Валерий Михайлович Барабашов Операция «Пепел»

– Кто это может подтвердить?

Колычев дернул плечом.

– Ну, ее мать, наверное. Я не знаю. Мы не прятались, многие нас видели.

– В день гибели Татьяны вы с ней встречались?

– А когда она погибла?

Следователи переглянулись: вопрос был поставлен грамотно.

– Дату мы пытаемся установить. Возможно, она была убита в тот же самый день, когда не пришла домой. Или позже. Если ее где-нибудь прятали. Вы обязаны нам помочь, Колычев.

– Я ничего не знаю.

– Скажите: какие у вас были отношения с Глуховой? – спросил Сидорчук. – Насколько нам известно, вы считались чуть ли не женихом и невестой. Это так?

– Ну… она нравилась мне, да, я этого не отрицаю. Но о женитьбе я лично речь не заводил. Это ее подруги так нас называли, хотели, чтобы Танька… Татьяна вышла за меня.

– Вы с ней ссорились?

Колычев подумал.

– Да, на женский день… или после… я точно не помню.

– Придется вспомнить. Это очень важно. – Сказал эти слова Попов. Парень, наверное, уяснил, что среди допрашивающих его этот человек главный, следователь-важняк из областной прокуратуры, и потому ухо с ним надо держать востро.

Колычев опустил глаза. Признаваться в том, что Татьяна Глухова отказала ему в любовных притязаниях на женский день, когда он явился к ней в магазин с цветами и духами, а потом отвез в Песковатку, было нельзя. Ссоры у них как таковой не было. В машине, уже за городом, он просто положил ей руку на бедро, а она мягко улыбнулась, сказала:

– Не надо, Володя.

– Почему?

– Ну… поженимся, тогда. Я себя для мужа берегу.

– Что ж, береги. Хм.

Он не сказал ей ни одного грубого слова, даже поцеловал на прощание в щеку, и она ушла, не зная о том, что он решил с ней больше не встречаться. Пока. Пусть подумает. Чего ради катать ее на «Ниссане», дарить цветы и коробки с конфетами?! Подумаешь, недотрога! Сейчас это не модно.

Но как скажешь об этом следователям? Татьяну, по слухам, убил сексуальный маньяк, и стоит ему, Колычеву, признаться, что и он хотел от Глуховой то же самое…

Нет-нет, они сразу же ухватятся за него. Начнут выворачивать душу, копаться в подробностях их отношений, в его прошлом. А прошлое – судимость. Пусть и условная. В тот раз, несколько лет назад, они с корешами по пьянке избили одного пожилого гражданина, который не дал им закурить, в этот же раз его подозревают в убийстве Глуховой. Правда, пока не говорят об этом в лоб, не предъявляют обвинения. Но сам факт вызова в милицию и этот перекрестный допрос… чего тут непонятного?!

Вдруг, вопреки своим мыслям, Колычев выжал из себя:

– Мы не то что поссорились… Я просто не стал с ней встречаться. Я хотел с ней жить… как с женой. А она отказала.

– Из-за этого и произошла ваша размолвка?

– В общем, да. Сейчас все парни живут со своими девчонками. А Таня… Короче, я не стал к ней ездить, и все решили, что мы поссорились.

– А с Еленой Пастуховой ты был знаком? – Сидорчук задал этот вопрос намеренно резко, неожиданно, сбивая спокойный тон разговора, стремясь внести в душу подозреваемого сумятицу.

– Где ее труп? – сейчас же подхватил Есин.

– Говорите быстро, Колычев, не раздумывайте! – потребовал и Попов.

Колычев уронил кожаную свою фуражечку, тонкие нервные губы парня затряслись.

– Да вы что-о? – растерянно протянул он. – И ту на меня вешаете? Да я…

– Вы отвечайте на вопросы! Пастухову Елену знали?

– Да, знал. Кто ж Ленку из «Виктории» в Бабурино не знал?! Мы там с парнями часто обедали.

– Где ее труп? – повторил свой вопрос Есин.

– Не знаю. Я ее не убивал.

– А кто?

– Понятия не имею.

– Должен иметь. Мы знаем твое окружение.

– Мне ничего не известно.

– Врешь!

– Не вру. Зачем мне врать? Я Ленку не трогал, даже на тачке своей никогда не катал.

– Глухову зачем убил? Из-за отказа сожительствовать?

– Да не убивал я ее! – Колычев неожиданно для всех, в том числе и для самого себя, заплакал. Выглядело это нелепо и непонятно: упитанный такой парняга, кровь с молоком, а ведет себя как хилая нервная барышня. Как это понимать?

– Посиди в коридоре, – распорядился Есин. – Мы тебя позовем. И не вздумай бежать – найдем.

– Да чего бегать-то, зачем? – совсем по-детски всхлипывал Колычев, размазывая по щекам обильные слезы. – Я же ничего не сделал. И если у меня судимость…

– Иди, – сурово повторил следователь. – И подумай пока. Может, вспомнишь что-нибудь важное.

Когда Колычев вышел, все трое некоторое время молчали.

– Или притворяется, разыгрывает тут с этими слезами, или в самом деле не виноват, – ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Попов.

– В любом случае тип еще тот, – возразил Есин. – И я имею право три дня его подержать. Рыльце у него в пуху, это как пить дать. Признался же он, что склонял Глухову к сожительству. Сильный ход, что нам признался в этом. В искренность играет. Дожимать надо, нервы у него не ахти, сознается.

– Версия, конечно, серьезная. – Сидорчук полистал дело. – И теоретически Колычев может быть насильником Глуховой. Обиделся на девушку, разозлился… Это он сейчас ягненка из себя разыгрывает, а там, в машине, один на один с женщиной… С другой стороны, он мог нам действительно рассказать все искренне, как было. Что-то я в его виновность не верю. Но из числа подозреваемых исключать Колычева нельзя, это бесспорно, Есин тут прав.

– Ладно, пусть три дня посидит, – решил Попов. – Проверим его алиби, опросим свидетелей. Может, что и прояснится. Михаил, нацель своих ребят на отработку связей Колычева.

– Хорошо, Сергей Александрович. Мы, собственно, по этому направлению и идем. Колычев – не один, тут, в Бабурино, еще есть несколько ухарей, в прошлом судимых, в том числе и по насильственной статье.

…Оставшись в кабинете один, Сидорчук набрал номер полковника Савушкина, начальника управления уголовного розыска областного УВД, доложил:

– Юрий Николаевич, по Глуховой отрабатываем несколько версий. Перспективных, на мой взгляд, несколько, но…

– Понятно, Миша, – перебил Савушкин. – Хуторянскую надо посылать?

– В данный момент, наверное, рановато. Вряд ли убийца, если он здешний, пойдет на новое преступление. Мы ни от кого не скрываемся, многие в Бабурино знают, что здесь работает следственно-оперативная бригада из области. Так что…

– Пожалуй, – в раздумье протянул Савушкин. – Но это при условии, что убийца – бабуринский.

– Он где-то здесь, рядом.

– Чувствуешь, Миша?

– Да. Кружит, стервятник… Или часто бывает здесь.

– Значит, на чем-то ездит?

– Наверняка. Либо на своей машине, либо на казенной.

– А если просто – командированный, залетный?

– Может быть. Но о чужих здесь речь как-то не идет. Мы уже опросили многих, никаких подозрительных, чужаков не замечено.

– Значит, кто-то из местных.

– Скорей всего.

– Тогда шерстите там всех подряд. Бывших судимых – в первую очередь.

– Разумеется, Юрий Николаевич.

– А Людмилу давай попозже введем, если ничего не будет проясняться. Недели через две-три. Приедешь, доложишь.

– Понял.

Сидорчук положил трубку, посидел, потирая лоб. Вспомнил, что надо бы поесть, – выпил в семь утра чаю и съел бутерброд е вареной колбасой. А сейчас уже пять вечера.

«Надо в кафе зайти, в „Викторию“, – подумал сыщик. – Заодно и поговорить там о Пастуховой, спросить о Колычеве. Может, потянется оттуда какая-нибудь ниточка к Глуховой. Кажется, что дела эти, о Глуховой и Пастуховой, придется объединять. Один почерк просматривается».

Дела прокуратура объединила. И следователи, и оперативники были теперь убеждены, что за двумя смертями молодых девушек стоит одно и то же лицо или группа лиц, похищающая и убивающая женщин определенного возраста и непременно привлекательных.

Изнурительные, многочасовые опросы свидетелей, знавших Пастухову и Глухову, продолжались. А свидетелей этих были десятки – официантки кафе «Виктория», продавцы и кассиры гастронома у железнодорожного вокзала, родственники, друзья и подруги убитых, соседи, приятели того же Колычева, граждане, бывшие в заключении и проживающие в данной местности, водители автобусов, курсирующих по району… словом, все, кто знал девушек и мог сказать о них что-нибудь полезное для следствия.

Дело пухло, росло число страниц в папках, но существенных подвижек в поиске убийцы (или убийц) не было.

Закончился апрель, расцвел нежной зеленью и украсил прихоперскую землю май, а жители Бабурина, в первую очередь женщины, содрогнулись в ужасе: убили Римму Гришину, несовершеннолетнюю девушку, единственную дочь у несчастной матери…

6

О том, что в Бабурине работает большая группа сыщиков из областного центра, Реут хорошо знал. Сыщики подняли на ноги и местную милицию, перешерстили весь уголовный мир Бабурина, цепляли и его, Реутова. Но ему повезло: Николая допрашивал, а точнее сказать, добросовестно задавал вопросы и записывал ответы молоденький лейтенант, только что, видно, соскочивший со студенческой скамьи юридического факультета, и обеспокоенный в первую очередь технической стороной дела – грамотностью протокола. Беседа их в одном из кабинетов автохозяйства проходила вполне мирно и допрос мало чем напоминала. Лейтенант, как журналист, вежливо спрашивал:

– Николай Владимирович, что вы можете сказать по поводу гибели Татьяны Глуховой?

– А чё я могу сказать? Я ничего не знаю.

– Ну, может быть, вы что-то слышали, владеете какой-нибудь интересующей нас информацией. Вы же понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю. Но милиции ничем помочь не могу.

– Когда вы узнали о гибели Глуховой?

– Да когда… Как все заговорили об этом случае, так я и узнал. И в местной газете сообщение было.

– Вы с Глуховой были знакомы?

– Я в магазине, где она работала, был, конечно, водку покупал. Так, смутно ее помню, имени не знал, не знакомился. Мне-то она зачем? Я женатый, семья, дочка у нас.

– Значит, не были знакомы?

– Нет.

Лейтенант старательно записал в протокол слова Реута, продолжал:

– Вы понимаете, почему я вас допрашиваю?

– Догадываюсь. Сидел я.

– Правильно. Тогда давайте уточним, где вы были в день гибели гражданки Глуховой. – Он назвал дату.

Реут подумал, потянул время, хотя ответ у него был давно уже готов, он обеспечивал ему если не железное, то вполне надежное алиби: в тот день, шестнадцатого марта, он был в командировке в областном центре, вернулся из поездки поздно, машину поставил у дома, жена и дочь могут это подтвердить. Да и соседи тоже. Все эти подробности Реут не спешил выкладывать следователю, они могли бы его насторожить – почему это он, Реутов, так хорошо помнит тот день? Прошло ведь уже три с лишним недели…

Но подробности все же пригодились, ибо лейтенант, желая проверить показания Реутова, затребовал у начальства автохозяйства путевые листы некоторых шоферов за шестнадцатое марта. И вот тогда Реут, «напрягая» память, и рассказал следователю свой рабочий день чуть ли не по минутам. Все у него хорошо сходилось. Теоретически он, Реутов, не мог быть в месте предполагаемого убийства, а, по мнению экспертов, это был район села Рождественское или Петровское, откуда, предположительно, и переместилось тело Глуховой до Песковатки в подледном путешествии. Учитывалась при этом скорость течения Хопра, расстояние. Эксперты были убеждены, что тело сбросили в прорубь недалеко от Песковатки, максимум в двадцати километрах от села, следовательно, убийца находился с восточной стороны Бабурина, а Реутов въезжал в него с запада, по междугороднему шоссе, вечером. Единственное, чего не знал следователь, так это то, что Реут сам поставил в путевом листе время выезда из Придонска, сместив его почти на три часа, а около двух из них потратил на Глухову.

– Ну так что, Николай Владимирович, может быть, подскажете адресок? – Лейтенант просительно заглянул в глаза Реуту. – Не для протокола, а? Негодяев же надо найти. А вы тут живете, народ знаете. Определенной, конечно, категории народ.

– Как я могу напраслину на человека возводить?! – Реут прикинулся оскорбленным. – Вы же убийство расследуете, не что-нибудь.

– Я знаю, вы родственник Юрия Малыгина, – следователь зашел с другой стороны. – Он, кстати, о вас хорошо отзывался, мы беседовали с ним.

– А чего он про меня плохого может сказать? Сидел, да, по глупости. Я деваху не насиловал, сама, можно сказать, напросилась. А потом и заявила.

– Подробности в деле несколько иные, там деньги еще фигурируют, Николай Владимирович.

– Фигурируют, да. Отдал бы – и мы бы сейчас с вами не беседовали, товарищ лейтенант.

– А раз судьба свела, поговорим откровенно. – Следователь умел поворачивать разговор в свою пользу. – Назовите два-три имени: кто, хотя бы теоретически, мог убить Глухову? Это вас ни к чему не обязывает, Николай Владимирович, так сказать, маленькая услуга милиции за доброе к вам отношение. Как человека, не постороннего органам, родственника сотрудника РОВД, сознательного гражданина и прочее.

Лейтенант смотрел в лицо Реута своими улыбчивыми васильковыми глазами. Молодость, наверное, и неопытность позволяли ему быть наивным и прямым, он явно не хотел уходить от Реутова ни с чем, ему обязательно нужно было потом, с важным видом или хотя бы со значительностью в голосе доложить Сидорчуку: «Товарищ подполковник, Реутов чист, я проверил. Но я расколол его на два-три имени, ребята интересные, можно поработать».

Реут прекрасно все это понял, неторопливо полез в карман куртки за сигаретами и зажигалкой, предложил закурить и лейтенанту. Тот отрицательно помотал головой:

– Спасибо, не курю. Запах, знаете ли, жена не выносит. Да я и сам как-то не пристрастился, не тянет.

– Давно женился? – запросто спросил Реут, заботливо теперь пуская дым в сторону.

– Уже полгода.

– Уже!.. Молодец. Срок, конечно, значительный. А как звать-то тебя, лейтенант?

– Я же представлялся: Сергей Макашов.

– Не родственник тому генералу?

Макашов улыбнулся:

– Нет, однофамилец. Хотя вы не первый, кто задает этот вопрос, и это, знаете ли, мне мешает. Сразу у человека возникают параллели…

«Какие там параллели, – иронично думал Реут. – Тот Макашов – волкодав, еврейский ненавистник, а ты цыпленок с коротким хвостиком».

– Сережа, только давай без протокола, идет? Я тебе назову несколько фамилий, знаю ребят. Трое сидели, один на ходку давно уже просится… Но чтобы…

– Николай Владимирович, ни о чем не беспокойтесь! – Макашов схватился за шариковую ручку. – Все останется между нами, я только фамилии запишу. Милиция ни одного своего агента еще не продала, вы должны это знать.

«Уже агент, ну-ну». В душе Реут был доволен таким поворотом дела.

Нагнав на лицо вид напряженной работы мысли, он говорил:

– Тут, в Бабурино, Петра Слепокурова потрясите. Он по старой сто второй сидел, за убийство. Где-то у станции живет. Потом Сашка Чугунов, Чугун. Этот шоферит, на КаМАЗе катается по всей области, до девок охоч, знаю. Сидел за угоны машин. Еще Серегу Широкова, тезку твоего, лейтенант, можешь проверить. Этот скользкий как угорь. Частным извозом занимается, мотается по округе. Хотя, я слышал, у него сейчас машина в ремонте, стукнулся, что ли, занесло на дороге.

– Проверим, проверим! – мотал стриженой головой Макашов, радостно черкая у себя в блокноте. – Вчера сломался, сегодня починился… Еще кто?

– Еще один ухарь не в Бабурино живет, тут недалеко, на Солонцах. Он работал у нас в автохозяйстве, сейчас в каком-то АО деньги зашибает. Генка Юрин. Этот за поножовщину сидел, этому человека пришить – раз плюнуть.

Так-так.

Макашов захлопнул блокнот, бережно положил его в плоский, потертого вида дипломат с желтыми хилыми замочками, довольно глянул на Реута:

– В общем, Николай Владимирович, как я понял, все четверо имеют отношение к шоферской работе. Для нас это важно.

– Ну… наверное. – Реут вдруг сообразил, что отчасти уже выдал себя, что дал сыщикам вполне определенное направление поиска убийцы Татьяны Глуховой. Стал неловко, неуклюже поправлять положение:

– Глухову, конечно, могли и на мотоцикле увезти, и на лошадке. А то и волоком к Хопру оттащить. Мало ли!..

– Ну, волоком!.. На мотоцикле! Зимой какой дурак ездить станет?

– У меня сосед, Хрипушин, у него «Урал» с коляской, он всю зиму гоняет. Рыбак. Но он старый, конечно, какое там с бабами возиться.

– Но, может, все-таки и его записать? – Макашов снова потянулся к своему дипломату, щелкнул уже замочком.

Реут засмеялся:

– Так всех наших мужиков тебе придется переписать, Сережа. Хрипушину под семьдесят, забыл уже, наверное, как это делается. Молодых надо трясти, это их рук дело. Может, и залетные какие. Подхватили Глухову на дороге, в «Мерседес» или БМВ посадили, а потом и… – он не закончил фразу, выразительно глянул на сыщика.

Макашов поднялся, подал Реуту руку, сказал на прощание с прежней просительной интонацией:

– Николай Владимирович, если все же услышите что-нибудь конкретное… Ну, вы понимаете. Можно передать через Малыгина, он меня найдет. Чувствую, что дело это затянется, следов пока никаких.

Реут пожал плечами:

– Да вряд ли я что услышу! Что тут услышишь? Но, понятное дело, дам знать. Может, и через Юрку.

– Хорошо, спасибо. А это мы сегодня же раскрутим, – Макашов постучал согнутым пальцем по крышке дипломата. – За это мы вам благодарны.

– Да ладно, чего там!

Реут махнул рукой и вышел. В свою дезу он, разумеется, нисколько не верил, даже не думал, что милиция станет заниматься этими парнями, которых он назвал; подумал, что пацан этот, Макашов, просто хитрит, дурачка из себя разыгрывает, а на самом деле щупал его, Реута, выспрашивал его о вполне конкретных вещах. Но, удивительное дело, спустя небольшое время он узнал от Малыгина (встретил того возле райпотребсоюза), что против двоих из названных им, Реутовым, возбуждены уголовные дела по подозрению в убийстве Глуховой, они задержаны и находятся в следственном изоляторе.

«Отлично! – думал Реут, обрадованный этой новостью. – Возитесь с ними, допрашивайте…»

Он стоял на ремонте, никуда не ездил, все бабуринские новости знал.

Не знал лишь, что все его показания, данные Макашову, тщательно проверяются. Но у Реутова в самом деле было надежное алиби – поездка в областной центр.

* * *

У Катьки проснулся шоферский талант, девчонку одолела жажда движения, управления послушным и быстроходным автомобилем, и теперь в каждый выходной, а то и в свободный светлый вечер она ныла:

– Николя-а-а, поедем покатаемся, а-а?

– Уроки сделала?

– Сделала.

– Ну, если мать не против…

Галина не возражала, наоборот. Она хотела, чтобы дочка научилась ездить на машине, чтобы у нее были права и чтобы она хоть немного разбиралась в технике. Галина и сама поначалу вознамерилась было сесть за руль, мало ли куда понадобилось бы съездить самой, не просить же каждый раз Николая, но «Жигули» Галину не слушались совершенно, машина глохла или выла, бросалась из стороны в сторону, как сумасшедшая. Хозяйка со всеми шоферскими премудростями явно не справлялась, не чувствовала автомобиль, не могла сосредоточиться на выполнении сразу нескольких взаимосвязанных дел: нажимать на нужные педали, переключать скорость, вращать баранку да еще следить за приборами.

Затею эту – получить права – Галина скоро оставила, а вот увлечение Катьки всячески поощряла – мало ли как жизнь повернется, пусть учится, пригодится. Лишних знаний не бывает.

…Кататься Реут с Катькой поехали второго мая. День выдался на славу: тихий, солнечный, теплый, почти летний. На стекле машины, как и положено, у них красовалась буква «У», оба пристегнуты ремнями, сосредоточены и серьезны. Катька за рулем уже не новичок, машину ведет плавно, без рывков и шараханий по дороге. Рука у нее твердая. Ноги, правда, не доставали до педалей, но Реут передвинул сиденье, все стало нормально.

Ехали они сейчас небыстро. Голос Вики Цыгановой распевал:

Поцелуй меня, ты мне нравишься.Поцелуй меня, не отравишься-а…

Реут тихонько подпевал ей, время от времени поглядывал на свою ученицу, поучал:

– Вот подъем, машине на прямой передаче тяжело, скорость мала, переключи на третью. Обгонять здесь нельзя, из-за бугра ничего не видно, а навстречу может выскочить какой-нибудь придурок, и тогда нам каюк. Скорости тоже плавно переключай, рычаг не дергай, а вот так…

Он клал свою руку поверх Катькиной руки, помогал ей перевести набалдашник рычага в нужное положение, руку потом не убирал, шевелил пальцами, играл.

– Ну, Николя-а-а, – тянула Катька. – Ты мне мешаешь.

– Я тебя учу, – в тон ей отвечал он, и оба они хорошо понимали, что к чему, намотали уже на мамкиных «Жигулях» не одну сотню километров, лучше узнали друг друга. Игра им обоим нравилась. Шестнадцатилетняя Катька поняла вдруг, что отчим проявляет к ней какое-то особое внимание, а Реут увидел к тому времени в падчерице молоденькую и притягательную женщину. То, что она была конопата и походила на мать, унаследовала ее грубые черты, его заботило мало – Катька компенсировала свой вид дурнушки живостью характера, общительностью и склонностью к авантюрам. Реут понял и отметил эту черту падчерицы сразу, как только она села за руль и немного освоилась. Говорила уже в третью поездку: «А давай этот грузовик обгоним, Николя?..»; «И чего мы за этим „Запорожцем“ тащимся?»; «А хочешь, я того, на белой „Тойоте“, завлеку, пусть нас догоняет?»

– Ты сначала ездить как следует научись! – сердился Реут, исподтишка оглядывая Катьку. Она здорово изменилась за эту зиму: пополнела, грудь и бедра налились, распирали тесные уже джинсы и голубой свитерок, нецелованные губы розовели свежим бантиком, время от времени открывая чудесные сахарные зубы. «Эх, достанется кому-то ягода-малина!» – вздыхал про себя Реут, прикидывая, как бы половчее, естественнее и незаметнее для сообразительной девчонки перейти от заурядного лапанья ее руки к более решительным действиям. О насилии и даже о грубом, прямолинейном его поведении и речи быть не могло, все должно получиться само собой. Надо зародить в девчонке какие-то новые мысли и чувства, не те, которые она испытывала по отношению к нему как к мужу своей матери, намекнуть ей, внушить, что вовсе не обязательно придерживаться каких-то правил, ведь он и Катька, в общем-то, чужие люди, никаким кровным родством не связанные, а значит, могут позволить себе нечто большее в своих отношениях, переступить некую грань.

Словами Реут не смог бы все так гладко высказать, как думал, в обиходе у него были простые расхожие слова и фразы, часто сдобренные нецензурщиной. А на юную душу надо было воздействовать тонко, с какими-либо комплиментами и обещаниями, постепенно открыть перед ней мир запретов и притягательных наслаждений, в который она, конечно же, уже стремилась и который хотела познать. И Реут решил, что начнет эту кропотливую и рутинную для мужчины работу, которая может и не принести ему никакого успеха, наоборот, он потерпит фиаско, Катька нажалуется матери, а Галина, в свою очередь, может повернуть очень круто. Но Реут почувствовал главное, что придало ему смелости: Катька не прочь пофлиртовать с ним, познать то, что еще не познала, не предполагая, разумеется, чем все это кончится. Реут чувствовал также, что Катька доверяет ему, она убеждена, что ничего плохого отчим ей не сделает, что все их словесные шалости не что иное, как игра, настроение, а это позволительно. Это раскрепощало их обоих, снимало с отношений некую официальщину и строгую субординацию: я – дочка, пусть и не родная, а ты – отец, и по возрасту, и по морали. Но разница в годах у них была всего тринадцать лет.

– Слушай, Кэт, давай-ка нынче махнем в Николаевский, – предложил Реут, когда они выехали за город, на шоссе. – Каких-то сорок километров!.. Там кафе хорошее, перекусим, я тебя мороженым угощу. Хочешь?

– Ты решил за мной поухаживать, Николя? – Катька произнесла эту фразу нараспев, кокетливо заглянула в зеркало заднего вида, послюнявила палец и подправила брови. – И теперь будешь звать так, да? Кэт? Я тебе нравлюсь?.. Ха-ха-ха…

«Авантюристка, конечно, – улыбнулся своим мыслям Реут. – Сопля зеленая, а лезет напролом».

– Нравишься, да, – взял он ее игривый тон. – Ты похорошела, расцвела в последнее время. Пацаны, небось, заглядываются?

– Не-а! – сказала она легко. – Ну их. Я для них все еще гадкий утенок. А ты меня дома тоже Кэт будешь звать? Или Катрин? Мне так больше нравится. Катрин… Кэт… Ха-ха-ха…

– Нет, дома я тебя по-прежнему буду звать Катей.

– Чтобы мама не догадалась ни о чем, да?

– А о чем ей догадываться?

– Ну мало ли! Что мы с тобой катаемся и ты меня за руку берешь и Катрин называешь. Что далеко повез и мороженым в кафе угощаешь.

– А что тут такого? Ты же не будешь ей говорить ничего лишнего? Ты хочешь других отношений? Равнодушия, разговоров сквозь зубы…