Василий Майер Солнце в зените

ГЛАВА 9: «ДОЖДЬ»

Дождь начался на рассвете и накрыл город, как прощение.

Первая капля упала на каменную ступень храма, оставив тёмное, влажное пятно. Вторая — на песок у ворот. Третья — на лицо Гвиры, стоявшей у окна своей кельи. Она не сразу поняла, что происходит. Сначала подумала — ветер сорвал песок с крыш. Потом — тень от облака. Но когда капли забарабанили по камню чаще, тяжелее, она вышла во двор и подставила лицо небу.

Вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами. Она не знала, плачет ли. Она чувствовала только благоговейный трепет перед чем-то большим, чем она сама. Дождь. Настоящий дождь. Не слабая морось, не редкие капли после заката — ливень. Он шёл так, будто само небо разверзлось, будто солнце наконец ответило на их молитвы.

«Это из-за Очищения, — подумала она. — Солнце приняло жертву. Оно благословляет нас».

Внутри неё разливалось тепло — не от солнца, которого не было видно, а от веры. От знания, что она сделала всё правильно. Что боль, которую она видела, не была напрасной. Она стояла, подняв лицо к небу, и улыбалась.

Запах. Слабый, едва уловимый — металлический, старый, как железо, которое долго лежало в земле. Гвира почувствовала его, но не обратила внимания. Она привыкла к этому запаху. Он стал частью её. Она не знала, что этот запах пришёл вместе с дождём. Она просто дышала им, как дышат воздухом, который никогда не был чистым.

Город просыпался под дождём.

Из домов, из подворотен, из щелей между стенами выходили люди. Они не боялись воды — они бежали к ней, протягивали руки, подставляли лица. Кто-то плакал от радости, кто-то смеялся, кто-то просто стоял и смотрел в небо, не веря своим глазам.

— Вода! — кричала женщина, кружась на месте. — Смотрите, вода!

Дети выбегали из укрытий, как только замечали первые капли. Они носились по улицам, разбрызгивая лужи, хватали ртами воду, смеялись, дразнили друг друга. Матери выходили следом, пытаясь загнать их обратно, но сами не могли удержаться от улыбок. Дождь был слишком редким гостем, слишком ценным даром. Люди верили, что каждая капля принесёт им жизнь, что она смоет грязь и болезни, что она даст им силы пережить ещё один день. Они не замечали металлического привкуса во рту. Они не чувствовали лёгкого запаха железа. Они видели только чудо.

Тамар стояла под навесом у входа в храм и смотрела на подругу. Гвира стояла в центре двора, раскинув руки, лицом к небу. Вода стекала по её плату, по рясе, собиралась в складках одежды. Она была красивой — почти нечеловечески красивой, как статуя святой, о которой рассказывали в древних легендах. Но что-то в этой красоте было неправильным. Что-то пугало Тамар до дрожи. Она втянула носом воздух. Запах. Слабый, едва уловимый. Металлический. Тамар нахмурилась, но не придала этому значения. Может быть, это просто дождь, смывший песок с крыш. Может быть, это её воображение. Она хотела выйти под дождь, как Гвира, хотела почувствовать его на своей коже. Но не могла. Что-то держало её внутри, под навесом, в сухой тени.

Дети из трущоб выбегали на улицы, когда дождь стал сильнее. Они не ждали разрешения, не смотрели на взрослых — они просто бежали. Их смех звенел по пустым улицам, разрывая тишину, которая обычно царила в эти часы. Грязные, худые, с огромными глазами, они напоминали стаю птиц, которые наконец нашли воду. Они не знали, что такое «металлический запах». Они чувствовали только радость. Редкую, почти забытую радость от того, что мир стал мокрым, свежим, живым. Они пили воду прямо с ладоней, ловили капли ртами и смеялись.

Иона выскочил из казармы, как только услышал шум. Он не успел взять плащ, не успел надеть сапоги — он просто побежал, думая, что случилось что-то страшное. Может быть, нападение. Может быть, пожар. А потом дождь ударил ему в лицо. Он замер на пороге, щурясь от воды. Сначала он ничего не понял. Дождь — он видел его раньше, но не такой. Не этот — тяжёлый, плотный, живой. Он стоял и смотрел, как вода стекает по его рукам, как она струится по лицу, как она заполняет двор казармы. И вдруг он улыбнулся. Неловко, растерянно — как будто не знал, можно ли радоваться. Но улыбка была настоящей, искренней. Он протянул руку, подставил ладонь каплям. Вода была холодной, чистой. Он поднёс ладонь к губам и попробовал. Обычная вода. Чуть металлическая, с привкусом железа. Но он не обратил на это внимания. Он стоял под дождём и улыбался. Вода заливала ему глаза, но он не закрывал их. Он смотрел на небо, на серые облака, на мир, который внезапно стал таким живым, таким настоящим.

— Эй! — крикнул кто-то из казармы. — Иона, ты что, с ума сошёл?

— Дождь! — ответил он, смеясь. — Это дождь!

Он крутанулся на месте, чуть не поскользнувшись в луже, и удержался только благодаря тому, что схватился за косяк двери. Вода стекала по его лицу, по шее, по форме, которую он не успел снять. Он чувствовал себя глупым. Чувствовал себя счастливым.

Ковраны вышли из храма, когда дождь уже разошёлся. Они не укрывались. Они шли своей дорогой, неся свёртки, выполняя работу, которую им поручили. Когда первые капли упали на их лица, они подняли руки к небу и замерли на мгновение. Вода стекала по их щекам, по капюшонам, по рукам, смывая пыль и грязь. Их лица оставались пустыми — ничего не выражали, ни радости, ни боли. Они просто стояли под дождём и чувствовали его. Потом опустили руки и пошли дальше. Работа ждала. Они знали, что этот дождь — не для них. Они уже отдали всё, что могли.

Аарон вышел из казармы последним. Он не был похож на остальных — он не выбежал, не закричал, не засмеялся. Он просто вышел, поднял лицо к небу и закрыл глаза. Дождь стекал по его морщинам, по седой бороде, по форме, которая была старше, чем все стражники в казарме вместе взятые. Он стоял молча, и казалось, что он что-то считает. Или вспоминает.

— Давно не было такого, — сказал он тихо. — Очень давно.

В его голосе не было радости. Была только тяжёлая, старая печаль. Он знал, что за всё приходится платить. И этот дождь — не подарок. Это цена.

Ноах стоял в поле, на краю своих ферм, и смотрел на небо. Дождь хлестал по его лицу, по плечам, по земле, которая уже начинала превращаться в грязь. Он не укрывался. Он стоял и смотрел, не молясь, не благодаря. Просто смотрел. В его глазах была боль — старая, глубокая, которую не мог смыть никакой дождь. Он знал, что этот ливень не принесёт облегчения. Он знал, что за ним стоит что-то страшное. Он чувствовал это по тому, как дрожала земля под ногами. По тому, как вода пахла железом.

Авигдор стоял в своей комнате у окна. Он смотрел на дождь, на людей, которые выбегали из домов, на детей, которые кружились под струями воды, на стариков, которые плакали, подставляя лица влаге. Его лицо было спокойным, но внутри него росло беспокойство. Дождь был слишком сильным. Слишком обильным. Он шёл не так, как обычно. В нём было что-то... другое. Авигдор не знал что. Он только чувствовал, что это неправильно.

Закар стоял у входа в бункер и смотрел на город внизу. Дождь хлестал по его лицу, по рукам, по одежде, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью. Он не чувствовал радости. Не чувствовал облегчения. Он чувствовал только холодную, тяжёлую правду. Вода, которая падала с неба, была той же водой, что текла в трубах. Той же водой, которую они пили каждый день. Только теперь она была чище — и в этом была её ложь.

«Я знаю, — подумал он. — Я знаю, что такое вода. И я знаю, что этот дождь — не чудо».

Он шагнул вперёд, навстречу городу, который ждал его внизу. Мешок за спиной тяжелел с каждым шагом.

Когда дождь начал утихать, а солнце ещё не разгорелось и только начало появляться из туч — которые в этом мире были такой же редкостью как сам дождь, — Иона уже вышел из казармы. Небо начинало светлеть — от оранжевого к бледно-жёлтому, с редкими облаками, которые тянулись тонкими полосами, как шрамы на коже. Он шёл быстро, стараясь ступать бесшумно, хотя в тяжёлых сапогах это было почти невозможно.

Он не знал, зачем согласился. Гвира попросила — он согласился. Простое, казалось бы, дело: проследить за ковранами, узнать, куда они носят тела. Но сейчас, когда он стоял в тени у храмовой стены и смотрел, как чёрные фигуры сновали по двору, он начинал понимать, что ввязался в то, о чём не имел ни малейшего понятия.

Он уже давно понял, что из него плохой сторож. Он даже в патруле спотыкался о песок, и из него вышел бы такой же следопыт, как из козла трубач. Но сейчас он был полон решимости. Гвира просила. Он обещал.

Он сделал шаг вперёд, стараясь держаться в тени. Телега с ковранами уже отъезжала от ворот, направляясь в сторону восточных кварталов. Иона двинулся следом, стараясь не потерять её из виду. Но телега двигалась медленно, и он мог идти за ней почти не скрываясь.

А потом из-за угла выскочили дети. Их было четверо. Мальчишки лет семи-девяти, грязные, с взлохмаченными волосами, в рваных тряпках, которые когда-то были одеждой. Они бежали прямо на него, и Иона не успел увернуться. Самый маленький врезался ему в колени и чуть не упал, но Иона схватил его за плечо, удержал.

— Эй, осторожнее! — сказал он, стараясь говорить строго, но голос предательски дрогнул.

Мальчишка поднял голову. Его глаза, огромные, тёмные, смотрели на Иону с любопытством. Потом он узнал его. Иона видел, как на лице ребёнка мелькнуло узнавание — сначала удивление, потом радость.

— Дядя стражник! — закричал он. — Дядя стражник, это ты!

Иона растерялся. Он не помнил этого мальчика. Но ребёнок уже вцепился в его руку и тянул куда-то в сторону.

— Помнишь? Ты нам лепёшки давал! Там, у старого колодца. Когда мы прятались от стражи. Ты сказал: «Берите, я никому не скажу».

Иона вспомнил. Это было несколько месяцев назад. Он возвращался с патруля и увидел детей, которые жались у стены, голодные, грязные, с глазами, в которых не было ни капли надежды. Он тогда сунул им лепёшку, которую нёс себе на обед, и пошёл дальше. И забыл об этом. А они запомнили.

Остальные дети окружили его. Кто-то тянул за рукав, кто-то за пояс, кто-то просто стоял и смотрел на него с обожанием. Иона чувствовал, как краснеет. Он не привык к такому вниманию.

— Дядя стражник, а ты чего тут делаешь? — спросил старший.

— Я… я патрулирую, — сказал Иона, пытаясь высвободиться из цепких рук. — Я должен идти.

— А можно мы с тобой? — спросил маленький. — Мы будем тихо. Мы тебя не подведём.

Иона посмотрел в ту сторону, где должна была быть телега. Её уже не было видно. Ковраны исчезли в лабиринте улиц, а он стоял здесь, окружённый детьми, и чувствовал себя последним дураком.

— Я потерял их, — прошептал он.

— Кого? — спросил старший.

— Никого, — ответил Иона. — Идите, ребята. Идите, пока вас не заметили.

Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя на себе их взгляды.

Он вернулся в храм, когда солнце уже разгорелось. Воздух был тяжёлым, горячим, и пот стекал по лицу, заливая глаза. Он вытер лоб рукавом и направился к келье Гвиры.

Гвира стояла у входа в свою келью и смотрела на него. Её лицо было спокойным, почти безразличным. Она не улыбнулась, когда увидела его. Не спросила, зачем он пришёл. Она просто стояла и ждала.

— Гвира, — сказал Иона, запыхавшись. — Я видел их. Ковранов. Они вывозили что-то на телеге. Не к трубе, а куда-то в восточные кварталы. Я хотел проследить за ними, но потерял.

Гвира смотрела на него. Её глаза были пустыми, как две чёрные дыры. Она не выглядела злой или раздражённой. Она выглядела так, будто его слова не имели для неё никакого значения.

— Ковраны — служители солнца, — сказала она. — Они не могут делать ничего плохого.

— Но я видел! — настаивал Иона. — Они вывозили тела! Или что-то другое. Мешки. Я не знаю. Но это было странно.

— Ты просто не понимаешь, — сказала Гвира. — Ковраны прошли через очищение. Они отдали всё, что у них было, солнцу. Они не могут быть замешаны в чём-то неправильном. Всё, что они делают, — правильно.

Иона смотрел на неё, не веря своим ушам. Он искал в её глазах хоть какое-то чувство — гнев, страх, беспокойство. Но там было только спокойствие. Абсолютное, холодное спокойствие, которое было страшнее любой бури.

— Гвира, — сказал он мягко. — Я знаю, что ты пережила. Я слышал… я знаю, что было в подвале. Но это не значит, что те, кто прошёл через это, не могут делать зло.

— Они не могут, — повторила она. — Они свободны. Они очистились. У них больше нет грехов. Ты не понимаешь, потому что не был там.

Она говорила с такой уверенностью, с такой верой, что Ионе стало страшно. Он видел перед собой не ту девушку, с которой разговаривал вчера — ту, что смеялась над его неуклюжими попытками изобразить злого стражника. Эта Гвира была другой. Она смотрела на него, но не видела. Она говорила с ним, но не слышала.

— Гвира, — сказал он. — Это неправильно. То, что происходит в подвале… это не очищение. Это жестокость. Это убийство.

— Это жертва, — поправила она. — Вера требует жертв. Ты верующий, Иона. Ты должен это понимать.

Иона хотел возразить. Хотел сказать, что вера не должна требовать крови детей. Что солнце, которому он молился каждое утро, не могло хотеть этого. Но слова застревали в горле. Он смотрел на неё и видел, что она не слушает. Она уже приняла решение. Она уже знала, что правильно, а что нет. И её правда не имела ничего общего с его правдой.

Он развернулся и пошёл прочь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он не оглядывался. Он знал, что, если обернётся, увидит её стоящей на том же месте, с тем же пустым лицом, с теми же мёртвыми глазами. И он не хотел этого видеть.

Он вышел из храма и остановился у ворот, глядя на пустынные улицы. Песок скрипел под ногами, ветер дул в лицо, принося запах горячего камня и пыли. Где-то вдалеке сновали люди, несли воду, торговали, жили своей жизнью, не зная, что происходит в подвалах храма. И Иона чувствовал себя так, будто он единственный, кто знает правду — и не может ничего с этим сделать.

Он услышал шаги и обернулся. Тамар стояла в тени ворот, смотрела на него. Её лицо было бледным, глаза беспокойными.

— Ты говорил с ней, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — ответил Иона.

— Она изменилась. Ты заметил?

— Да, — повторил он.

Тамар подошла ближе. В её глазах была тревога — та самая, которую он видел, когда она просила его проследить за Гвирой.

— Она больше не хочет знать правду, — сказала Тамар. — Она хочет верить. Верить в то, что видела. Верить в то, что это правильно. Потому что если это не правильно… тогда всё, что она пережила, было напрасным.

— Но это не правильно, — сказал Иона. — Ты знаешь это. Я знаю это. Почему она не видит?

— Потому что она не хочет видеть, — ответила Тамар. — Иногда легче поверить в ложь, чем принять правду. Особенно если правда значит, что ты ошибался. Всю свою жизнь.

Они стояли у ворот и смотрели на город. Солнце садилось, отбрасывая длинные тени на песок. Где-то вдалеке завыла сирена — стража начала вечерний патруль.

— Что нам делать? — спросил Иона.

Тамар не ответила. Она просто смотрела на горизонт, где оранжевое небо встречалось с серыми крышами домов.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я не знаю.

Иона шёл по пустым улицам, когда дождь уже кончился, и город начал подсыхать. Ему нужно было уйти, нужно было подумать. Он не знал, куда идёт, просто ноги сами несли его вперёд, мимо домов, мимо сухих колодцев, мимо детей, которые уже не играли, а просто сидели у стен, глядя в одну точку. И вдруг он увидел поля. Не те, что были раньше, когда здесь росла пшеница — сейчас земля превратилась в сухую, потрескавшуюся корку, из которой торчали редкие, ссохшиеся

стебли. За ними — загоны. Пустые. С обломанными жердями, с пересохшими кормушками, в которых лежала только пыль. Иона остановился, посмотрел на них, и внутри него что-то сжалось. Когда-то здесь было много животных. Теперь — ни одного.

Он пошёл дальше, вдоль загонов, пока не увидел человека. Ноах стоял у ворот крайнего загона, прислонившись к столбу, и смотрел на пустое поле. Он выглядел не так, как в тот раз в храме — он был бледнее, старше, с глубокими тенями под глазами, с руками, которые дрожали. Он держал в руках кружку с водой, но не пил — просто смотрел в неё, как будто искал ответы.

— Ноах, — сказал Иона, подходя ближе.

Ноах поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, усталым.

— Ты стражник? — спросил он. — Или просто потерялся?

— Я Иона, — сказал он. — Я хотел спросить про ковранов. Про скот. Они забирают мёртвых животных с ферм?

Ноах усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти жалкой.

— Мёртвых? — переспросил он. — Ты думаешь, они забирают мёртвых? Нет. Они забирают живых. Я отдал им последнюю козу вчера. Она была жива, когда я её оставлял. А куда она ушла потом — я не знаю. Но я знаю, что она не дошла до алтаря.

— Куда же она ушла?

— Не знаю. Может, в ту самую кухню, про которую ты спрашиваешь. Может, в другое место. Я не слежу за ними. Я просто отдаю — и молюсь, чтобы завтра у меня ещё что-то осталось. — Он замолчал, глядя вдаль. — Ты видишь поля, мальчик? Четыре года назад здесь было всё. Пшеница, ячмень, овощи. Сейчас — только песок. Земля умирает. И они забирают последнее, что у нас есть. Ты спрашиваешь про животных — а мы сами скоро станем животными.

— Но зачем им мёртвые животные? — настаивал Иона. — Они же не едят их.

— Не знаю, — повторил Ноах. — Я только знаю, что они забирают не всех. Некоторых оставляют. А некоторых… некоторых забирают и не возвращают. И ты смотришь на это и понимаешь, что скоро наступит день, когда не останется никого.

Иона стоял молча. В голове крутились обрывки мыслей, они не складывались в картину. Запах, следы, пустые загоны. Ковраны забирают трупы животных, но не всегда мёртвых. Гвира изменилась после Очищения. Нахаш мёртв. Всё это было связано — он чувствовал, но не мог понять как.

Он поблагодарил Ноаха и пошёл обратно. На этот раз он знал, куда идёт. К казарме.

Он зашёл в казарму, когда солнце уже начало садиться. Город погружался в сумерки — оранжевое зарево на горизонте, длинные тени, редкие огни в окнах. Он шёл, не разбирая дороги, и думал о том, что узнал. О ковранах, которые забирали тела. О Ноахе, который потерял всё. О Гвире, которая перестала видеть правду. И о Закаре, который исчез.

Там было тихо — только храп, только скрип половиц под чужими телами. Иона прошёл к своей лежанке, сел, снял сапоги. Он смотрел на пустое место Закара. Четыре дня. Четыре дня, как он ушёл. И никто не знал, вернётся ли он.

«Он не вернётся, — подумал Иона. — Он умер там, за стенами. И я никогда не узнаю, что он нашёл».

Он лёг на лежанку, закрыл глаза. Сон не шёл. Он слушал, как ветер гуляет по двору, как скрипит колодезное колесо — хотя колодцы в городе давно высохли. Он смотрел на дверь. Дверь не открывалась. Чуда не будет.

И вдруг дверь открылась.

Закар вошёл. Иона не узнал его сначала — перед ним стоял чужой человек, осунувшийся, с провалившимися глазами, с отросшей щетиной, которая делала его старше на десять лет. Его форма висела мешком, сапоги стёрлись до дыр, лицо обветрилось, обгорело на пустынном солнце. Он держался за косяк, как будто боялся упасть.