Василий Майер Солнце в зените

ГЛАВА 8: «ОЧИЩЕНИЕ»

Гвира проснулась за час до рассвета, как всегда, но что-то было не так. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где едва брезжил тусклый свет масляной лампы, и слушала тишину. В храме всегда было тихо по утрам — только ветер гулял по коридорам, только редкие шаги ночных жрецов, только шуршание песчинок, которые ветер заносил в щели. Но сегодня тишина была другой. Тяжёлой. Давящей. Будто сам воздух замер в ожидании чего-то, что должно было случиться.

Она села, потёрла лицо ладонями. Волосы рассыпались по плечам — густые, непослушные, они вечно лезли в лицо и путались, если их не расчёсывать каждый час. Гвира провела пальцами по прядям, распутывая узлы. Кожа на пальцах была шершавой — вода в кувшине кончилась ещё вчера, и она не могла вымыть руки после вечерней молитвы.

Она встала, подошла к кувшину. На дне ещё оставалось немного — мутная, с песчинками, она пахла глиной и железом. Гвира плеснула на лицо, растёрла по щекам, по шее. Смыла остатки сна. Потом долго вытиралась краем плата, пока кожа не стала чистой — насколько это было возможно в мире, где песок был везде.

Волосы она собрала в пучок — затянула покрепче, чтобы не рассыпались, заколола шпильками, которые когда-то принадлежали её матери. Шпильки были старыми, с потускневшей позолотой, с маленькими солнечными дисками на концах. Гвира поправила их, проверила, не торчат ли. Всё должно быть идеально. Жрица должна выглядеть безупречно.

Накинула плат — белый, тонкий, расшитый по краям солнечными символами. Края были жёсткими от вышивки, и когда она поправляла его, они хрустели, как сухие листья. Потом — рясу. Главное одеяние жрицы, тяжёлое, до пят, с длинными рукавами, скрывающими руки до самых пальцев. Ткань была грубой, колючей, но Гвира привыкла. Она одёрнула подол, поправила ворот, затянула пояс.

Серёжки — маленькие солнца с лучами-нитями — она вдела в уши последними. Они качнулись, блеснули в тусклом свете. Гвира посмотрела на себя в осколок зеркала, вделанный в стену. Из зеркала на неё смотрела жрица. Идеальная, правильная, верная. Собранные волосы, чистый плат, прямая осанка. Никто бы не сказал, что этой девушке снились кошмары. Никто бы не заметил, как дрожат её пальцы.

Из-за стены послышалось тихое шуршание — Тамар тоже проснулась. Гвира слышала, как подруга встаёт с лежанки, как шлёпает босыми ногами по каменному полу, как ищет гребень и чертыхается, когда тот падает.

— Ты идёшь? — спросила Гвира шёпотом, прижавшись губами к стене.

— Да, — донесся приглушённый голос. — Подожди меня у омовельни.

Гвира вышла в коридор. Лампы ещё горели — их зажигали на ночь, и теперь они догорали, отбрасывая на стены дрожащие, маслянистые тени. Коридор был пуст. Все спали. Только в дальнем конце она увидела Шуламит — старая жрица стояла у окна, смотрела куда-то в темноту и шептала молитвы. Гвира не стала её окликать. Она пошла к омовельне.

Омовельня находилась в восточном крыле — низкое, тёмное помещение с каменным полом, наклонённым к центру. Гвира пришла первой, зажгла лампы, проверила воду. Вода была — капала из уступов в стенах, собиралась в желобки, стекала в глубь храма. Мало, очень мало, но на утреннее омовение хватало.

Она опустилась на колени, смочила лицо, руки, шею. Струйки стекали в желобки, тихонько журча, и Гвира слушала этот звук, стараясь ни о чём не думать. Не о свитках. Не о «алых грехах». Не о ковранах.

Тамар появилась через несколько минут, запыхавшаяся, с мокрыми волосами — она успела вымыть голову в келье.

— Ты что, всю воду вылила? — спросила Гвира.

— Не всю, — Тамар улыбнулась. — Оставила тебе на вечер.

Она опустилась рядом, зачерпнула воду горстью, провела по лицу.

— Ты вчера поздно вернулась, — сказала она, не глядя на Гвиру. — Я слышала, как ты ходила по коридору.

— Не спалось.

— Из-за свитков?

Гвира не ответила. Она смотрела на воду, которая текла по желобкам, исчезала в темноте.

— Ты изменилась, — тихо сказала Тамар. — За последние дни. Ты стала другой.

— Я стала взрослее, — ответила Гвира. — Это не одно и то же.

— Я знаю тебя с детства, Гвира. Я вижу, когда ты врёшь.

Они помолчали. Где-то далеко ударил колокол — первый звон к утренней молитве. Гвира поднялась, отряхнула колени.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказала она. — После молитвы. Ты иди без меня.

— Куда?

— Не спрашивай.

Тамар посмотрела на неё долго. В её глазах была тревога — та самая, которая бывает у тех, кто видит, как дорогой им человек падает в пропасть и не замечает этого. Гвира вышла из омовельни, направляясь к главному залу. Плат был накинут, ряса отглажена, серьги блестели. Идеальная жрица. Никто не должен был заметить, что она думает о другом.

Утренняя молитва тянулась долго. Гвира стояла на коленях, прижавшись лбом к холодному камню, и чувствовала, как пот стекает по лицу, собирается на подбородке, падает в желобки. Она повторяла слова молитвы на древнем языке — те самые, которые учила с детства, — но губы двигались сами, а мысли были далеко. Она думала о том, что увидела в свитках. О «алых грехах». О крови, которая текла в желобках пятнадцать лет назад.

Рядом кто-то упал в обморок — молодая женщина в белом платке осела на пол, и жрецы вынесли её в коридор. Гвира не обернулась. Она смотрела в камень, чувствовала, как под ним гудит что-то глубокое, тяжёлое — может быть, вода в трубах, а может быть, само солнце, которое слушало их молитвы.

Когда молитва кончилась, Гвира вышла из главного зала. Она не пошла в трапезную, как делала всегда после утренней службы. Вместо этого свернула в боковой коридор, прошла мимо придела, где хранились старые свитки, мимо лестницы, ведущей в подвал, и вышла через боковую дверь во двор.

Двор был пуст. Только песок, только стены, только серое небо, которое вот-вот должно было стать оранжевым. И запах — сладковатый, тошнотворный, какой бывает, когда палят шерсть. Или кожу. Гвира прижалась к стене, всмотрелась в тени. Что-то готовилось. Она чувствовала это. Но что — не знала.

Она не заметила, как рядом появилась Тамар.

— Ты здесь, — сказала подруга. — Я искала тебя.

— Я хотела побыть одна.

— Гвира, что происходит? Ты пугаешь меня. Ты ходишь по храму как призрак, не ешь, не спишь…

— Я сплю.

— Ты не спишь. Я слышу, как ты ворочаешься. До самого утра.

Гвира не ответила. Она смотрела в сторону хозяйственного двора, где вчера видела ковранов.

— Не ходи туда, — тихо сказала Тамар. — Пожалуйста. Я не знаю, что там происходит, но… это не для нас. Не для таких, как мы.

— Для кого же?

— Для тех, кто служит солнцу по-настоящему. Для тех, кто готов… — Тамар запнулась. — Гвира, я боюсь за тебя.

Гвира посмотрела на подругу. В её глазах стояли слёзы.

— Всё будет хорошо, — сказала Гвира. — Я просто хочу узнать правду.

— А если правда окажется такой, что ты не сможешь её вынести?

Гвира не ответила. Она развернулась и пошла к хозяйственному двору.

Двор был больше, чем она думала. Гвира вышла из-за угла и замерла. В центре, на голой утрамбованной земле, уже стояли они. Дети. Несколько мальчишек лет десяти-двенадцати, один совсем маленький — на вид не больше восьми. Грязные, худые, в рваных тряпках, они жались друг к другу, как зверьки, застигнутые светом. Их лица были бледными, глаза огромными, полными такого страха, что смотреть было больно.

Гвира насчитала десять. Десять детей, которых она никогда не видела в храме. Десять детей, которых привели сюда неизвестно откуда. У одного не было пальцев на левой руке — культи затянулись, побелели, как старые шрамы. У другого лицо было покрыто ожогами — кожа стянута, один глаз не закрывался полностью, смотрел куда-то в сторону, не мигая. Самый маленький стоял в центре, прижимаясь к старшему мальчику, который пытался выглядеть смелым, но его руки дрожали.

Ковраны — четверо в чёрных балахонах — стояли полукругом, сжимая в руках короткие плётки из сыромятной кожи. Их лиц не было видно — капюшоны скрывали всё, кроме подбородков. Гвира смотрела на них и не узнавала. Эти люди каждый день носили тела, каждый день спускались в трубу, каждый день прикасались к смерти. Но сегодня они были другими. Сегодня они были не слугами — палачами.

Из тени вышел Авигдор. Верховный епископ был без посоха, без ритуальных облачений, в простой тёмной рясе, подпоясанной верёвкой. Он выглядел старше, чем обычно, и бледнее. Гвира сделала шаг назад, надеясь, что он её не заметит, но Авигдор уже смотрел прямо на неё.

— Оставайся, — сказал он. — Ты должна это увидеть. Ты должна понять, чего стоит наша вера.

Он подошёл к детям, остановился напротив самого маленького. Тот не поднял глаз — смотрел в землю, в песок, в свои босые ступни, с которых текла сукровица.

— Эти дети — дар, — сказал Авигдор, обращаясь ко всем сразу. К жрецам, которые потихоньку собирались у стен. К служкам, замершим с тряпками в руках. К Гвире. — Они были никем. Сиротами. Изгоями. Теми, кого не заметили бы, если бы они умерли на улице. Но солнце выбрало их. Сегодня они станут ковранами. Сегодня они очистятся.

Гвира не поняла, что значит «очистятся». Но когда первый ковран поднял плеть, она поняла.

И вдруг в воротах показалась ещё одна фигура. Ноах. Хозяин ферм. Гвира узнала его по широким плечам, по тяжёлой походке, по тому, как он держался — прямо, даже вызывающе, не как простой человек перед епископом. Он был без обычной своей сутулости, стоял, сжимая в руках шапку. Лицо у него было серым.

— Зачем вы меня позвали? — спросил он, не глядя на Авигдора. Голос был глухим, сдавленным. — Скот нужен для ферм. Животные дохнут, свиньи родят мёртвых поросят. Если я отдам вам ещё и этих…

— Ты отдашь, — спокойно ответил Авигдор. — Солнце требует жертв.

— Солнце требует моей крови, моей земли, моего скота, — Ноах повысил голос. — А что даёт взамен? Жару? Смерть? Голод?

— Ты богохульствуешь, Ноах.

— Я говорю правду. — Ноах плюнул на песок. — Ты её не слышишь, потому что боишься. Ты и твои жрецы. Вы заперлись в храме, молитесь своему камню, а мы, на фермах, видим, что происходит. Земля умирает, Ноах. Скот умирает. Люди умирают. А вы всё берёте и берёте.

— Мы забираем только то, что принадлежит солнцу, — Авигдор не повысил голоса, но в его глазах зажглось что-то холодное, опасное. — Ты получишь новые земли, Ноах. Когда солнце успокоится.

— За стенами пустошь, — Ноах усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти жалкой. — Там ничего нет. И ты это знаешь.

Он замолчал. Посмотрел на детей. На их лица — бледные, испуганные, с глазами, в которых уже не было надежды.

— Я не отдам скот, — сказал он тихо. — Не для этого.

— Ты отдашь, — повторил Авигдор. — Иначе фермы перейдут тем, кто понимает, что такое вера.

Они смотрели друг на друга. Ковраны замерли с плётками в руках. Жрецы у стен затаили дыхание. Гвира сжимала край плата так сильно, что побелели пальцы.

Ноах развернулся и зашагал к воротам. Он не оглядывался. Его спина была прямой, но Гвира видела, как дрожат его плечи. Он нёс не только шапку — на плече у него висела клетка. Маленькая, деревянная, с прутьями из тонких прутьев. Внутри, прижавшись к углу, дрожала коза. Старая, с облезлой шерстью, с выменем, которое уже не давало молока. Она смотрела на мир больными, мутными глазами и тяжело дышала. Ноах поставил клетку у ворот. Опустил на песок, разогнулся, посмотрел на небо — оранжевое, чужое, давящее. Сказал что-то тихо — может быть, молитву, может быть, проклятие. Потом вышел за ворота, не оглянувшись. Коза проводила его взглядом, вздохнула и закрыла глаза.

Авигдор подошёл к клетке, посмотрел на животное, потом на ковранов.

— Заберите, — сказал он. — И детей. В подвал.

Ковраны зашевелились. Двое подхватили клетку с козой. Другие взяли детей за руки — не грубо, но крепко, так, что те не могли вырваться. Дети не сопротивлялись. У них не было сил. Самый маленький, тот, которому было восемь, сделал шаг вперёд, остановился, посмотрел на Гвиру. В его глазах не было мольбы. Только усталость. Такая глубокая, будто он прожил уже сотню лет и больше не хотел никуда идти. Гвира смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёмное, тяжёлое. Она хотела шагнуть вперёд, остановить их, крикнуть, что так нельзя. Но язык не слушался. Она стояла и смотрела, как процессия движется к чёрному проходу в стене — тому самому, который вёл в подвал. Тому самому, который она видела во сне.

Она пошла за ними.

Лестница была крутой, каменной, ступени стёрты от времени. Гвира спускалась медленно, держась за стену. Воздух становился холоднее, влажнее. Пахло сыростью, плесенью и всё тем же сладковатым, тошнотворным запахом, который она чувствовала в кошмаре. С каждым шагом запах становился гуще, плотнее, и Гвире казалось, что она задыхается. Она сделала шаг, и нога коснулась чего-то мокрого, вязкого. Она опустила глаза. На ступенях была вода. Или нет? В темноте невозможно было различить.

Внизу зажглись факелы. Гвира вышла в подвал — тот самый, из её сна. Круглое помещение с низким потолком, с каменными стенами, которые блестели от влаги. В центре — чёрный алтарь. Рядом — дети. Десять детей стояли в кругу, держась за руки, и смотрели на алтарь. Туда, где ковраны уже разложили инструменты. Плети, клейма, ножи. Клетку с козой поставили рядом с алтарём. Животное не шевелилось. Оно даже не пыталось встать. Только дышало — тяжело, прерывисто, будто знало, что идёт на смерть.

Авигдор спустился последним. Он прошёл мимо Гвиры, не взглянув на неё, и встал у алтаря. В его руках был факел — свет падал на его лицо, делая его то молодым, то древним. Он смотрел на детей с такой нежностью, с такой верой, что Гвира начала сомневаться. А что, если он прав? Что, если боль — это дар? Что, если страдание — единственный путь к солнцу?

Первый удар обрушился на спину самого маленького. Плеть из сыромятной кожи со свистом рассекла воздух и ударила по худой, бледной спине. Кожа треснула, разошлась красной линией, и мальчик закричал. Не громко, сдавленно, будто не верил, что это происходит с ним. Но это был только первый удар, за ним — второй и третий. Кровь текла по его спине, собиралась в ложбинке позвоночника, стекала на каменный пол. Там, где она касалась камня, что-то происходило. Гвира видела, как тёмные пятна впитывались в поверхность, как камень менял цвет, становясь влажным, блестящим. Желобки алтаря наполнялись красным — медленно, но верно. Ковраны били детей по очереди. Тех, кто падал, уносили. Тех, кто кричал громче, били дольше. Самый маленький мальчик уже не мог стоять. Он лежал на полу, на спине, и смотрел в потолок. Его глаза были пустыми, как две чёрные дыры. Он больше не кричал. Он даже не плакал. Он просто лежал и ждал, пока всё это закончится.

Авигдор подошёл к козе. Он вытащил её из клетки, взял за рога, приподнял. Животное не сопротивлялось. Оно просто висело в его руках, как мешок с костями. Авигдор задрал ей голову, и нож скользнул по горлу. Кровь хлынула на алтарь, в желобки, на пол. Гвира смотрела на это и не чувствовала ни отвращения, ни ужаса. Только странное, тяжёлое спокойствие.

Кровь смешивалась с кровью детей. Она текла по каменному полу, уходила в щели, исчезала в темноте. Туда, откуда вода — или то, что они называли водой — приходила в город. Гвира не знала этого. Она видела только жертву. Только очищение. Только путь к солнцу.

За много кварталов от храма, за стенами города, в старом убежище, Закар стоял перед большой металлической конструкцией и смотрел на неё. Вдоль стен тянулись толстые металлические трубы. Они сходились в одном месте, где стояла конструкция, похожая на перевёрнутую чашу. Закар не знал, как это называется.

Он провёл пальцем по поверхности. Металл был холодным, влажным. Изнутри доносился звук — глухой, ровный, как дыхание. Что-то текло внутри, и это «что-то» имело свой ритм — медленный, тягучий, будто в трубах пульсировала кровь. Закар прижался ухом к металлу. Он слышал плеск, бульканье, тихий стон воды, которая проходила через этот странный механизм. Или не воды? Он не мог знать наверняка. Но звук был живым.

Он заметил решётку. Тонкую, металлическую, вставленную в широкий раструб трубы. Когда-то она задерживала песок, грязь, примеси — всё, что делало воду мутной. Закар провёл по ней пальцем. Металл был истёртым. Тонким, как бумага. В некоторых местах решётка просто исчезла — прогнила, проржавела, стёрлась до дыр, сквозь которые могла пройти любая грязь. Он смотрел на неё и понимал, что она перестала работать очень давно. Она была мертва.

Он подошёл к главной трубе. Она была толще остальных, ржавая, с большим вентилем, похожим на колесо. Закар положил руки на холодный металл, чувствуя, как вибрация от проходящей внутри жидкости передаётся в ладони. Он крутанул вентиль — сначала с трудом, потом легче. Ржавчина скрежетала, металл стонал, но вентиль поддался. Из отверстия хлынула вода. Чистая, прозрачная, холодная. Закар подставил ладони, зачерпнул, поднёс к губам. Вода была настоящей. Не мутной, не горькой — настоящей. Он пил жадно, чувствуя, как жизнь возвращается в тело.