- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Василий Майер Солнце в зените
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Знаешь, дети во дворе снова играют в кованов, — сказала она. — Теперь у них есть целый ритуал — заворачивают тряпичную куклу и торжественно уносят её за угол казармы. Шуламит увидела и чуть не поседела на месте.
Закар позволил себе слабую, почти забытую тень улыбки.
— А колодец на площади так и не почистили?
— Нет. И, кажется, уже не почистят. — Она пожала плечами. — Говорят, теперь и чистить нечего — воды там больше нет вовсе, только трещины в дне, как морщины.
Он слушал — вцепившись в каждое слово чуть крепче, чем требовалось, потому что каждое из них было доказательством, что где-то там, наверху, продолжается обычная, неторжественная жизнь, в которой есть место мелким чужим бедам и глупым детским играм, а не только жажде и матери в углу.
— Расскажи мне что-нибудь ещё, — попросил он. — Что угодно. Лишь бы не про меня.
Тамар посмотрела на него — долго, будто взвешивала, стоит ли говорить то, что вертелось у неё на языке, — и всё-таки решилась.
— Хорошо. Про Гвиру, тогда. Раз уж не про тебя.
Он напрягся, хотя постарался, чтобы это не отразилось на лице.
— Что с ней?
— Не знаю, как объяснить, — Тамар нахмурилась, подбирая слова с той осторожностью, с какой трогают рану, чтобы понять, насколько она глубока. — Она всё делает правильно. Молится вовремя, читает, что положено, ходит, куда положено. Но она будто… — она замолчала, ища слово, — будто перестала быть здесь целиком. Раньше, если я с ней говорила, она смотрела на меня. Сейчас смотрит сквозь.
— Ты спрашивала, что с ней?
— Спрашивала. Она говорит, что нашла ответы, которые искала. Что теперь ей спокойнее. — Тамар покачала головой. — Но это неправильное спокойствие, Закар. Есть спокойствие человека, который перестал бояться, потому что понял мир. А есть спокойствие человека, который перестал бояться, потому что перестал чувствовать. Она — второе. Я в этом уверена, хотя не могу доказать.
Мать в углу зашевелилась — не вставая, просто чуть подавшись вперёд, будто прислушиваясь внимательнее.
— Она ведь умная, — сказала мать негромко, будто размышляя вслух, обращаясь не то к Закару, не то к самой себе. — Умные хуже всего ломаются. Они умеют объяснить себе даже то, что нельзя объяснять. Особенно если объяснение сулит покой.
Закар не ответил ей — вслух он никогда не отвечал ей при Тамар, — но, кажется, что-то в его лице дрогнуло, потому что Тамар посмотрела на него внимательнее.
— Ты что-то знаешь? — спросила она. — Про Гвиру?
— Нет, — сказал он. — Просто… не нравится мне это. То, что ты рассказываешь.
— Мне тоже не нравится, — сказала она тихо. — Но я не знаю, что с этим делать. Она не та девочка, которую я знала. И я не знаю, в какой момент она перестала ею быть — всё случилось будто постепенно и будто сразу, и я не могу найти шов между тем и этим.
Она замолчала, глядя в темноту перед собой — туда же, куда иногда смотрел он сам, — и на мгновение Закару показалось, что они с Тамар сейчас думают об одном и том же: что где-то там, наверху, происходит что-то, что уже нельзя остановить простым разговором по душам, и что оба они это чувствуют, но ни один пока не готов произнести это вслух до конца.
☼
Иона пришёл через два дня — Закар определил это по числу выпитых фляг, хотя счёт давно стал приблизительным. Он сел на своё привычное место у решётки, поставил светильник, но не заговорил сразу, как делал обычно. Сидел, глядя на огонёк, будто собирался с духом.
— Ты чего? — спросил наконец Закар.
— Аарон рассказал мне про убежище, — сказал Иона. — Ты подтвердил, что это правда. Про мать — тоже правда, я видел твоё лицо тогда, мне не нужно было, чтобы ты говорил вслух.
Закар молчал, ожидая, к чему он клонит.
— Но ты никогда не рассказывал, как тебя оттуда забрали, — продолжил Иона. — Как тебя нашёл Нахаш. Аарон сказал только, что нашли — вас, — и не сказал больше ничего. А мне нужно понять… — он замялся, — нужно понять, что тогда произошло. Целиком. Потому что после того, что я увидел в ту ночь, когда ты… смотрел в угол и не отвечал мне, — я думаю, там было что-то, о чём Аарон не договаривает.
Мать в углу выпрямилась, будто эти слова касались и её тоже, хотя, разумеется, ничего не могли коснуться.
— Он не договаривает, — согласился Закар тихо. — Ты прав.
— Расскажешь?
Закар долго молчал, глядя не на Иону, а куда-то мимо него, в темноту коридора за решёткой.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Только слушай до конца. Это не то, что ты думаешь.
Иона кивнул, подвинулся ближе к решётке.
— Я не помню, сколько мы там пробыли к тому моменту, — начал Закар. — Помню только, что нас осталось шестеро — из четырнадцати, я тебе уже говорил об этом. Шестеро, и все мы к тому времени уже почти не были детьми, что бы это ни значило в темноте, где не растут, а просто медленно перестают быть живыми. И вот однажды — я не знаю, день это был или ночь, там всё едино, — в тоннель вошли двое взрослых. С факелами. Мы бросились прятаться — кто куда, инстинкт, а не решение, — и я забился в самую дальнюю нишу, откуда мог видеть, но не мог быть увиденным.
Он замолчал на секунду, потом продолжил, уже тише:
— Один из них был Нахаш. Другой — Аарон. Я тогда не знал их имён, узнал позже. Они шли, освещая факелами стены, и один из них — Аарон — вдруг остановился и начал бить.
— Бить? — переспросил Иона.
— Убивать, — сказал Закар без выражения, будто это слово давно перестало причинять ему боль само по себе, отдельно от всего остального. — Он увидел одного из наших — девочку, младше меня, — и сразу ударил. Не спрашивая, не разбираясь. Как будто заранее знал, зачем пришёл. Он делал это молча — ни крика, ни команды, ни объяснения, просто работал, как мясник, которому платят за тушу, а не за вопросы. Второй ребёнок бросился на него — мальчик, старший из нас, — и Аарон убил и его тоже, так же быстро, так же молча.
Иона побледнел, но не перебивал.
— Нахаш не сразу понял, что происходит, — продолжал Закар. — Он тоже дрался — я думал сначала, что они оба, вместе, — отбивался от кого-то из детей, который вцепился в него в темноте, думая, что защищается. Он не видел ещё, что делает Аарон, — было темно, тесно, крики со всех сторон. А когда увидел — когда наконец увидел, что творит его напарник, — он закричал на него. Я помню этот крик до сих пор, хотя не помню уже лиц некоторых из тех, кто там умер. Нахаш закричал: «Что ты делаешь?!» — и бросился между Аароном и тем, кто ещё оставался жив.
— И остановил его.
— Остановил, — подтвердил Закар. — Но поздно. Слишком поздно для всех, кроме меня. Я был в нише, о которой они не знали. Я слышал всё — крики, звон, тишину после, — и не выходил, пока Нахаш сам меня не нашёл, много позже, когда всё уже было кончено и в тоннеле не осталось никого живого, кроме меня.
— Он тебя нашёл…
— Он посветил в мою сторону и увидел меня — сжавшегося, немого, все ещё живого. И я помню его лицо в тот момент лучше, чем помню лицо моей матери. Он не спросил, что я видел. Просто протянул руку.
Иона сидел неподвижно, светильник в его руке подрагивал, отбрасывая дрожащие блики на решётку.
— А Аарон? — спросил он наконец. — Что он сказал потом? Как он это объяснял?
— Не знаю, — сказал Закар. — Мне он никогда ничего не объяснял. А что он сказал Нахашу тогда, в тоннеле, — я не слышал, я был слишком далеко и слишком напуган, чтобы разбирать слова. Но после этого дня Нахаш забрал меня к себе, вырастил, сделал стражником. А Аарон… Аарон просто продолжал быть рядом, будто ничего не случилось. Ты сам его знаешь. Он такой же спокойный, такой же надёжный, каким был всегда. Я долгие годы гнал от себя мысль о том дне — убеждал себя, что, может быть, неправильно всё понял, что было темно, что я был ребёнком и напуган. А потом ты рассказал мне про то, что он сказал тебе — про мясо, про убежище, — и я понял, что он рассказывает эту историю так, будто сам был просто свидетелем. Не участником.
— Зачем ему было их убивать? — спросил Иона тихо, будто боялся ответа больше, чем самого вопроса.
— Не знаю, — сказал Закар. — Я думал об этом больше, чем о чём-либо ещё в своей жизни, кроме, может быть, матери. Может, он решил, что мы уже не люди — что то, что мы сделали, чтобы выжить, вычеркнуло нас из числа тех, кого стоит спасать. Может, у него был приказ, о котором я не знаю. Может, он просто испугался и не смог остановиться, начав. Я не знаю, Иона. Я знаю только, что он убивал детей так же спокойно, как рассказывал тебе потом о том, что случилось, — и это единственное, в чём я уверен до конца.
Мать в углу издала звук — не смех, но что-то похожее, сухой, шелестящий звук, — и произнесла, обращаясь как будто к самой себе:
— Всегда находится кто-то, кто решает, кому жить. Меня выбрал ты. Их выбрал он. Разница только в том, что тебе хотя бы пришлось выбирать самому.
Закар вздрогнул — едва заметно, но Иона всё же увидел.
— Ты опять её видишь, — сказал он не как вопрос.
— Вижу, — согласился Закар. Он больше не пытался это скрывать — не с Ионой, во всяком случае, не после всего, что уже было сказано этой ночью. — Она много говорит теперь. Почти как ты.
Иона неловко усмехнулся — скорее по привычке, чем от того, что и вправду было смешно.
— Что она говорит?
— Что всегда находится тот, кто решает, — повторил Закар медленно, глядя не на Иону, а в тот самый угол. — И что рано или поздно за это приходится платить. Не важно, называешь ты это милосердием, необходимостью или порядком.
Они замолчали оба — надолго, — и в этой тишине было что-то, что не нуждалось в дальнейших словах: оба понимали теперь, что рассказ о тоннеле был не просто историей, которую давно следовало рассказать. Это было предупреждение, ещё не до конца понятое ни одним из них, — о том, что человек, способный однажды спокойно решить, кому жить, способен решить это снова, если сочтёт нужным. И что Аарон был не единственным таким человеком, которого они оба знали.
— Ты расскажешь это кому-нибудь ещё? — спросил наконец Иона.
— Кому? — невесело усмехнулся Закар. — Жрецам, которые уже решили, что я нарушитель приказа и лжец? Тамар, которая и так носит на себе достаточно моих тайн? Тебе решать, Иона, что делать с тем, что ты сейчас услышал. Я слишком устал, чтобы решать за кого-то ещё.
Иона поднялся, забрал светильник, но у решётки задержался ещё на мгновение.
— Спасибо, что рассказал, — сказал он тихо. — Знаю, это было нелегко.
— Легче, чем я думал, — признался Закар, и, кажется, сам удивился этой правде. — Может, потому что ты первый, кто спросил, желая узнать правду, а не подтверждение того, что уже решил обо мне думать.
Когда Иона ушёл, унося с собой свет, мать снова придвинулась ближе — насколько вообще могла придвигаться та, что не имела веса и тела.
— Ты храбрее, чем был, — сказала она с чем-то похожим на гордость в голосе, хотя Закар не мог сказать, было ли это правдой или ещё одной формой, которую принимало его собственное истощённое сознание. — Может быть, скоро тебе не понадобится, чтобы я сидела здесь с тобой.
— Может быть, — согласился он тихо, впервые за долгое время не отводя от неё взгляда.
Она не ответила. Просто сидела — терпеливая, как всегда, — пока темнота карцера медленно перетекала в то, что здесь называлось утром.
ГЛАВА 11: «ОТВЕТ»
Гвира пришла в главный зал раньше всех — раньше Шуламит, раньше служек, зажигающих лампы, раньше самого рассвета, если считать рассветом тот час, когда небо начинало наливаться ржавым светом. Зал был пуст, и в этой пустоте алтарь казался больше, чем обычно, — чёрный, гладкий камень с желобками по краям, тот самый, на который она столько раз клала лоб, не понимая до конца, чему кланяется.
Она подошла и остановилась там, где обычно вставала. Провела пальцами по холодному камню, нашла то самое тёмное пятно — маленькое, почти незаметное, если не знать, что искать. Оно было здесь до сих пор. Кровь впитывается в камень иначе, чем пот: пот высыхает без следа, а кровь оставляет метку, даже когда её давно смыли, — метку не на поверхности, а в самом веществе камня, как будто он запоминает, что через него прошло.
«Почему кровь? Почему нельзя просто терпеть?»
Она задала себе этот вопрос в этом самом зале много служб назад, глядя вслед мужчине, который ушёл со счастливым лицом, оставив на алтаре одну каплю. Тогда у неё не было ответа. Она носила этот вопрос с собой так же, как носила под платом обрывок ткани со скопированными знаками, — как что-то незавершённое, что рано или поздно потребует разрешения.
Теперь у неё был ответ. Он пришёл не сразу и не в один момент — он складывался постепенно, из подвала с клеймёными детьми, из свитков про алые грехи, из слова «Дам», которое оказалось так буднично прошито через каждую службу, что никто, кроме неё, не потрудился его расслышать. Ответ был прост, и простота эта пугала её саму, хотя страх этот жил где-то далеко, за плотной дверью, которую она научилась держать закрытой.
Пот — это то, что тело отдаёт, не желая. Слёзы — то, что тело роняет, не спросив разрешения. Но кровь — кровь нужно позволить себе отдать. Она требует согласия. И потому только кровь по-настоящему честна перед солнцем: она единственная, что нельзя вырвать силой, только предложить.
Мужчина тогда сказал: моя кровь дороже для меня моих слёз и пота. Он был прав, сам того, не понимая до конца. Он нашёл ответ раньше неё — случайно, из отчаяния, — а она полгода носила его вопрос, чтобы прийти к тому же самому выводу, только выстрадано, шаг за шагом, а не одним отчаянным порывом.
Гвира выпрямилась. Где-то за стенами храма уже слышались первые шаги — служки шли зажигать лампы. Скоро зал наполнится людьми, которые будут потеть и плакать, думая, что это и есть жертва, — не зная, что где-то в этих же стенах уже есть человек, который знает правильный ответ и однажды заставит их всех его узнать.
☼
Утренняя молитва началась как обычно — давка у входа, толчея у чаш с водой, Шуламит у дверей с посохом, покрикивающая на опаздывающих. Гвира заняла своё место среди младших жриц, но в это утро она смотрела на ритуал иначе, чем смотрела на него всю жизнь: не как на данность, а как на инструмент, который можно настроить точнее.
Когда пришло время колен, она задержала общий счёт — на два удара сердца дольше обычного. Никто не заметил, кроме тех, кто стоял ближе всех, — старик в третьем ряду охнул, когда колени коснулись камня чуть позже, чем он приготовился, и потому упал на них тяжелее, резче, с глухим звуком, который отдался в груди у самой Гвиры холодным, странным удовлетворением. Она не знала, откуда взялось это удовлетворение, и не стала спрашивать себя — слишком быстро, слишком рано для вопросов.
— Дольше сегодня, — шепнула Тамар рядом с ней, не открывая глаз.
— Солнце сегодня выше, — ответила Гвира. — Значит, и молитва должна быть длиннее.
Это была ложь — маленькая, почти безобидная, — но Тамар приняла её без возражений, потому что не привыкла подозревать в Гвире расчёт. Гвира и сама удивилась, как легко солгала — гладко, без запинки, будто давно готовилась именно к этому вопросу.
После службы, во время раздачи хлеба, она снова позволила себе маленькую поправку — на этот раз не время, а порядок: тем, кто стоял в задних рядах, — самым слабым, самым голодным, — досталось на кусок меньше, чем обычно, потому что она отсчитала долю иначе, оставив чуть больше для тех, кто, по её расчёту, продержится дольше без еды и не упадёт раньше времени. Это не было жестокостью в её собственных глазах. Это было — она искала слово и находила только одно, самое честное — испытанием. Тем, что отделяет искреннюю веру от привычки.
Никто из прихожан не понял, что произошло что-то новое. Никто, кроме, может быть, самого солнца, если оно вообще что-то замечало сквозь толстые стены храма.
☼
На вечерней службе — той самой, что она пришла проверять для Авигдора, — Гвира снова задержала счёт на коленопреклонении, теперь уже на три удара сердца дольше, чем утром. Она говорила себе, что делает это, чтобы понять границу — сколько может выдержать обычный человек, прежде чем это станет заметно, — но, произнося это про себя, она уже знала, что лжёт даже себе самой: ей просто было любопытно, где эта граница проходит.
Старик из третьего ряда — тот самый, что охнул утром, — на этот раз не выдержал вовсе. Он покачнулся, попытался опереться на соседа, но сосед сам стоял на коленях и не смог его удержать, — и старик упал на бок, неловко, тяжело, ударившись плечом о каменный пол. Кто-то вскрикнул. Служба на мгновение сбилась — жрецы у алтаря замешкались, не зная, продолжать ли слова молитвы или остановиться.
— Помогите ему, — скомандовала Шуламит от дверей, и двое служек бросились поднимать старика.
Гвира стояла на коленях там, где стояла всегда, и смотрела на всё это со стороны — не вставая, чтобы помочь, хотя была ближе многих. Что-то внутри неё, ещё живое, ещё не до конца замолчавшее, требовало подняться, подойти, спросить, не сломано ли что-то. Но она осталась на месте, потому что часть её — та часть, что нашла ответ этим утром, — смотрела на упавшего старика не как на человека, которому больно, а как на подтверждение своей правоты: вот что происходит, когда тело отдаёт не по своей воле, а потому что не выдержало. Слабость. Не жертва.
Старика вывели — он был жив, только ушиб плечо и разбил бровь о камень, — и служба продолжилась, будто ничего не случилось. Гвира не смотрела ему вслед. Она смотрела на алтарь, на то самое тёмное пятно, и думала о том, что боль старика была случайной, непреднамеренной, — и всё же, если бы она могла выбрать между этой случайной болью и той честностью, которую, как она теперь знала, требовало солнце, она не была уверена, что выбрала бы отменить свою маленькую поправку. Эта мысль напугала бы её раньше, но сегодня она просто отметила её — как факт, с которым теперь предстояло научиться жить.
После службы, уже в коридоре, к ней подошла одна из старших жриц, седая женщина по имени Ципора, которую Гвира знала мало, и которая никогда прежде не заговаривала с ней первой.
— Ты слишком долго держала колени сегодня, — сказала Ципора негромко, так, чтобы никто больше не услышал. — Я заметила. Дважды за один день — это не случайность.
Гвира не стала отпираться.
— А если и не случайность?
Ципора долго смотрела на неё — не с осуждением, скорее с той же настороженной оценкой, с какой на неё смотрела Шуламит.
— Тогда будь осторожна, — сказала она наконец. — Такие вещи замечают не только старухи вроде меня. — Она помолчала, потом добавила тише: — Хотя, если честно, я давно думаю о том же самом. Просто не решаюсь произнести это вслух так, как решилась сегодня ты — пусть даже без слов.
Она ушла, не дожидаясь ответа, оставив Гвиру с ощущением, что круг тех, кто уже готов услышать её ответ, — даже не спросив вслух, в чём он состоит, — шире, чем она предполагала утром.
☼
Тамар нашла её в приделе, среди свитков, — Гвира приходила туда теперь почти каждый день, хотя давно выучила наизусть все слова, которые могла разобрать.
— Ты опять здесь, — сказала Тамар, садясь напротив на пыльный пол.
— А где мне быть?
— Не знаю. Может, в карцере? — Тамар смотрела на неё прямо, без обычной своей мягкости. — Закар там уже долго, Гвира. Иона ходит к нему. Я ношу ему еду. А ты не была там ни разу.
Гвира не подняла глаз от свитка, который держала в руках, хотя символы на нём давно перестали складываться в смысл — она просто держала его, чтобы было куда смотреть, лишь бы не на Тамар.
— Я занята, — сказала она.
— Ты всегда занята. — В голосе Тамар прорвалось что-то похожее на обиду, давно копившуюся. — Он был твоим другом с детства. Ты сама мне рассказывала, когда ещё рассказывала мне такие вещи. А теперь его держат в яме под храмом, и тебе, кажется, всё равно.
— Мне не всё равно, — сказала Гвира, и в этот раз это не было ложью полностью — где-то на самом дне, за той же плотно закрытой дверью, что-то действительно откликнулось на имя Закара, что-то из детства, из времени, когда мир был проще. Но дверь не открылась. — Просто у меня нет времени на то, чтобы оплакивать людей, которые сами выбрали путь, ведущий их в карцер.
— Ты говоришь о нём так, будто он преступник.
— А разве нет? Он нарушил приказ.
Тамар посмотрела на неё долго — тем взглядом, каким смотрят на человека, пытаясь найти в его лице след того, кого знали раньше, и не находя.
— Что с тобой случилось, Гвира? — спросила она тихо. — Правда. Не отговорки, не «я занята». Что случилось?
Гвира наконец подняла глаза.
— Я нашла ответ на вопрос, который давно себе задавала, — сказала она. — Это всё, что случилось.
— Какой вопрос?
— Ты ещё не готова понять.
Это была та же фраза, что она произнесла несколько дней назад, — и Гвира увидела, как Тамар вздрагивает, услышав её снова, будто фраза эта уже стала клеймом, которое Тамар носила на себе с тех пор.
— Ты пугаешь меня, когда так говоришь, — сказала Тамар едва слышно.
Она вспомнила — против воли, будто память сама вырвалась из-за той двери, которую она так старательно держала закрытой весь день, — как много лет назад, ещё детьми, они с Закаром сидели у пересохшего колодца на краю квартала, и он делился с ней последним куском лепёшки, разломив его пополам не глядя, не отмеряя, кому больше, — просто пополам, потому что иначе не думал делить. Тогда ей было лет девять, ему — чуть больше. Он никогда не был набожным — уже тогда, в детстве, он больше верил в то, что можно потрогать руками, чем в то, что обещало солнце, — и, может быть, именно поэтому рядом с ним ей самой было легче не думать о вере вовсе, просто быть ребёнком, у которого есть друг и половина лепёшки.
Она не знала, куда делась та девочка. Знала только, что не могла бы сейчас поделиться с Закаром чем-то так же просто, не отмеряя, — потому что теперь в ней всё измерялось, всё взвешивалось, всё служило чему-то большему, чем сиюминутная доброта к одному человеку, пусть даже такому важному, как он.
— Я знаю, — ответила Гвира. И, кажется, впервые за этот разговор в её голосе не было ни лжи, ни расчёта — только усталая, почти нежная правда. — Прости. Но я не могу остановиться на полпути. Не сейчас.
Тамар не стала спрашивать, на полпути к чему. Она поднялась, отряхнула колени и вышла из придела, не оборачиваясь, — и в этом было больше упрёка, чем в любых словах, которые она могла бы сказать.
☼
Шуламит вызвала её после полуденной молитвы — коротко, одной фразой, брошенной мимоходом: «Зайди ко мне». Гвира знала это место — маленькую келью старшей жрицы, где пахло воском и старой бумагой, где на полке стояли реликвии, о происхождении которых никто уже не помнил.
— Ты сегодня задержала счёт на коленопреклонении, — сказала Шуламит без предисловий, когда Гвира вошла. Она сидела за столом, перебирая чётки, не поднимая головы.
Гвира замерла.
— Я думала, никто не заметил.
— Я всегда замечаю. — Шуламит наконец подняла глаза, и в них не было ни гнева, ни удивления — только холодная, оценивающая ясность, с какой смотрят на инструмент, проверяя, годен ли он для работы. — Вопрос в другом: зачем ты это сделала?
Гвира могла бы солгать — она уже лгала сегодня утром, легко, гладко, — но что-то в лице Шуламит подсказывало ей, что здесь ложь не пройдёт, и, что важнее, здесь она была не нужна.
— Потому что я думаю, что мы делаем это неправильно, — сказала она. — Пот, слёзы — это то, что тело отдаёт само, без спроса. Это не жертва. Это просто… утечка. Настоящая жертва требует выбора. А выбор требует боли, которую можно было бы избежать, но не избегаешь.
Шуламит молчала долго, продолжая перебирать чётки — бусина за бусиной, ровный, механический звук в тишине кельи.
— Ты думаешь так же, как думал тот человек — сказала она наконец. — Тот, что попросил нож.
— Я помню его.
— Я помню его тоже. — Шуламит впервые за разговор позволила себе что-то похожее на улыбку — сухую, короткую. — Я тогда решила дать ему то, что он просил, потому что не видела в этом вреда. Один человек, одна капля. Мне не приходило в голову, что кто-то додумает эту мысль до конца.
— А если додумать до конца? — спросила Гвира тихо. — Что, если кровь — это не исключение для отчаявшихся, а то, каким должно быть всё?
Шуламит отложила чётки.
— Ты понимаешь, что говоришь, девочка? Ты говоришь о том, чтобы заменить то, чем живёт весь город, на то, что причиняет боль каждому, кто в него верит.
— Я говорю о том, чтобы город наконец начал говорить с солнцем честно, — ответила Гвира. — Вместо того чтобы откупаться тем, что и так теряет само собой.
Шуламит смотрела на неё долго — и в этом взгляде было не осуждение, которого Гвира почти ждала, а что-то другое, более сложное: узнавание. Так смотрит человек, который когда-то сам думал похожие мысли и либо испугался додумать их до конца, либо, наоборот, ждал того, кто их додумает.
