла заметила мой цепкий взгляд. Её светло-серые глаза наполнились торжеством и… необъяснимым страхом, когда Татьяна, взглянув на часы, суетливо засобиралась. Волна дрожи покатилась по моему позвоночнику, затопив онемевший затылок. Руки дрожали. Так подкрадывается. Бокал медленно поставил на стол. Нахлынувшее благоговение списал на недавнее недомогание. Приободрившись, клятвенно заверил дам:

– Непременно буду.

Придавленный оглуплением и абсолютно счастливый, я рассеянно бродил по промёрзшим улицам моей юности. Минувшая эпоха ещё жила в Струковском парке и таилась за каждым зданием в округе. Гранитный фасад дома предводителя самарского дворянства, а впоследствии Дворец счастливой пионерии города Куйбышева, разбудил воспоминания… о поединках. В здании шли нескончаемые шахматные баталии, в роскошном соседнем особняке в стиле модерн я сражался с мудрёными субстанциями в колбах за знание химии. В старом парке схлестнулся с лихими ребятами, промышлявшими примитивным разбоем. Неподалёку, в краснокирпичном купеческом особняке, бился за благосклонность юных женских сердец. Да было ли всё это? Неужели столь важные события выбиты на скрижалях только моей памяти? Или она вновь подсовывает мне миражи?

Созерцая изменившийся город, я дошёл до пересечения улиц Гагарина и Революционной. Тёплая встреча с сестрой и её мужем Борисом, контрастный душ и бритьё физиономии со следами похмелья, тёмно-синий твидовый пиджак и свежая бордовая сорочка превратили попутчика, мелькнувшего в зеркале купе поезда, в элегантного кавалера с замашками Дон Жуана.

Ровно в семь вечера прибыл к дому по улице Степана Разина. Бутылка «Метаксы» и элегантный букет роз цвета эротической мудрости быстро перекочевали на праздничный стол. Хозяйка, лукаво прищурившись, представила меня собравшимся гостям как матёрого путешественника и своего спасителя. Элла, в обнимку с диванными подушками, сидела в стороне от компании, пристально наблюдая за мной. Через час всё смешалось. Тосты… Возлияния… Пожелания… Тосты… Танцы… Тосты под танцы. «Надо остыть». Разгорячённый, накинув пальто, я вышел на запорошённую снегом террасу с роскошным ночным видом на освещённую набережную Волги. Позади чуть скрипнула дверь, и, кутаясь в шаль, на мороз вышла Элла. Путаясь в рукавах, я судорожно скинул пальто и, укутав её, прижал к себе. С минуту мы молчали, наслаждаясь блаженным теплом друг друга.

– Не отпущу, – прошептал я.

– Очень на это надеюсь, – она запрокинула голову, глядя мне прямо в глаза.

– Праздник не утомил?

– Ужасно.

– А давай незаметно исчезнем.

– Хорошо.

– Твоя подруга не обидится?

– Она мудрая.

– Тогда ты первая, я – следом.

Минут через семь мы, одурманенные свободой и прелюдией настигающего нас цунами, бежали по заснеженному переулку. Гулкими ударами сердце норовило разорвать грудь, пульс зашкаливал. Крепко держась за руки, пересекли городскую площадь и притормозили у многоэтажки на Ульяновском спуске.

– Нам сюда, – не задумываясь, Элла поменяла маршрут побега.

Запыхавшись, мы ввалились в тёплый подъезд. Разогретые бегом и желанием, запустили катапульту лифта, вознёсшего в небеса сплетённые в объятиях тела. Перед квартирой она тихо предупредила:

– Тебе предстоит познакомиться… Там, за дверью – сорок килограммов моего счастья!

Опешив от неожиданной преграды, я усмехнулся. «Для мужика мелковат. Подросток?»

– И как зовут… столь весомое счастье?

– Тенгри.

Огромный белый пёс встречал нас в просторной прихожей. Он не прыгал, не вилял хвостом, не проявлял какой-либо радости, ткнулся влажным носом в руку хозяйки и целиком сосредоточился на мне. Чуть приоткрыв пасть и высунув язык, он принюхался, склонив голову, просканировал меня умным взглядом и деловито прошествовал на свой персидский ковёр в зале, всем видом демонстрируя, что я не конкурент его царственному положению в этом доме. Не меряясь с ним достоинствами и без претензий на трон, я осторожно прошмыгнул в спальню хозяйки. Минуты через три появилась Элла в шёлковом белом халате с крупными чёрными иероглифами. Прикрыв дверь и неторопливо сбросив с себя невесомое японское одеяние, она растворилась в сумерках приглушённого света одиноко горящей свечи.

– Только прошу: никаких комплексов, сдерживающих фантазии! Считай, что они испарились. Согласен?

Я не ответил, утробно рыча.

Белёсый рассвет заглянул в окна спальни. Мы лежали в обнимку, счастье таилось в уголках губ и в складках простыни. Неясные звуки выдернули меня из омута сна. Кто-то настойчиво царапал дверь. «Барабашка наведался, ревнует хозяйку», – посетила тревожная мысль. Нежный стон пробуждающейся женщины, прикорнувшей рядом, вернул меня в реальность.

– Тенгри хочет гулять, – шёпотом сообщила она, не расплескав дремотного состояния. – Выйду с ним минут на десять. А ты поваляйся, рано ещё, – и, выскользнув из постели, накинула халат.

– Мне тоже пора. Нужно переодеться в рыбацкую амуницию и к двенадцати быть у речного вокзала.

– Вы на снегоходах?

– Волга ещё не встала, много промоин. Нас забросят на остров на катере на воздушной подушке.

Полоснув взглядом, Элла безапелляционно заявила:

– Не стоит тебе ехать.

Удивлённо посмотрев на неё, я перестал застёгивать пуговицы рубашки. Склонив голову, сощурил глаза и ехидно зыркнул.

– Расшифруй!

– Почему – пока не понимаю, но точно не нужно!

– Пропущу посвящение – это важный ритуал в рыбацком сообществе.

– Можешь отменить?

– Нет.

– Перенести?

– Подведу друзей.

– Вы надолго на остров? – озабоченно спросила она.

– Как пойдёт, если будет клёв, то дней пять-семь, не дольше.

– Зимой, неделю на острове! Обалдели!

– Вернусь – сразу позвоню.

– Печень посадишь! – взмолилась она.

– Не волнуйся, у нас с этим строго.

– Знаю я вашу мужскую строгость!

– Водку и самогон точно не берём.

– Значит, на вискарь налегать будете.

– Не нагнетай. Ты удивишься – едем с шампанским.

У входной двери, опустив руку в карман куртки, я спохватился.

– Да, чуть не забыл. У меня есть для тебя подарок. Кстати, это работа моей дочери. У неё своя ювелирная линия, – и положил бордовую коробочку с тиснёной сургучной печатью на прикроватный столик.

– Спасибо!

– Потом посмотришь.

Она порывисто прижалась ко мне, но тут же отстранилась.

– Боюсь… не скоро встретимся.

– Почему же?

Ответ повис в тишине. Мы простились. Комок невысказанных чувств подкатил к горлу. Спазм крепко ухватил гортань и ещё долго мешал рыбацким сборам.

Остров

В полдень у речного вокзала я жал руки любителям зимнего экстрима – трём соратникам по экспедиции. Щурясь на ярком солнце, грузный крепыш в добротном овчинном тулупе и унтах кивнул идеально лысой головой, крепко стиснув мне руку.

– Зови меня Опричник.

– День добрый!

– Бориса, а в нашем кругу Комбата, ты знаешь, а это наша светлая головушка – Ангел, – представил он долговязого мужчину с мясистым лицом, усеянным крупными веснушками.

Быстро погрузились. Позади катера взревел гигантский пропеллер, взбесив рой снежинок, которые неистово бились о лёд, взмывали ввысь, закручиваясь, пикировали вниз и скользили по льду, оставляя рыхлый след за летящим болидом. Нагрянувший перед Новым годом морозец, сковав льдом, усмирил Волгу, но местами встречались промоины, которые мы старательно объезжали.

Осыпанный свежим снегом остров искрился, салютуя каждому солнечному лучу, прорвавшемуся через пелену рыхлых облаков. Нас встретил свирепый лай. Огромный чёрный кобель, услыхав шум, лениво потягиваясь, выбрался из будки на крутом берегу. Увидев наглецов, подъезжавших к его владениям, пёс остервенело бросился к обледенелым понтонам на защиту охраняемой территории. Узнав островитян, он сменил хриплый лай на нежные поскуливания, активно демонстрировал радость, тыкался мордой в прибывших и мешал им разгружать катер. Получив порцию чаевых за проявленную бдительность в виде сардельки, страж радостно удалился в свою будку.

На берегу, строго взирая с местного Эвереста, нас ждал… Леший – егерь-охранник, который круглогодично жил в покосившемся домишке, по крышу вросшем в землю. Как и его жилище, за долгие годы он тоже врос в полюбившийся клочок суши и царствовал на нём в отсутствие других обитателей. В наспех наброшенном на плечи коротком, изрядно потёртом тулупе, в трусах до колен и почти истлевших валенках на босу ногу он ехидно посматривал на копошащихся внизу хозяев. Разжившись у них свежим табаком и упаковкой мороженых шпикачек, он благодушно балагурил, приглашая прибывших в свои хоромы отведать рагу из косули.

– Охота была знатная! – густо басил он. – Почти месяц караулил их, подкармливал и приманивал, – щурясь на свету и поглаживая окладистую бороду, моментально обросшую инеем, докладывал главный хранитель имущества прибывших домовладельцев.

Мы знали, что огнестрельного оружия у него нет (принципиально не пользуется со времён тяжёлого ранения в живот, полученного в одной из горячих точек), а значит проявил настоящее охотничье мастерство, выследил и приблизился к осторожным и шустрым косулям на выстрел из арбалета и, как в древности, сразил добычу стрелой. Он – местная легенда, уже лет десять стережёт покой острова: усмиряет заблудших робинзонов в летний сезон, договаривается с местной нечистью и ведёт учёт краснокнижных птиц. Свою военную пенсию отдаёт младшему сыну на погашение ипотеки и живёт на скромные донаты от восьми семей этого поселения. И он счастлив как никто в подлунном Мире! Когда подолгу гостей не видит, при встрече обходительно поинтересуется: «Как здоровье? Что в миру? Вождь прежний?» Получив утвердительный ответ, удаляется в сторожку, где самые важные аксессуары – русская печь, спутниковая антенна на крыше и игровая приставка. Хозяйство у него скромное, но хлопотное: верный пёс Сармат, пяток кур, петух, кролики и десяток кошек с котятами. В морозы вся живность обитает у него в доме – Ноев ковчег на заснеженных русских просторах! Славится Леший знанием щучьей натуры и умением изловить этих изворотливых тварей в любое время года. Знатоки нахваливают его настойки на местных экзотических травах и байки, коих он знает множество.

– Вечером растопим баньку, часам к пяти подгребай.

– Зачем понадобился?

– Совет держать будем.

– Закусь брать?

– Главное, свежие байки прихвати, – пригласил Лешего вожак нашей группы.

Заиндевелая щетина на лице островного хранителя треснула довольной улыбкой. Крупные зубы, прокуренные махоркой, тускло сверкнули. Пританцовывая, в обнимку с добычей, он удалился в покосившуюся избу.

Все разбрелись по своим изрядно промёрзшим домам. Наскоро перекусив консервами, мы с Борисом принялись рубить обледенелые чурбаки заготовленных по осени дров. Махая по очереди колуном, прогрелись до копчиков, а часа через три и тепло от «буржуйки» расползлось по дому ленью и уютом. Сморило обоих. Присели на диван, не скинув фуфайки, и моментально отрубились… Резкий стук в дверь сотряс горницу.

– Дрыхните, суслики? – рявкнул Серафим, скидывая ушанку с рыжей шевелюры.

– Буйный ты больно.

– Опричник созывает всех в баню.

– Мы-то почто нужны?

– Завтрашний поход обсудим.

– Дел по хозяйству полно.

– Хватайте мыльно-рыльные принадлежности и айда.

– Минут через пятнадцать причапаем, – нехотя отозвался Борис, продирая глаза и складывая в холщовую сумку припасённые банные пожитки.

Вооружившись двумя лопатами, мы с ним шустро разметали сугробы, проложив дорожку к русским термам. На ощупь разделись в тёмной прихожей внушительного сруба на покатом берегу Волги и, замотанные в полотенца, ввалились в освещённую, просторную комнату с охотничьими трофеями, развешанными по стенам. Стол накрыт, но… где все? Удалённый ухающий гул раскалённой печи раскрыл тайну. Нас ждала жаровня и чистилище.

– Как принято у вас располагаться в парной на лавках: головой на юг или на север? – решил уточнить я местные парильные нравы.

– Милок, – нежно разъяснил мне азы физики Опричник, стрельнув взглядом из-под войлочной шапки в форме будёновки, – в правильной русской бане магнитное поле Земли не работает: восток сливается с западом, север растворяется в юге, всё сплавляется и всё едино. Ложись как удобно!

Следуя за холщовыми рукавицами, два дубовых мотылька обдували меня жаром, словно из преисподней, не разу не коснувшись крылами.

– Минута финишного спурта, – изрёк банный кудесник, – крепись.

Превратившись в молоты кузнечного пресса, мотыльки обрушили на мою раскалённую тушку всю нежность карающей десницы и безжалостно, с оттяжкой, втаптывали в деревянный настил. Терпел без поскуливаний и просьб о снисхождении. Пошатываясь, выбрался из бани и вдохнул морозный воздух свободы в надежде на передышку. Холодовая экзекуция настигла и тут. Чертыхаясь, под неусыпным оком Опричника, нырнул в сугроб. Ледяные иглы пронзили плоть.

– Б…ть!

Остервенело, растирая опалённое тело пригоршнями свежего снега, я уловил живительные ручейки блаженства, растекавшиеся по организму.

После пяти заходов в парную, истязаний веником, вдыханий ядрёных паров тёртого хрена и растираний тела снегом вожак смилостивился и дал команду рассаживаться за столом. Напротив него на стул с высокой резной спинкой водрузил распаренное тело Леший. Борис, в прошлом военный, местные звали его Комбатом, огненный Серафим, он же в узком кругу островитян просто Ангел, и я – разместились на широких скамьях вдоль стола.

– По сложившейся традиции, после семейных застолий Новый год отмечаем на льду, – лился над столом бархатный голос Опричника, – а сегодня – вечер историй.

– И подарок будет? – поинтересовался Ангел.

– За лучшую байку – приз из ирландских погребов. – Для всеобщего обозрения на стол из сумки перекочевала бутылка виски. – Так же по традиции, тему спича предлагает гость. Ему и слово.

Сидящие за столом уставились на меня. Расслабленный паром и хлёсткими вениками, я немного опешил, вяло почесал затылок и, чтобы выиграть несколько секунд, начал с личной истории.

– Так уж случилось, что за пару недель до Нового года я расстался со своей подругой… а вчера, едва ступив на самарскую землю, вновь влюбился. Даже не влюбился, а именно втюрился как… как… школяр, по самые гланды! Раньше в подобных шалостях замечен был лишь в юности. Сейчас очень консервативен в сердечных делах. Что это? Похоть? Страсть? Любовь? Да и есть ли она… в животном мире?

– О как! – воскликнул наш предводитель, – подобная мысль за этим столом не обсуждалась. Предлагаю её тщательно обглодать.

– Одобрямс, – вальяжно потянувшись, выразил свою позицию Комбат.

– Тема звучит так: есть ли любовь в животном мире? Прошу высказываться. Серафим, может с тебя начнём?

– Почему? Я не ходок.

– Ты в селе долго жил, деревенскую жизнь ещё помнишь?

– Думаю, что надо послушать того, кто слился с природой, – Серафим качнул головой в сторону Лешего.

– Что скажешь, – обратился к Лешему Опричник, – есть в загашнике истории о любви, которых мы не знаем?

Распаренный Лешачок блаженно улыбнулся, собрав на лбу в гармошку крупные морщины, по-старчески крякнул, но уверенным голосом предложил первый тост:

– За встречу у Христа за пазухой, именно тут на острове! Пробуйте, непременно, мою настойку под горячую закуску, а не магазинное пойло, – и элегантно опрокинул в рот содержимое рюмки. – Профессор Преображенский, – елейно продолжал он гастрономическую тему, хитро сощурив глаз, – знал толк в русской кухне, поэтому со второй рекомендую не затягивать и, вдогонку, закусить солёным грибочком. Грузди удались в этом году на славу, – раскатисто нахваливал он грибы из принесённой кадушки.

– Давай ближе к теме, – притормозил Комбат, – а то после третьей дискуссия будет… неубедительной.

– Есть у меня наблюдашка, а уж живёт ли там любофф – решать вам. Помнишь, в сентябре минувшего года, – обратился Леший к Серафиму, – Сармат прихрамывал и ухо у него нагноилось, возили его на твоём катере к ветеринару, что на левой стороне Волги, на турбазе. Ты нас днём доставил и только к вечеру забрал.