Василий Майер Солнце в зените

— Авигдор не согласится, — сказала она наконец. — Он стар и боится всего, что может испугать приход.

— Тогда, может быть, дело не в том, чтобы убедить Авигдора, — сказала Гвира медленно, будто эта мысль только сейчас складывалась у неё в голове, хотя на самом деле она носила её уже несколько дней. — А в том, чтобы оказаться там, откуда решения принимают не спрашивая.

Шуламит долго смотрела на неё, и что-то в её лице — Гвира не могла бы сказать точно, что именно, — выглядело почти как одобрение.

— Ты быстро растёшь, — сказала она наконец. — Быстрее, чем я думала.

— Значит, ты поможешь? — спросила Гвира, не позволяя себе прозвучать слишком нетерпеливо.

— Я подумаю, — сказала Шуламит, и это был не отказ, но и не согласие — скорее способ дать понять, что решение будет приниматься на её собственных условиях, а не на условиях, которые предложит ей младшая жрица, пусть даже самая способная из всех, кого она видела за долгие годы. — А пока — проверь, кто сегодня ведёт вечернюю службу с Авигдором. Он в последнее время путает порядок молитв. Возраст.

— Я схожу, — сказала Гвира.

Она не спросила про Закара. Ни разу за весь разговор, хотя наверняка знала — знала всё, что происходило в храме, — что он сидит в карцере под тем самым полом, по которому они обе только что ходили. Гвира заметила это молчание и не стала его нарушать. Оно было своего рода ответом — Шуламит либо не считала это важным, либо считала слишком важным, чтобы упоминать вслух, — и Гвира решила, что не хочет знать, какой из вариантов верен.

☼

Авигдора она нашла в его покоях — просторных, по храмовым меркам почти роскошных, с настоящим стеклянным окном, за которым виднелась полоска неба. Верховный епископ сидел за столом, перебирая свитки службы, и выглядел старше, чем выглядел на людях, — без торжественного облачения, без выправленной осанки, с которой он поднимался на ступени алтаря, он казался просто уставшим стариком, чьи руки слегка дрожали, когда он подносил свиток ближе к глазам.

— Шуламит прислала меня проверить порядок вечерней службы, — сказала Гвира, входя.

— А, — Авигдор поднял голову, близоруко щурясь. — Ты та, что читает быстрее всех. Помоги тогда — где здесь про очищение сосудов? Я третий раз ищу этот отрывок и не нахожу.

Гвира подошла, взяла свиток, нашла нужное место почти сразу — она знала эти тексты так же хорошо, как собственное имя, — и протянула ему обратно, но не отошла.

— Ваше преосвященство, — сказала она. — Можно спросить вас кое о чём?

— Спрашивай. — Он откинулся на спинку кресла, будто радуясь поводу отвлечься от свитков.

— Люди в последнее время сами предлагают кровь вместо пота. Не по нашему требованию — по собственной воле.

— Я слышал об этом, — сказал Авигдор, и в его голосе не было тревоги — только лёгкая, стариковская задумчивость. — Странное дело. Прежде такого не случалось.

— А если бы это стало не редким исключением, а частью самого ритуала? — спросила Гвира, тщательно выравнивая голос, чтобы он звучал как невинное любопытство младшей жрицы, а не как то, чем было на самом деле. — Если бы мы сами предлагали этот выбор, вместо того чтобы ждать, пока люди дойдут до него сами, от отчаяния?

Авигдор посмотрел на неё внимательнее — впервые за разговор действительно посмотрел, а не просто скользнул взглядом.

— Ты предлагаешь заменить установленный порядок, девочка?

— Я предлагаю подумать, — сказала Гвира осторожно, — не служим ли мы солнцу лениво. Пот и слёзы — это то, что уходит из тела само. Разве настоящая вера не требует того, что отдают сознательно?

— Кровь — это не то, чем шутят, — сказал Авигдор, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на строгость, ту, что, должно быть, помогала ему держать храм в порядке десятилетиями. — Люди боятся крови глубже, чем боятся усталости. Испугать паству легко. Вернуть её доверие — нет.

— А если страх и есть то, что делает жертву настоящей?

Авигдор долго молчал, разглядывая её так, как разглядывают вещь, оказавшуюся не совсем той, за какую её принимали при покупке.

— Ты говоришь опасные вещи, — сказал он наконец, но не резко, скорее устало, как человек, который слишком стар, чтобы спорить всерьёз. — Иди, готовь службу. Мы поговорим об этом в другой раз, если ты не забудешь свою мысль к тому времени, как я найду в себе силы её обдумать.

Это не было ни согласием, ни запретом — Гвира вышла из его покоев с ясным ощущением, что старик отмахнулся от неё точно так же, как отмахивался от всего, что требовало усилий сверх привычного распорядка. Он не увидел в её словах угрозы, потому что не мог поверить, что юная шестнадцатилетняя младшая жрица способна довести подобную мысль до конца. Это была его ошибка. Гвира решила, что не станет напоминать ему о ней раньше времени.

☼

По пути обратно в главный зал она задержалась у одного из боковых приделов, где несколько прихожан ждали своей очереди на озарение — негромкую, формальную процедуру, которую вела одна из старших жриц раз в неделю для тех, кто чувствовал, что накопил слишком много непрощённого.

Среди ждущих она увидела женщину с прошлой недели — ту самую, чей ребёнок обмяк во время полуденной молитвы много молитв назад, когда Гвира была ещё совсем юной послушницей. Женщина постарела за это время сильнее, чем должна была бы за такой срок, — лицо иссохло, глаза потухли, но она всё ещё приходила, всё ещё вставала в очередь, всё ещё искала способ доказать свою веру после того, как та же вера забрала ее дитя

— Ты помнишь меня? — спросила женщина, заметив, что Гвира на неё смотрит.

— Помню, — сказала Гвира.

— Ты всё ещё приходишь каждую неделю.

— А что ещё мне остаётся? — Женщина посмотрела на неё почти с вызовом. — Солнце забрало у меня почти всё. Если я перестану приходить, оно решит, что я неблагодарна за то немногое, что оставило. Тем более мое дитя теперь с ним, и я должна молиться за нас обоих

Гвира ничего не ответила — не потому, что не нашла слов, а потому что нашла их слишком много и не была уверена, какие из них можно сказать вслух женщине, которая всё ещё верила, что торгуется с солнцем на равных условиях. Она смотрела на измождённое лицо и думала о том, что вот она — живая иллюстрация её собственной мысли: женщина, готовая отдавать снова и снова, лишь бы её жертва наконец была признана достаточной. Ей не нужно было объяснять, что кровь честнее пота. Она уже жила так, будто знала это без слов, — просто ещё не называла вещи своими именами.

«Скоро назовём», — подумала Гвира и пошла дальше, оставив женщину дожидаться своей очереди на озарение, которое ничего не могла ей вернуть, кроме короткого, временного облегчения.

☼

Иона поймал её у выхода из храма, когда солнце уже клонилось к тому времени дня, которое здесь называли вечером, хотя жар не спадал и солнце будто потускнело слабее чем должно было.

— Гвира. — Он догнал её почти бегом, запыхавшись. Неуклюже затормозив проскользнув по песку— Можно с тобой поговорить?

Она словно не обратила на это внимание хотя раньше это ее бы позабавило - она уже знала, о чём он спросит, ещё до того, как он открыл рот.

— Закар спрашивал о тебе, — сказал Иона. — Не прямо. Но я вижу, что спрашивал бы, если б посмел.

— У Закара сейчас есть заботы важнее меня.

— Гвира. — Иона понизил голос, шагнул ближе. Между ними когда-то была лёгкость — та самая, из коридора, где он изображал грозного стражника, а она смеялась так, что заболел живот. Сейчас в его голосе не осталось от этого ничего, только тревога, слишком взрослая для того, каким он был всего пару циклов назад. — Он гниёт заживо в яме под этим самым полом. Ты жрица. У тебя есть хоть какое-то право голоса. Почему ты ни разу не попыталась ему помочь?

— Потому что помощь ему сейчас невозможна, — сказала она, и в этот раз ложь далась ей тяжелее, чем с Тамар, — Иона смотрел на неё так прямо, что уклоняться было труднее. — А то, что я делаю сейчас, важнее для гораздо большего числа людей, чем один человек в карцере.

— Что ты делаешь? — спросил он, и в вопросе была настоящая растерянность, не притворная. — Гвира, что вообще происходит с тобой в последнее время? Тамар говорит то же самое, что и я вижу сам, — ты изменилась. Ты стала холоднее, дальше, будто мысли твои где-то в другом месте, куда нас с ней не пускают.

Гвира посмотрела на него — на его открытое, ещё не разучившееся верить лицо, — и на мгновение почти позавидовала ему: тому, что он ещё мог позволить себе задавать такие вопросы, не зная на них ответа заранее.

— Я делаю то, что должна была понять раньше, — сказала она наконец. — Я пытаюсь сделать так, чтобы солнце наконец получало от нас честную жертву, а не то, что мы роняем случайно.

— Ты говоришь загадками.

— Я знаю. — Она позволила себе на секунду смягчить голос — не потому что хотела его успокоить, а потому что где-то за закрытой дверью всё ещё жила девочка, которой было жаль его расстраивать. — Скоро всё станет понятнее. Тебе не нужно понимать это сейчас.

— А Закар?

— Закар выйдет, когда решат жрецы, — сказала она, и это было единственной полной правдой во всём разговоре. — Это не в моей власти. Пока не в моей власти.

Она произнесла последние три слова тише остальных — почти для себя, — но Иона их услышал, и что-то в его лице изменилось, будто он только теперь начал понимать, что вопрос, который он задавал, был не тем вопросом, который стоило задавать.

— Пока? — переспросил он.

Гвира не ответила. Она развернулась и пошла прочь — к приделу, к свиткам, к тем нескольким словам, которые ещё оставались непрочитанными, — оставив его стоять у входа в храм с вопросом, на который она не была готова дать ответ вслух, хотя уже дала его самой себе.

☼

Она не пошла сразу в придел — сначала свернула в узкий проход между хозяйственными постройками, туда, где никто не стал бы её искать, и позволила себе на несколько мгновений то, что не могла себе позволить ни при Тамар, ни при Ионе, ни тем более при Шуламит: остановиться, прислониться спиной к тёплой стене и просто дышать.

Лицо Ионы — растерянное, всё ещё не разучившееся верить — стояло перед глазами дольше, чем она хотела бы. Она помнила его другим: смеющимся в коридоре, изображающим грозного стражника, счастливым от того, что смог рассмешить её хоть на минуту. Она отняла у него эту лёгкость сегодня — не единственный раз, но, кажется, окончательно, — и где-то в глубине, за той дверью, которую она держала закрытой весь день, эта мысль отозвалась чем-то похожим на боль.

Она позволила себе почувствовать эту боль ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться, что ещё способна её чувствовать, — а затем закрыла дверь снова, аккуратно, как закрывают за собой скрипучую створку, стараясь не потревожить тех, кто спит по ту сторону. Жалеть о цене можно было и позже, решила она. Сейчас важнее было не сбиться с направления, которое так трудно давалось нащупать.

Она выпрямилась, отряхнула плат и пошла в придел — туда, где её ждали свитки и то единственное, непрочитанное слово, которое, она была уверена, объяснит ей больше, чем весь сегодняшний день, стоит только найти того, кто сумеет его прочитать.

☼

Ципора нашла её снова — на следующий день, у выхода из омовельни, — и на этот раз не пыталась говорить обиняками.

— Ты вчера сказала не всё, — начала она без предисловий, понижая голос, хотя рядом никого не было. — Про то, что не случайность. Я думала об этом всю ночь.

— И что надумала? — спросила Гвира.

— Что я тоже устала смотреть, как люди приходят сюда голодными, обессиленными, отдают последнее — и уходят такими же голодными, только с чувством вины впридачу, потому что их пот, оказывается, недостаточно доказывает их веру. — Ципора говорила тихо, но с той горячностью, которую редко позволяют себе старшие жрицы, давно научившиеся сдержанности. — Я служу здесь дольше, чем ты живёшь на свете, Гвира. И я видела достаточно, чтобы понимать: то, что мы делаем сейчас, — не работает. Ни для людей, ни, кажется, для самого солнца, если оно вообще замечает то, что мы ему подносим.

— А если бы работало иначе? — спросила Гвира, чувствуя, как внутри снова разгорается то самое направление, которое она нащупала утром, — на этот раз усиленное чужим согласием. — Если бы каждый дар был осознанным, а не вырванным нуждой?

— Тогда, может быть, солнце наконец услышало бы нас по-настоящему, — сказала Ципора, — вместо того чтобы принимать крохи, которые мы роняем случайно.

Они помолчали, стоя друг напротив друга в узком коридоре, — две женщины, одна из которых прожила в храме всю сознательную жизнь, другая — только начинала её проживать, но обеим одинаково надоело ждать, пока кто-то другой решится сказать вслух то, что они обе давно думали про себя.

— Есть и другие, — сказала наконец Ципора. — Кто думает так же, просто боится произнести это вслух. Я могла бы поговорить с ними. Осторожно.

— Поговори, — сказала Гвира. — Но осторожно, как ты и сказала. Авигдор пока не готов услышать это открыто. И чем меньше людей знает раньше времени, тем меньше шансов, что кто-то испугается и предупредит его прежде, чем мы будем готовы.

Ципора кивнула — медленно, будто скрепляя невидимый уговор, — и пошла своей дорогой, оставив Гвиру с отчётливым, почти физическим ощущением, что то, что началось этим утром как её личный, одинокий ответ на старый вопрос, за один день успело превратиться в нечто большее — в начало круга, который будет расти, пока не станет достаточно велик, чтобы никто больше не мог сделать вид, что не заметил его.

☼

Перед вечерней службой она задержалась у чаш с водой, где несколько младших жриц — совсем юных, из последнего набора — мыли руки, готовясь к молитве. Одна из них, худенькая девочка по имени Рут, работала неловко, расплёскивая больше воды, чем требовалось, — Гвира узнавала в этой неловкости себя саму, какой была несколько лет назад.

— Ты слишком много льёшь, — сказала Гвира, не грубо, скорее по-деловому. — Воды не так много, чтобы тратить её на неловкость.

— Простите, — Рут покраснела, попыталась исправиться, но от смущения расплескала ещё больше.

Гвира взяла её за руку — твёрдо, но не жёстко — и показала правильное движение: медленное, экономное, без лишнего.

— Вот так. Каждая капля должна идти туда, куда должна, а не туда, куда получится.

Рут смотрела на неё снизу вверх с тем восхищением, с каким молодые послушницы смотрят на старших, которые кажутся им уже познавшими все тайны храма.

— Вы всегда всё делаете правильно, — сказала девочка тихо. — Шуламит говорит, что вы далеко пойдёте.

— Шуламит так говорит?

— Она говорит это редко про кого-то. — Рут понизила голос, будто делилась секретом. — Я слышала, как она сказала это Авигдору на прошлой неделе.

Гвира ничего не ответила, но что-то внутри неё — то самое направление, которое она нащупала этим утром, — стало ощутимее, будто получило первое, пусть и косвенное, подтверждение извне. Она отпустила руку девочки.

— Продолжай, — сказала она. — И, если захочешь научиться большему, чем просто мыть руки правильно, — найди меня после службы.

Рут закивала так поспешно, что чуть не расплескала воду снова, — и Гвира, уходя, подумала, что вот так, наверное, и начинается всё то, что потом называют движением: не с приказа и не с провозглашения, а с одной девочки, которая хочет быть замеченной кем-то, кто, кажется, знает, куда идёт.

☼

Перед тем как окончательно уйти на покой, она заглянула в придел — в последний раз за день, хотя и знала, что должна была бы уже спать. На низком столе, где обычно раскладывали свитки для дневного чтения, она разложила рядом всё, что успела собрать за последние месяцы, — не один обрывок, а пять, шесть, снятых с разных свитков, каждый раз, когда на полях или между строк ей попадалось что-то, не складывающееся в привычный текст молитвы.

На двух из них — слово, которое она уже знала: שֶׁמֶשׁ. Солнце. Она слышала его каждый день, произносила сама тысячи раз, — и только здесь, глядя на пять одинаковых знаков подряд, впервые по-настоящему увидела то, что раньше произносила не глядя.

На трёх других — ד ם, два знака, иногда чётких, иногда смазанных временем почти до пятна, — то самое слово, что расшифровал для неё почерк Нахаша через Иону. דָּם. Кровь.

Но было и третье — то, что не давалось ей уже много месяцев. На одном обрывке — только первая буква, מ, остальное съедено плесенью. На другом — целиком, но написанное чужой, неровной рукой, буквы наползали одна на другую: מַתָּן. На третьем — то же слово, но обрублено с конца, будто кто-то нарочно выскоблил последний знак: מַתָּ— .

Она разложила все три обрывка в ряд и долго смотрела на них, переводя взгляд с одного на другой, — и то, что не удавалось ей как чтение, начало поддаваться как сопоставление. Слово повторялось — не один раз, а трижды, в разных свитках, всегда рядом с одними и теми же соседями: однажды — сразу после שֶׁמֶשׁ, будто продолжение той же мысли; в другой раз — в перечислении, там же, где раньше она уже видела ד ם. Не рядом со словом «жертва» — то она уже знала, — а отдельно от него, будто автор свитка нарочно различал два понятия, которые Гвира привыкла считать одним и тем же.

«Это не то же самое, что жертва, — подумала она, и от этой мысли по спине пробежал холодок узнавания, какой бывает, когда чужая, старая мысль вдруг совпадает с твоей собственной, только что рождённой. — Жертва — то, что берут. А это слово — то, что дают».

Она не могла прочитать его вслух — не знала, как оно звучит, — но впервые за много месяцев ей начало казаться, что понимает его смысл раньше звука, через одно только место, которое оно занимало каждый раз среди других, уже понятных слов.

— Что ты прячешь? — спросила она вслух, ни к кому не обращаясь, кроме, может быть, самого пергамента.

Пергамент, разумеется, не ответил — как не отвечал ей алтарь, — но Гвира давно научилась не считать молчание отказом. Она собрала все обрывки заново, один к одному, спрятала под плат и решила, что однажды, когда у неё будет достаточно власти, чтобы не спрашивать разрешения ни у Шуламит, ни у Авигдора, ни у кого бы то ни было ещё, — она найдёт недостающие куски — то, что съела плесень, то, что кто-то выскоблил нарочно, — даже если для этого придётся перевернуть весь придел, все старые архивы, весь город.

Пока же оставалось только ждать — и продолжать делать то, что она уже начала делать этим утром, шаг за шагом, служба за службой, приближаясь к тому дню, когда ждать больше не придётся.

☼

Ночью, когда храм затих и даже Шуламит, наконец, ушла спать, Гвира вернулась в главный зал одна.

Она встала у алтаря — там же, где стояла утром, — и провела пальцами по тому же тёмному пятну. Тогда она задала себе вопрос и не знала ответа. Сегодня утром она нашла его. К вечеру она поняла, что ответа мало, — нужна ещё и власть, чтобы ответ перестал быть её личным знанием и стал законом для всех, кто здесь молится.

Авигдор не согласится, сказала Шуламит. Может быть. Но Авигдор стар, а старость — не крепость, а трещина, которая рано или поздно найдёт, через что расколоться.

Гвира не знала ещё, сколько времени это займёт. Не знала, через что ей придётся пройти, чтобы оказаться там, откуда решения принимают, не спрашивая разрешения у тех, кто боится их принять. Но впервые за долгое время — с той самой ночи в подвале, где она стояла над клеймёными детьми и чувствовала, как что-то в ней окончательно отпускает старую, мягкую версию себя, — она чувствовала не страх и не вину, а нечто гораздо более простое.

Направление.

Она подумала о Закаре — в первый раз за весь день позволила себе подумать о нём без немедленной необходимости отвечать кому-то, кто спрашивал. Он сидел сейчас где-то под этим самым полом, в темноте, среди жажды и, наверное, среди собственных призраков — она слышала обрывки того, что Иона рассказывал Тамар, про галлюцинации, про то, что он разговаривает с пустотой. Старая, девятилетняя часть её — та, что делила лепёшку пополам — хотела спуститься к нему прямо сейчас, среди ночи, принести воды, сказать что-то, что напомнило бы им обоим, кем они были друг для друга до того, как мир вокруг стал таким, каким стал.

Но она не спустилась. Осталась стоять у алтаря, потому что знала — если пойдёт к нему сейчас, то не сможет остаться той, кем становится. Закар верил в то, что можно потрогать руками. Она теперь верила в то, что требовало отказаться от многого, что можно было потрогать, — в том числе, возможно, и от него. Это было самой тяжёлой частью ответа, который она нашла сегодня, — тяжелее, чем мысль о крови вместо пота, тяжелее, чем мысль о власти, которую придётся добывать. Ответ требовал, чтобы она перестала быть той девочкой у колодца. И она уже, кажется, перестала — просто ещё не готова была признать это вслух даже самой себе, не под сводами храма, не в присутствии единственного свидетеля, который никогда не осудит, — камня.

Она опустилась на колени перед алтарём — не потому, что было время молитвы, а потому что хотела почувствовать холод камня под кожей ещё раз, теперь уже зная, зачем.

— Я сделаю это правильно, — сказала она вслух, обращаясь то ли к алтарю, то ли к самой себе, то ли к кому-то, кто, быть может, действительно слушал из глубины, куда уходили желобки. — Даже если для этого придётся сделать много такого, за что меня возненавидят те, кого я люблю.

Камень не ответил. Он никогда не отвечал — она давно это знала, — но впервые это молчание не показалось ей пустотой. Оно показалось ей согласием.

☼

Прошло несколько дней — обычных, ничем не примечательных для города наверху, — прежде чем Гвира впервые увидела, как её маленькие поправки начинают жить собственной жизнью, без её прямого участия.

На утренней молитве — той, где она когда-то давно впервые задержала счёт на два удара сердца, — мужчина из четвёртого ряда, не тот, что просил нож. а другой, помоложе, вдруг сам, без всякого напоминания, вытянул руку и провёл ногтем по тыльной стороне ладони достаточно сильно, чтобы выступила кровь. Он сделал это тихо, буднично, будто повторял то, что видел не раз, — хотя Гвира знала точно, что видел он это только однажды, мельком, краем глаза, когда молва о том случае разошлась по кварталу.

Никто из жрецов не сказал ему ни слова — ни одобрения, ни запрета. Служба просто продолжилась, будто так было заведено всегда.

После, в коридоре, Тамар догнала её — бледная, взволнованная.

— Ты видела? — спросила она. — Того человека. Он сам, никто его не заставлял.

— Видела, — сказала Гвира ровно.

— Это началось после того случая с ножом. Люди запоминают такие вещи. — Тамар посмотрела на неё с той же тревогой, что и в прошлый раз, только теперь в ней появилось что-то новое — подозрение, ещё не до конца оформившееся в слова. — Гвира… ты ведь не имеешь к этому отношения?

Гвира встретила её взгляд прямо, не отводя глаз, — она давно уже научилась делать это, не выдавая себя ни единым движением лица.

— Люди сами решают, что им предложить солнцу, — сказала она. — Я не могу отвечать за то, что они выбирают по собственной воле.

Это было почти правдой — достаточно правдой, чтобы Тамар, при всей своей тревоге, не нашла, что на это возразить, — и Гвира, глядя ей вслед, когда та наконец отступила, не в силах больше спорить с тем, чему не могла подобрать доказательств, подумала, что вот так, должно быть, и выглядит начало: не приказ, не указ, не публичное провозглашение новой веры, — а один человек, повторивший то, что видел, а за ним — ещё один, а за тем — ещё, пока однажды никто уже не вспомнит, что когда-то это было исключ