Веселиса Артефакт

Стоять было невыносимо. Не от страха, а от нарастающей, всепоглощающей усталости. Каждая мысль требовала усилий, каждое движение отзывалось в мышцах глухим сопротивлением. Веки наливались свинцом, дыхание становилось поверхностным. Мост манил пройти по нему, но от одного взгляда на прогнившие доски её клонило в сон. Она вернулась в дом, села на кровать, укрылась ветошью, напоминающей когда-то одеяло. Вопросы лезли в голову: где я? кто я? зачем? Но они тут же растворялись, не находя зацепок в пустоте. Сознание скользило по гладкой, безразличной поверхности, пока не провалилось в тяжёлую, безвидную дремоту.

***

Сначала было ощущение падения в густой, вязкий туман. А потом реальность сменилась до боли знакомой обстановкой — оперативная штаб-квартира, длинный линолеумный коридор, дверь в конце. Она шла по нему, неся папку с отчётом. Она знала: от него зависит всё. Но с каждым шагом пол становился мягче, воздух гуще, шаги тяжелее. Двери не приближались. Стены медленно сдвигались. Она пыталась ускориться, но тело двигалось как в желе.

— Надо успеть, — прошептала она, но голос не родился.

Она наконец добралась до массивной дубовой двери. Ручка была холодной. Она повернула её — дверь не поддалась. Сквозь матовое стекло виднелись тени. «Рубашка с галстуком», её босс, другие. Они разговаривали, жевали капсулы, изучали документы. Она начала стучать. Ладонью. Кулаком. Плечом.

Удары были беззвучными, будто ватными. Никто не обернулся.

Она прильнула к стеклу. И в этот момент «рубашка с галстуком» поднял голову. Его глаза были пустыми. Он смотрел сквозь неё и медленно, с абсолютным безразличием, покачал головой.

Твои действия не имеют значения. Ты не имеешь значения.

Папка выскользнула из рук. Листы превращались в пепел, не долетая до пола.

Лорелей вырвало из сна с такой силой, что она села на кровати, хватая ртом воздух. Но это был не страх. Это было ощущение тотального, выматывающего истощения. Будто она не спала, а разгружала вагоны всю ночь. Комната осталась прежней: трещины в стенах, серый свет, давящая тишина. Ничего не изменилось. И от этого становилось ещё безнадёжнее.

В углу, где тени сгущались, стояла фигура. Высокая, неестественно худая, закутанная в длинный, пыльного цвета плащ, сливавшийся со стенами. Капюшон скрывал лицо, и из его глубины виднелось лишь одно — тёмный, беззубый, бесконечно зевающий рот. Он не издавал ни звука. Просто стоял и смотрел.

Первым порывом было вскочить, закричать. Но тело отказалось подчиняться. По спине пробежали мурашки — не от страха, а от странного, леденящего ощущения, будто из неё медленно вытягивают не энергию, а саму возможность желать. Мысль о сопротивлении приходила и тут же растворялась в этом вакууме.

Зачем? Он просто стоит. Бороться утомительно.

Они смотрели друг на друга. В комнате стало холоднее. Воздух приобрёл вкус старой пыли и пергамента. Она попыталась вспомнить, кто она, но имена, лица, события уплывали, как дым. Единственное, что оставалось ясным, — это всепоглощающая, сладкая и ядовитая усталость. Глаза сами собой начали закрываться.

Фигура пошевелилась. Это не был шаг. Это было плавное, почти незаметное смещение, будто её очертания расплылись и собрались снова, на полдюйма ближе. Движение было настолько медленным, что казалось игрой света. Но Лорелей это почувствовала. Ощущение опустошения усилилось. Дыхание стало поверхностным. Ей захотелось только одного — лечь, свернуться калачиком и закрыть глаза. Может, если она уснёт, этот зритель уйдёт.

Она медленно откинулась на подушку, не сводя с него глаз. Веки смыкались против воли. Последнее, что она увидела, — как фигура в плаще, не сделав ни шага, стала чуть более чёткой. Она не уходила. Она начинала свой дозор.

***

Сон был прерывистым, серым. Обрывки лиц, незаконченные фразы, ощущение, будто она бежит по песку, который засасывает её с каждым шагом. Ни ужаса, ни паники. Лишь глубокая, безысходная тоска.

Когда она снова открыла глаза, в комнате никого не было. Альп исчез. Но ощущение его присутствия висело в воздухе, как тяжёлый, несвежий запах. И ощущение полной, выхолощенной опустошённости осталось с ней. Она провела рукой по лицу. Кожа была холодной и липкой.

Девушка хотела пить, но протянуть руку, обхватить пальцами грязную кружку, встать и налить воды из крана — всё это казалось слишком сложным. Какая разница? — прошептал в её сознании тихий, безразличный голос, который она уже не могла отличить от своего. Мост ведёт в никуда. Дом — тоже. Всё бессмысленно. Просто лежи.

Она закрыла глаза. Она не спала. Она просто существовала.

Просыпаться было больно. Не физически, а метафизически. Каждое возвращение из небытия ощущалось как насилие. Лорелей лежала на спине и смотрела в потолок. Мысль о еде вызывала лёгкую тошноту, мысль о воде — смутную обязанность. Она выполнила её, поднявшись и сделав несколько глотков прямо из крана. Потом снова рухнула на койку.

Она пыталась зацепиться за обрывки того первого кошмара — коридор, папка, пустой взгляд. Но воспоминания ускользали. Оставалось лишь тяжёлое, гулкое эхо унижения. И всё сильнее — тихий, настойчивый шёпот в самой глубине сознания, который она уже начала принимать за свои собственные мысли.

Зачем напрягаться? Никто не ждёт. Здесь, по крайней мере, тихо.

Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от давящего света. Сон был единственным убежищем. Даже если это убежище с призраками.

На этот раз погружение было иным. Не падением в бездну, а мягким укутыванием. Её сознание плавно перетекало, как камера, наезжающая на другую реальность.

Сначала появились запахи. Сладковатый аромат свежесрезанной травы, смешанный с дымком от камина. Пахло осенью, но тёплой, уютной, золотой. Потом — звуки. Тихий смех где-то вдалеке. Успокаивающее потрескивание поленьев. Скрип качелей на ветру.

Она стояла на пороге дома. Не коробки, а настоящего. Двухэтажного, с светящимися окнами, из которых лился тёплый, жёлтый свет, разгоняющий сумерки. Рядом рос старый, могучий дуб, и на его толстой ветви висели те самые качели.

— Мама, смотри!

Лорелей обернулась. По зелёной лужайке к ней бежала маленькая девочка, лет пяти. Тёмные, пушистые волосы, растрёпанные ветром, ярко-розовые щёки и бездонные карие глаза, сияющие восторгом. В руке она сжимала одуванчик, превратившийся в пушистый шар.

— Я его не сдувала! Держи! — девочка протянула ей цветок.

Лорелей автоматически протянула руку. Пальцы коснулись прохладного стебелька. Ощущение было настолько реальным, тактильным, живым, что у неё перехватило дыхание. Что-то тёплое и огромное подкатило к горлу. Внутри, глубоко под рёбрами, отозвалось странное, тягучее покалывание, похожее на эхо биения второго, тихого сердца. Она не обратила на это внимания, сосредоточившись на ребёнке.

— Спасибо, солнышко, — услышала она свой собственный голос, ласковый и спокойный, какой она никогда не слышала.

Она подняла взгляд. На крыльце стоял мужчина. Высокий, крепкий, в простой рабочей рубашке с закатанными рукавами. Его лицо было добрым, уставшим и счастливым. Он смотрел на них с той нежной улыбкой, которая бывает только у людей, нашедших своё место в мире.

— Ужин почти готов, — сказал он, и его голос был тёплым мёдом. — Иди мой ручки.

Девочка вихрем умчалась в дом. Мужчина подошёл к Лорелей, обнял её за плечи и мягко притянул к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах древесины, мыла и чего-то неуловимо родного. Внутри всё пело. Это было… идеально. Тишина. Покой. Семья.

Они вошли в дом. Там пахло жареной курицей, корицей и свежим хлебом. В гостиной полыхал камин, на диване лежал пёстрый вязаный плед. Всё было немного потрёпанным, жилым, настоящим. Она помогала накрывать на стол, её движения были выверенными и привычными. Девочка болтала без умолку. Мужчина подливал ей в бокал красного вина, и их пальцы ненадолго встречались.

За ужином она смеялась. Искренне, от души. Чувство вины, тревоги, долга — всё это растворилось. Её не мучили вопросы «кто я?» и «как я здесь оказалась?». Она была здесь. И это было её жизнью.

Позже, укладывая дочь спать, она читала ей сказку. Девочка заснула, сжимая её руку. Лорелей сидела рядом ещё несколько минут, глядя на её спокойное личико, и чувствовала, как её переполняет любовь. Глубокая, животная, всепоглощающая. Она спустилась вниз, к мужу. Он обнял её, и они молча смотрели на огонь. Никаких слов было не нужно. Она была дома. Она была счастлива.

Именно в этот миг абсолютной гармонии что-то дрогнуло. Как царапина на идеальной плёнке. Краем глаза она заметила тень за окном. Высокую, расплывчатую, в плаще цвета пыли. Она сидела в кресле, и её спина была к окну, но Лорелей знала — там стоял Альп. Он не вторгался. Он наблюдал. Как садовник, наблюдающий за редким, прекрасным цветком.

И вместо ужаса её охватила яростная, собственническая волна протеста. Уходи. Это моё. Не смей губить это.

Тень исчезла. Но зыбкое ощущение чего-то чужеродного осталось. Она прижалась к мужу сильнее.

— Что-то не так? — спросил он, чувствуя её напряжение.

— Нет, — прошептала она. — Всё прекрасно. Просто… я так боюсь это потерять.

Он поцеловал её в макушку. — Никуда мы не денемся. Я всегда с тобой.

Она хотела верить. О, как она хотела.

Пробуждение было катастрофой.

Её вырвало из объятий мужа, из тёплого света гостиной, из запаха дома и смеха дочери — и швырнуло обратно на жёсткий матрац в серую, беззвучную комнату. Она вскрикнула — коротко, глухо, как от удара ножом в живот.

Контраст был настолько чудовищным, что её сознание отказывалось принимать реальность. Она лежала, уставившись в потолок, и сквозь неё проходили судорожные волны горя. Она плакала. Тихими, безнадёжными слезами, которые текли по вискам и затекали в уши. Она плакала по дому, которого у неё никогда не было. По мужу, которого никогда не встречала. По дочери, которая была лишь плодом чьего-то больного воображения.

Физическая слабость сменилась глубочайшей душевной опустошённостью. Подняться? Зачем? Чтобы снова увидеть этот мост в никуда? Чтобы помнить, что всё, что только что было её миром, — ложь?

Это не ложь, — прошептал знакомый безразличный голос в её голове. Теперь он звучал яснее. — Это возможность. Ты можешь вернуться. Просто закрой глаза. Захоти этого достаточно сильно — и ты вернёшься к ним.

И это был не просто голос. Это было обещание. Сладкое, манящее, неотразимое.

Она сжала веки, пытаясь силой воли прорваться обратно в сон. Но ничего не вышло. Она просто лежала в тишине, слыша лишь предательское биение собственного сердца. Время потеряло последние остатки смысла. Она лишь изредка вставала, чтобы попить, и её движения были механическими, лишёнными намерения. Всё её существо было настроено на одну частоту — ожидание сна.

И сон пришёл. Снова тот же плавный переход. Тот же дом. Тот же вечер. На этот раз она была на кухне, мыла посуду. Муж стоял сзади, обняв её, и что-то рассказывал. Его дыхание щекотало шею. Она смеялась.

И снова — царапина. В отражении в тёмном окне. За её спиной, в дверном проёме, стояла та самая высокая, пыльная фигура. Безликая, но ощутимо наблюдающая.

Страх вернулся, острый и холодный. Она резко обернулась. В дверях никого не было.

— Что такое? — спросил мужчина.

— Ничего… Показалось, — пробормотала она, но радость вечера была безнадёжно испорчена. Теперь она знала — её рай охраняется. Нет, не охраняется. Он принадлежит им. Они позволяют ей здесь находиться. И могут в любой момент отобрать.

Она пыталась игнорировать это чувство, прижималась к мужу, вдыхала запах дочери, но тревога сидела в ней чёрной, неотступной занозой. Перед самым пробуждением голос в её голове заговорил снова. На этот раз он был не безразличным, а почти ласковым, утешающим.

Они завидуют, понимаешь? Они завидуют твоему счастью. Они хотят его разрушить. Не позволяй им. Ты — настоящая. Это — твоя реальность. А та, серая комната… это всего лишь плохой сон. Забудь её. Отдайся нам, и ты будешь всегда здесь.

Её выбросило на берег бодрствования. Она лежала, и слёз уже не было. Была лишь всепоглощающая, оглушающая тоска по тому миру. Реальность комнаты казалась блёклой, фальшивой декорацией. Дом с камином был в миллиард раз реальнее. Она посмотрела на свою руку — ту самую, что только что держала дочь. На ней не было ни следов детских пальцев, ни запаха одуванчиков. Была лишь грязь под ногтями и бледная, холодная кожа.

Настоящая жизнь — там.

Она закрыла глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие образы. И тут она осознала самое страшное. Она боялась заснуть. Боялась, что в следующий раз её не пустят обратно. Или, что ещё хуже, пустят, но тень в плаще будет стоять уже не за окном, а прямо в гостиной, у камина, безмолвно напоминая, кто здесь хозяин.

Она оказалась в ловушке. Серый мир был тюрьмой, но мир грёз стал заложником её тюремщиков. Они больше не мучили её кошмарами. Они предлагали ей наркотик. И она уже не могла без него жить.

Снаружи, за дверью, мост по-прежнему уходил в серую мглу. Но теперь он казался ей не выходом, а угрозой. Она свернулась калачиком на койке, повернувшись лицом к стене, спиной к двери и к мосту. Её плечи слегка вздрагивали.

Она не видела, как в углу комнаты, в самой густой тени, воздух заколебался. Не видела, как материализовалась высокая фигура в плаще. На этот раз она стояла не просто как наблюдатель. Её безликий капюшон был повёрнут в сторону койки, а тёмная пасть, казалось, зевала чуть шире, поглощая не просто энергию, а саму её душу, по кусочкам, вместе с её сладкими, отравленными снами.

Битва была проиграна, даже не успев начаться. Альпы не сломали её волю. Они купили её. И платили они фальшивым золотом её самых сокровенных грёз.

Цикл повторялся. Сон-пробуждение-отчаяние. Лорелей почти перестала различать границы. Серый мир комнаты стал назойливым, но кратковременным кошмаром, который нужно было перетерпеть, чтобы вернуться домой. К дочери. К мужу. К огню в камине. Она пила машинально, лишь чтобы поддерживать тело в состоянии, способном погружаться в сны. Она уже не смотрела на мост. Мысль о нём вызывала лишь раздражение — зачем куда-то идти, когда всё, что нужно, находится здесь, стоит только закрыть глаза?

Её «настоящая» жизнь в мире грёз тоже изменилась. Тени Альпов стали неотъемлемой частью пейзажа. Высокая фигура в плаще могла стоять в конце садовой дорожки, пока дочь каталась на велосипеде. Другая — неподвижно зиять в углу гостиной, пока они с мужем смотрели фильм. Они не делали ничего. Просто присутствовали. Как стражники в её личном раю. И её мозг, жаждущий сохранить иллюзию, начал принимать их как часть декораций. Ну да, у нас в саду иногда стоит такой молчаливый садовник. Это нормально.

Но плата за рай росла. Каждое пробуждение было всё более мучительным. Она просыпалась с рыданиями, с чувством, будто у неё насильно вырывают кусок души. Апатия сменилась глухой, тлеющей ненавистью к серой комнате, к койке, к своему собственному телу, которое приходилось тащить обратно в эту убогую реальность.

Однажды она вернулась из особенно яркого сна. Они с дочерью пекли печенье. Девочка вся перепачкалась в муке, смеялась, а Лорелей вытирала ей щёку, и её переполняла такая нежность, что казалось, сердце вот-вот разорвётся. И тут — резкий толчок. Жёсткий матрац. Холодный воздух. Трещина на потолке. Тишина.

Она не закричала. Не заплакала. Она лежала неподвижно, и внутри неё что-то сломалось. Какая-то тончайшая нить терпения лопнула. Вместо отчаяния её заполнила густая, чёрная, беззвучная ярость. Ярость на этот мир. На Альпов. На себя саму за свою слабость.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. И от этого ненависть стала ещё острее. Нет. Хватит.

Это была не мысль, а инстинктивный рык её измученной души. Она поднялась с койки. Мышцы протестовали, тело привыкло к пассивности. Но сейчас им приказала двигаться не воля, а слепая ярость. Она подошла к двери и распахнула её. Мост. Все тот же. Ведущий в никуда. Серый горизонт.

Иди к чёрту, — подумала она, глядя на него. Ей было всё равно, куда он ведёт. Ей нужно было делать что-то. Что угодно. Разрушать. Кричать. Двигаться.

Она сделала шаг вперёд. И тут же почувствовала сопротивление. Не физическое, а ментальное. Тяжёлая, невидимая стена давила на лоб, на глаза, внутрь черепа. Знакомый голос, ставший уже частью её сознания, зашептал с примесью паники: Куда ты? Там ничего нет. Вернись. Ляг. Засни. Дочь ждёт тебя. Она плачет, что мамы нет рядом.

Образ заплаканной дочери на мгновение ослабил её. Рука, державшаяся за косяк двери, дрогнула. Это неправда. Её не существует, — попыталась она убедить себя. Она реальнее, чем эта дыра! — настаивал голос. Ты хочешь бросить её? Ты — плохая мать. Ты не заслуживаешь её любви.

Чувство вины, острое и отравленное, вонзилось в неё. Она зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение. Ей нужно было сосредоточиться на гневе. Только гнев мог спасти её сейчас. Она вспомнила лицо «рубашки с галстуком». Его мерзкую ухмылку. Унизительный досмотр. Боль от инъекции. Всё, что было ДО. Всё, что было реальным, пусть и ужасным.

Я — не мать. Я — Агент, — прошипела она про себя, делая ещё один шаг, на этот раз на сам мост.

Давление усилилось. В воздухе запахло статическим электричеством и пылью. И тогда она его увидела. Не тень на краю зрения, а прямо перед собой. Из серой мглы в центре моста медленно, как под водой, всплыла фигура в плаще. Капюшон был направлен на неё. Бесконечно зевающая тёмная пасть казалась входом в ничто. Он не угрожал. Он просто блокировал путь. Его присутствие было воплощённым «нет».

Лорелей застыла, сжимая кулаки. Ярость бушевала в ней, борясь с парализующим страхом и остатками апатии. Она чувствовала, как её воля снова начинает растекаться. Вернись в дом, — настойчивее зашептал голос. — Там тепло. Там тебя любят. Здесь только холод и мы. Мы всегда будем с тобой.

Убирайся из моей головы! — хрипло крикнула она вслух. Её собственный голос, грубый и неиспользуемый, прозвучал чуждо и громко в давящей тишине. Альп не шелохнулся. Но Лорелей почувствовала, как её ноги становятся ватными. Мысль развернуться и побрести обратно к койке становилась всё соблазнительнее. Всего несколько шагов — и можно снова заснуть. Снова обнять дочь…

Нет. Она снова вспомнила боль. Не эмоциональную, а физическую. Агонию в кресле. Ожог препарата в венах. Ремни, врезающиеся в запястья. Это было ужасно. Но это было ЧЕСТНО. Это не была сладкая ложь. Это была правда. И её ярость, наконец, нашла точку приложения. Не на Альпа, не на мост, а на саму себя. За свою слабость. За то, что позволила им себя купить.

Собрав всю свою злость, всё своё отчаяние, всё, что осталось от её воли, в один плотный комок, она плюнула в сторону Альпа. Слюна, серая и невыразительная, не долетела до него и растворилась в воздухе. Но жест был сделан. Вызов брошен.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто она шла против ураганного ветра. Она приближалась к неподвижной фигуре. Остановись. Ты разрушаешь всё. Ты никогда больше не увидишь её. Ты умрёшь здесь в одиночестве, — голос в её голове визжал теперь, теряя свою безразличную маску. Не правда! — проревела она, делая последний рывок.

Она прошла сквозь Альпа. Не обошла его — а именно прошла сквозь. Не было ни столкновения, ни сопротивления. Было лишь леденящее ощущение пустоты, будто она на миг шагнула в открытый космос. Её тело пронзила волна тошноты и головокружения. Фигура Альпа расплылась, как дым от сигареты, рассеялась и исчезла. Давление ослабло.

Она стояла на мосту, тяжело дыша, дрожа всем телом. Она сделала это. Она не поддалась. И тут же, как награда, в её сознании, будто вспышка молнии, возник образ. Чёткий, ясный, болезненный. Она прикована к холодному креслу. Её тело выкручивает судорогой, прожигает изнутри. Сквозь пелену боли она видит лицо «рубашки с галстуком». Он смотрит на неё с холодным, научным интересом. Его губы шевелятся: «…примерно через пятьдесят-пятьдесят пять минут…» Ярость. Чистая, неразбавленная ярость. Желание взять медицинские щипцы и вонзить ему в глаз. Воспоминание было таким ярким, таким реальным, что она почувствовала во рту вкус крови — она тогда прикусила щёку, чтобы не кричать. Она снова ощутила жгучую ненависть к тому человеку, к системе, ко всему, что с ней сделали.

Это воспоминание не было сладким. Оно было уродливым и жестоким. Но оно было её. Частью её истории. Частью её борьбы.

Она обернулась и посмотрела на домик-коробку. Теперь он казался ей не убежищем, а клеткой. Красивой, соблазнительной, но клеткой. Вернись… — всё ещё слабо шептал голос, но теперь в нём слышалась лишь бессильная злоба. Нет, — твёрдо сказала она вслух, поворачиваясь спиной к дому и лицом к туманному концу моста. — Я не мать. И это не мой дом.

Она не знала, что ждёт её впереди. Но она знала, что назад дороги нет. Девушка двинулась вперёд. С каждым шагом туман у конца моста становился чуть менее густым. Она начала различать очертания. Неясные, размытые, но это были не просто клубящиеся массы. Это были… структуры. Башни? Стены? Что-то огромное и мёртвое. И с каждым шагом воспоминания накатывали на неё, как прилив. Обрывочные, но мощные.

В голове прозвучал строгий голос инструктора: «Слабость — это выбор! Встать!» Холодный металл пистолета в руке. Запах пота и пороха на стрельбище. Лицо её босса, впервые проявившее нечто, похожее на одобрение. И снова — боль. Десятки разных видов боли, физической и душевной, которые закалили её, как сталь. Она не вспоминала всё сразу и в правильном порядке. Она вспоминала ощущения. Ощущение силы. Ощущение контроля. Ощущение воли.

Лорелей шла, и её походка менялась. Из шаркающей и неуверенной она становилась твёрдой, решительной. Плечи расправились. Спина выпрямилась. Она больше не была матерью из сна. Она снова становилась Агентом. Пусть без памяти, но с костяком, который не могли размягчить никакие иллюзии.

Внезапно мост закончился. Она ступила на твёрдую, каменистую почву. Туман рассеялся, и она увидела, куда привела её дорога. Это была пустошь. Бесплодная равнина, усеянная серыми камнями. А вдалеке высилась та самая Цитадель Сна, Ээрос. Но теперь она видела её не как желанное убежище, а как крепость. Мрачную, готическую, со стенами, которые, казалось, были сложены из спрессованной тоски. Окна были слепы, а шпили упирались в вечно серое небо. От неё веяло не покоем, а забвением.

И она поняла. Весь этот мир — мост, домик, пустошь — всё это было частью Цитадели. Вся эта иллюзия была создана, чтобы удержать её здесь, не дать ей добраться до настоящего сердца их власти. Она стояла и смотрела на крепость, и её ярость не утихала. Она трансформировалась. Из слепого гнева она превращалась в холодную, целеустремлённую решимость. Хорошо, — подумала она. — Вы хотели сломать меня снами. Вы не смогли. Что вы попробуете теперь?

Она была готова. Впервые за долгое время она была по-настоящему готова к борьбе. Она не знала, сколько времени провела в созерцании крепости. Но её размышления были прерваны странным ощущением. Воздух позади неё сгустился, наполнился статикой. Она медленно обернулась. Мост, по которому она пришла, начал меняться. Его очертания поплыли, стали прозрачными. Серый свет, исходивший от него, мерцал, как умирающая лампочка. А сам домик-коробка вдали начал рассыпаться. Не рушиться, а именно рассыпаться, как картинка на песке, которую смывает волной. Иллюзия, державшая её в плену, распадалась за ненадобностью. Она прошла испытание. Она отвергла искушение. И теперь декорации были не нужны.

Она наблюдала, как исчезает мост, как тает в воздухе её «убежище». И в этот момент последние остатки той слабой, запуганной женщины, которой она позволяла быть, испарились. Она осталась одна. На пустоши. Перед крепостью. И это её не пугало. Это её закаляло. Она повернулась спиной к тому месту, где был мост, и снова посмотрела на Цитадель. Её глаза, ещё недавно потухшие и полные слёз, теперь горели холодным, стальным огнём. Что дальше? — бросила она вызов тишине, зная, что её услышат.