Валерий Михайлович Барабашов Операция «Пепел»

© Барабашов В.М., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

Душегуб

Ворота колонии закрылись за Реутом с протяжным ржавым скрипом. Николай постоял рядом с ними, покурил, чувствуя на себе взгляд охранника (тот наблюдал за ним в небольшое окошко), заново привыкая к воле, к воздуху свободы, к тем забытым уже мелочам бытия, на которые обычный гражданин не обращает внимания, а бывший теперь зэк – в первую очередь. Колония с ее высоким бетонным забором и колючей проволокой, вышками и собаками, со строгим режимом и непроходящей тоской обитателей была сейчас за спиной Реута, и он даже с некоторым любопытством оглядывал ее внешние очертания, тот же забор и проволоку, крыши зданий, какие хорошо изучил за четыре года отсидки, вышки, прислушивался к стукам, идущим из-за железа ворот. Впрочем, звуков особых не было: прогудел мотор машины, прошаркали по асфальту двора чьи-то торопливые шаги, лязгнул засов. Жизнь колонии, скрытая от посторонних глаз, но хорошо знакомая Реуту, шла размеренно, по давно заведенному распорядку. Сейчас, в этот момент, зэки сидели в столовой, угрюмо хлебали привычную баланду, а между столами прохаживались контролеры, зорко поглядывая по сторонам. Реут на обед не остался, не захотел, тюремная еда обрыдла, комом стояла в горле, думать о ней просто не хотелось. Он решил, что перехватит на вокзале каких-нибудь пирожков, попьет лимонаду или этой химии с иностранными наклейками, перебьется. Очень уж хотелось за ворота. А к вечеру он в любом случае будет дома: поезд из Придонска до Бабурина, родного его райцентра, идет часов пять, не больше, ну и до Придонска тут на электричке минут сорок…

Покурив, Реут неторопливо пошагал по грязной улице, огибавшей колонию, невольно прижимаясь к стене-забору. С утра прошел сильный дождь, асфальт был в лужах, тротуара в этом месте улицы не наблюдалось, и Николаю пришлось вышагивать по грязной и скользкой обочине. Дорогу к вокзалу он спросил у встречного мужика, тот, хмуро глянув на него, сразу признал в нем бывшего заключенного, неприязненно ткнул в ту сторону, куда Реуту надо было идти. Возможно, этому мужику уже приходилось отвечать именно на этот вопрос: жил, наверное, где-нибудь неподалеку от колонии, часто ходил этой грязной улицей, встречал выпущенных на свободу грабителей, убийц и насильников, отсидевших положенное, устремлявшихся теперь к железнодорожному вокзалу с тем, чтобы поскорее уехать из опостылевшего города, забыть о потерянных годах жизни и никогда сюда не возвращаться.

Так или примерно так думал каждый, за кем закрывались ворота колонии, но часто случалось, что не проходило и полгода, как ворота для иных снова гостеприимно распахивались, снова этот человек натягивал на себя тюремную робу – таких на памяти Реута было несколько.

Сам же Николай возвращаться сюда не собирался. И личный опыт, и опыт других лихих людей, с кем он делил тяготы отсидки, убедили его в том, что можно совершать преступления, которые никогда не будут раскрыты. Во всяком случае, в этом его убеждали. Надо только все делать с умом и холодным расчетом, а главное – не оставлять следов и свидетелей, не жалеть их. Если бы он тогда, четыре года назад, не пожалел красотку, не отпустил ее из своей машины…

Пожалел. Поверил, что она никому ничего не расскажет, – ведь сама же, стерва, напросилась в кабину, сама просила выпить и растелешилась, можно сказать, сама. А потом… Потом, на допросах и очных ставках, заявила следователю, что Реутов Николай Владимирович, который подвозил ее до Бабурино, взял ее силой, всячески унижал и измывался над ее женским и человеческим достоинством, требовал извращенного секса.

Судья, как всякая женщина, была на стороне этой стервы, Светланы Дольниковой, медсестры их райбольницы, сочувствовала ей, особо не прислушивалась к тому, что говорил в свое оправдание Реутов. А ведь было смягчающее его вину обстоятельство: они договорились с Дольниковой побаловаться за деньги, он обещал ей двести рублей, и она исполнила все его прихоти. Но потом, не заплатив, он просто выпихнул ее из кабины и уехал.

Дольникова написала заявление в милицию, и Реутова на следующий день взяли.

Вспомнив сейчас обстоятельства дела, Николай невольно скрипнул зубами, злобно выругался. Хотя ругался он и по другой причине: нога скользнула на какой-то твердой кочке, и он едва не упал. Не хватало еще растянуться в этой дорожной холодной грязи, тогда вообще был бы черт знает на кого похож. Надо внимательнее смотреть себе под ноги. Не лето, середина ноября, самая слякотная, пакостная пора – низкое серое небо, то ли дождь, то ли снег сверху сыплется, ветер, холод…

Да, надо было с этой Дольниковой как-то по-другому поступить. Пообещать ей, что деньги вскорости отдаст, всучить «аванс» – полсотня у него была. И вообще, помягче с ней обойтись, поласковее, похитрее. Но кто же знал, что она побежит в ментовку?! Хотя, конечно, можно было предположить, что обманутая и обиженная деваха попытается как-то ему отомстить. Однако в машине она ничего ему не говорила, а крикнула потом, когда он вытолкнул ее из кабины: «Скотина! Ты об этом пожалеешь!..» Ну, это же обычные слова, обычные угрозы. Так бы любая сказала на месте Дольниковой. В самом деле, двести рублей для медсестры – деньги. Может быть, это ее зарплата, во всяком случае, хороший приработок. Но давать деньги этой случайно севшей в его грузовик девахе Реут не собирался, он просто хотел, чтобы она не сопротивлялась, не мешала ему.

Просчитался он, просчитался. Не на ту напал, увы.

За полчаса удовольствий – четыре года колонии строгого режима. Многовато. Слишком дорогая цена. Суд, конечно, мог и построже наказать, отмотать ему по насильнической статье на полную катушку, но помог Реуту его адвокат, совершенно справедливо говоривший на заседаниях суда об этой стерве Дольниковой – с какой целью села она в машину подзащитного и как себя вела.

Дольникова, однако, стояла на своем: она попросила Реутова просто подвезти ее до Бабурина, ни о каких деньгах за сексуальные услуги речь не шла, повода к приставаниям она не давала. Он изнасиловал ее, причем в извращенной форме. Вот и все.

Не иначе, Дольникову кто-то подучил, как вести себя на суде. Она отрицала очевидные вещи, ни в чем порочащем ее не сознавалась, врала. Судья это чувствовала. И снизила-таки Реуту срок. А так бы ворота колонии закрылись за ним еще года через три.

– С-с-с-су-ука! – прошипел Реут, до мельчайших подробностей вспомнив сейчас тот поздний, такой же слякотный осенний вечер, когда он возвращался с грузом из областного центра домой, одинокую фигурку женщины на развилке дорог, ее отчаянно машущую руку. Так же моросил дождь, «дворники» на стекле его бортового ЗИЛа работали вовсю, мягко гудела печка. В кабине было тепло, играла музыка, ехал Реут с комфортом. Тепло и своеобразный шоферский уют его слегка расслабили, захотелось чего-то большего. Со стен кабины на него смотрели фотографии красоток, принявших самые завлекательные позы, они возбуждали в нем повышенный ток крови. «…Ах, какая женщина-а, мне б таку-ую…» – томно пел по радио также страдающий от одиночества самец, и Реут был с ним в этот момент полностью солидарен.

И вот она стоит на обочине, машет рукой, просится к нему в кабину. Как не взять?!

Голубенький плащ, белая вязаная шапочка, колготки на озябших круглых коленях, туфли на толстой подошве, белая же сумка в руках, серые смешливые глаза, ярко крашенные губы – это и была Светлана Дольникова.

Она залезла в кабину, захлопнула дверцу, ахнула радостно:

– Боже, какая теплынь! Едешь как король. А я тут уже минут сорок стою. Машины – как провалились куда-то. Или не останавливаются. Вот козлы! Видят же: контактная девушка, одна на дороге, замерзла… Брр-р-р… Слушай, дай закурить, а? До костей пробрало. В капрончике же.

Реут подал ей пачку «Стюардессы», завороженно смотрел на толстые губы девушки, на то, как они ловко и умело справляются с зажженной уже сигаретой, на красивый маникюр, а фантазия рисовала уже нечто иное.

Тронув машину, Реут как бы по делу полез в бардачок, ненароком тронул локтем мягкие колени девушки, и она не отодвинулась, не проявила никакого неудовольствия по этому поводу. Он понял, что пассажирка его – человек без особых комплексов, в самом деле легко идущая на контакт, с нею можно не церемониться, смело заводить любовную игру.

Николай назвался, спросил и ее имя, прибавил в кабине тепла. Ехал неспешно, прикидывая в уме, что минут через десять – пятнадцать можно будет остановиться в молодом сосняке за Богодуховкой. Там машину с дороги не видно и не помешает никто. Лишь бы Светочка эта не возражала.

Светочка и не возражала.

Они удивительно быстро нашли общий язык. Уже через пять минут, когда в кабине стало жарко, она расстегнула плащ, откинулась в вольной позе к спинке сиденья, блаженно произнесла:

– Ну, Ташкент. Натопил ты, Коля.

– Стараюсь. Для тебя. – Он смело положил правую руку на ее колени, попытался раздвинуть их. Она зажала его ладонь.

– Деньги нужны, Светик? – прямо спросил он. Она помедлила.

– Сколько дашь?

– Пятьдесят. В рублевом исчислении.

– Фи-и…

– Сто?

– Не-а. Что я тебе – путанка солдатская, что ли?

– Сто пятьдесят?

– Уже теплее.

– Ладно, двести.

– Накинь еще полсотенку.

– Нет больше, Светик. Дал бы, честное слово!

– О’кей. На нет и суда нет.

Она раскрыла колени, полулегла, и пальцы Реута зашевелились, заработали, заскользили по капрону. Капрон, конечно же, мешал, но Реут не торопился, оглаживал и ощупывал то, что было под ним, испытывая при этом нарастающее наслаждение. Одной рукой он вел грузовик на небольшой скорости, а другая занималась своим, не менее важным и ответственным делом.

Светочка тихо постанывала, нежная работа мужской руки и ей доставляла радость, она сама уже подняла джинсовую юбочку, оголила живот, как бы приглашая своего дарителя наслаждения быть посмелее и не стесняться. Реут, впрочем, и не стеснялся. Поглядывая на дорогу, хорошо освещенную сильным светом фар, он правой рукой стягивал со Светочки белье, постепенно обнажая белую рогулину ее согнутых в коленях ног, жадно вдыхая аромат молодой женской плоти.

– Я чистая, Коля. Я сегодня утром купалась, – подбадривала Светочка, не открывая глаз, давая ему возможность видеть то, что он хотел видеть, не мешая ему. В кабине от отраженного света фар и включенных приборов было довольно светло. Реут любовался видом женского интима, ухоженностью лобка, но больше все же доверялся своим пальцам, трогающим заветную струну любовной арфы, чувствуя, что находит ее точно и мелодию играет верную. От избытка чувств и переполнившей ее страсти Светочка и сама уже проявила инициативу, потянула вниз замок на брюках Реута. Теперь мелодию любви они играли в две руки, слаженно и вкусно, вводя друг друга в состояние, близкое к помешательству.

ЗИЛ выделывал на дороге если не кренделя, то слаломистские зигзаги, это было опасно, и у Реута хватило ума свернуть на обочину, остановить машину. До Богодуховки оставалось километра четыре, но терпения уже не было.

Затормозив, он схватил голову Светочки, притянул ее к своим коленям и уже через минуту почувствовал, как радостно и бурно освобождается от томления его плоть, как поет тело и торжествует душа. Ликование это было легко объяснимо: победа над женщиной оказалась такой простой, примитивной. Стоило лишь пообещать ей денег, приголубить.

Светочка, войдя в экстаз, требовала и для себя сладкого завершения их любовного дуэта. Она извивалась, стонала, ловила руки Реута, целовала их. Вскрикивала:

– Коля! Коленька!.. Ну что же ты?! Сделай и мне, я тебя прошу! Я тебя умоляю! Я сейчас умру!

Она повернулась к нему белой своей рогулиной, надвигалась и надвигалась жарко дышащим вулканчиком любви, а он, перегоревший, получивший свое, остывающий и уже равнодушный к этой похотливой бабенке, наоборот, отодвигался в угол кабины, похохатывал:

– Да ты что, Светик? На дороге стоим, машина вон встречная идет. Погоди, успокойся. Отъедем сейчас… соснячок впереди…

– Я не хочу успокаиваться, Коля! Я тебя умоляю, родненький! Ну сделай же что-нибудь!

«Родненький» сбрасывал с себя ее руки, по-прежнему вжимаясь в угол кабины, с некоторым даже страхом смотрел на извивающуюся в любовных судорогах женщину, немного жалея, что связался с этой дурочкой – у нее явно не все дома. Оголодавшая кошка, а не баба. Сейчас подерет всего, чего доброго.

Реут выскочил из кабины, постоял возле машины, покурил. Светочка выла в кабине, проклинала его на чем свет стоит, что-то там швыряла.

Потом стихла, стала одеваться.

Минут пять спустя постучала в стекло согнутым пальчиком:

– Эй! Поехали!

Реут залез в кабину, завел мотор.

– Ну, успокоилась? – вполне дружелюбно и сочувственно спросил он.

Светочка промолчала. Но он чувствовал, что она все еще накалена, что готова взорваться в любой момент, наговорить кучу гадостей. Лучше ее не трогать.

В Бабурине, у железнодорожного переезда, она уронила глухо, с неприязнью:

– Останови. Мне здесь близко. И деньги давай.

– Какие деньги? – он сделал непонимающее лицо.

– Двести рублей. Как договаривались.

– Ну… Ты понимаешь, Света, у меня сейчас нет. Я…

– Мразь! – отчетливо и с такой ненавистью произнесла она, что Реут невольно поежился. – И меня измучил, и денег теперь не даешь. Подонок!

– Я отдам, я… – Реут неожиданно для себя ударил пассажирку. Он никому не прощал оскорблений.

Светочка охнула, схватилась за лицо, рывком открыла дверцу, спрыгнула на землю. Крикнула:

– Ты об этом пожалеешь, тварь!

И – пропала, растворилась в темени.

А Реут поехал домой. Вернее, поставил сначала ЗИЛ на базе райпотребсоюза, где и шоферил, а потом уже пошлепал ночными улицами Бабурина в дом сожительницы Галины, к которой прибился на жительство сразу после службы в армии. Галина, разведенка, имевшая восьмилетнюю дочку, работала на той же базе товароведом, «пожалела» рослого дембеля, приголубила, оставила у себя жить. Дом у нее был большой, места хватало. Справляли как-то на базе Новый год, коллективно дружно выпили и закусили, почти всю ночь протанцевали под магнитофон. А потом Реут напросился Галине в провожатые…

Утром Галина похвалила его ночные старания:

– А ты молодец, Реутов. Где так научился?

– На курсы ходил. Платные, – буркнул он, стараясь не смотреть Галине в лицо. Утром она была совсем не такой, как вчера, казалась еще старше.

Галина затормошила его, повернулась на бок, требуя, чтобы и он лег так же, снова потешил ее.

Скрипнула дверь спальни, вошла девочка – в розовом коротком платьице, с лентами в руках. Галина с Реутом замерли, не разъединяя тел, притворились, что спят. Но девочка, видно, слышала их голоса, сказала капризно:

– Мама, завяжи мне бантики, у меня не получается. – Галина лежа выполнила просьбу дочери, легонько подтолкнула ее к двери:

– Иди, мы еще поспим.

– Это мой новый папа, да? – спросила девочка.

– Катька, ну какая же ты вредина! – в сердцах произнесла Галина. – Мы еще сами ничего не решили, а ты уже лезешь с расспросами.

– Как же вы не решили, если вы вместе спите! – резонно и с большим удивлением отвечала девочка Катя.

Этим же утром Галина с Реутом договорились: поживем так, без регистрации. А там видно будет.

Зарегистрировались они год спустя, но оставили каждый свою фамилию. Реут не захотел удочерять девочку Катю, а Галина не стала переделывать документы на то имущество, которое имела на момент нового замужества. Так спокойнее.

…В вагоне электрички народу было немного – середина дня, все, кому надо было уехать в город, уехали утром, а сейчас на сиденьях разместились по три-четыре человека, которые, надо думать, никуда особенно не спешили.

Против Реута разместились две молоденькие девицы. На попутчика они не обращали никакого внимания, вполголоса обсуждали какие-то свои проблемы (Николай понял, что это студентки техникума), время от времени заразительно смеялись. Зато он обсмотрел их как только мог. Вид здоровой юности, аппетитные круглые коленки, нежные лица снова напомнили ему, кто он такой, куда и откуда едет, за что сидел. Обида и злоба на Дольникову не прошла за все эти минувшие годы, наоборот, усилилась, а душа Реута ожесточилась. Он знал, что будет мстить теперь всему женскому полу, что обязательно отомстит и Светочке Дольниковой, но так, чтобы снова не угодить за решетку, чтобы она только в последний миг своей жизни поняла, за что наказана и не успела бы никуда об этом сообщить.

«Пожалеешь и ты, шлюха драная, – думал он, хмуро оглядывая девиц-попутчиц. – И вообще весь ваш бабий клан пожалеет. Вы еще вспомните Колю Реута и содрогнетесь в ужасе, сики потные. Когда в глаза вам будет смотреть смерть, когда из вас будет выходить последний вздох… А для тебя, Светочка, я придумаю что-нибудь из ряда вон. То, что вообще еще в голову никому не приходило. Жди!»

Девушки что-то почувствовали, что-то им не понравилось в облике этого угрюмого молодого мужчины с короткой стрижкой и с татуировкой на руках (они наконец-то и на него обратили внимание) – очень уж тяжел был его пронзительный, ненавидящий взгляд, очень уж говорящими были его темно-карие, почти черные глаза.

Студентки поднялись, пересели на другие места, в середине вагона, а Реут лишь усмехнулся про себя. Что ж, для начала неплохо, начало обнадеживающее. Эти сикуши одного взгляда его испугались, а что бы они чувствовали, ощутив у себя на шее удавку или увидев остро заточенную финку…

Погодите, фемины, вы это еще почувствуете.

Галина встретила его довольно сухо. На лай собаки выглянула в окно, потом вышла на крыльцо, смотрела, как Реут идет по двору, придерживала рукой полы теплого домашнего халата. За минувшие четыре года Галина растолстела и подурнела. Годы брали свое: или «убивалась» по своему мужу-тюремщику, или просто ела без меры – кто ее знает.

Николай подошел к крыльцу, снизу вверх смотрел на жену, на ее толстые голые ноги, на пышную грудь и обвисший подбородок.

– Ну что молчишь-то? Язык от радости проглотил? – грубовато спросила Галина, убирая с лица прядь серых прямых волос. – Здравствуй хоть бы сказал.

– Здравствуй. – Он судорожно проглотил комок в горле, стоял не двигаясь.

– Что ж не сообщил? Я бы встретила.

– А чего сообщать?! Приехал вот. Ты же знала примерно дату освобождения.

– Знала. Ладно, заходи, холодно стоять.

Он поднялся на крыльцо, Галина ткнулась ему в плечо, коротко и ненатурально как-то всплакнула. Реут погладил ее по спине, вдыхал забытый уже запах волос, прижимал к себе раздобревшее мягкое тело. Никаких особых чувств к этой женщине он не испытывал, молодой любовный угар давно прошел, осталась, наверное, привычка, понимание того, что пришел он все-таки к жене, к женщине, с которой прожил в обшей сложности семь лет, которая ждала его из тюрьмы и теперь, несмотря на позор, не гонит прочь. А то, что сурово встречает – что ж, не героем с войны явился муженек в ее дом, а с отсидки, да еще по такой позорной и оскорбительной для любой жены статье, какая тут радость?! Зовет в дом – и за это спасибо. А другая бы спустила собаку и от ворот поворот, иди куда хочешь.

Нет, Галина – баба верная, даже приезжала к нему в колонию на свидание, харч привозила, спрашивала о житье-бытье, помогала морально. Хотя в первый год очень сердилась, не могла простить Реуту Светку Дольникову. Но когда он рассказал ей подробности, Галина малость успокоилась. А потом и в колонию заявилась, свидания добилась.

Реут вошел в дом, огляделся. Мало что тут изменилось: те же обои, что и четыре года назад, те же шторы-занавески. Только батареи парового отопления в другой цвет покрашены да новая «стенка» в зале появилась. Ну и ковров, пожалуй, прибавилось. Ковры были слабостью Галины.

– Садись, рассказывай. – Она и сама села в кресло у телевизора, смотрела на него испытующе, внимательно. Что-то в ней было новое, незнакомое, Реут даже встревожился. Но Галина просто привыкала к новому положению вещей, прислушивалась к себе, не зная, видно, как поступить окончательно. Можно, конечно, и принять на первых порах, поговорить, а потом…

– А что рассказывать, Галюсь? – дернул он плечом. – Одно и то же каждый день: подъем ни свет ни заря, бесконечные построения, проверки… Работы в зоне почти нет, маялись мы от безделья и безденежья. Сидеть сейчас тяжко, жратва сама знаешь какая.

– Ну, не на курорте был.

– Да я что, я понимаю, – уныло соглашался он, как бы нащупывая ее настроение, желая понять ход мыслей Галины. Хорошо понимал, что она вполне может сказать через пятнадцать – двадцать минут: «Ну, Коля, поговорили мы с тобой… Спасибо, что пришел проведать, не забыл… А теперь выметайся. Жить мне с тобою дальше не с руки, опозорил ты меня дальше некуда. Какая может быть с насильником жизнь?!»

– Про Светку что ж не спрашиваешь?

– А чего про нее спрашивать? – Реут поднял на Галину удивленные глаза. – С ней что-то случилось?

– Чего с этой телкой распутной может случиться?! – усмехнулась Галина. – Замужем была, ребенка нажила. Теперь снова одна. Там же, в больнице, работает.

– Ну и бог с ней. – Реут вздохнул, опустил голову. Говорить о Дольниковой он не хотел. Тем более выказывать какие-то намерения в ее отношении. Никто не должен знать его мыслей, никто! Даже собственная жена! Вон как настороженно встречает его, как чужого. Вполне возможно, что ее свояк, Юрка Малыгин, который служит в их райотделе милиции, предупредил: ты, мол, Галина, только мигни, если что, мы твоего рецидивиста скрутим в бараний рог в один момент. Теперь за ним во все глаза следить будем.

– Кто же у нее? – нейтрально спросил Николай, чтобы поддержать разговор. – Ребенок-то. Мальчишка или девка?

– Девчонка. Три года уже. Видела как-то их на улице.

– Здоровается Светка?

– Нет, отвернулась.

– Бог с ней, – повторил Реут. – Хотя сучек таких… – он скрипнул зубами, потемнел лицом.

– Ты ее не трогай, Коля, не вздумай! – заволновалась Галина. – За тобой теперь сильный погляд будет. Что с ней случится – с тебя первого спросят.

– Что я, маленький, не понимаю?! – Реут стал нервно закуривать. – Пусть живет, пацанку свою ростит. Мне снова на зону идти западло, хватит. Но я тебе, Галюсь, и тогда, и сейчас говорю: ни за что она меня посадила. Дал бы денег за ее блядские штучки, и все было бы тип-топ. А так… – Он тяжело вздохнул, провел рукой по стриженым волосам. – В баню бы сходить, попариться. Спал и видел: полок, веничек, пивка бидончик… Ах!

– А чего ходить, я же ванну поставила.

Галина засуетилась, повела его в пристрой – большую комнату, обложенную внутри кафелем, где на зависть любой женщине стояла просторная круглая какая-то ванна. Да и сама комната удивляла размерами. Тут стояла и стиральная машина, и стол для глажки белья, и шкафчик, и даже трюмо.

– Ну, Галюсь, ты даешь, – не сдержался от похвалы Реут. – Тут у тебя танцевать можно. Дорого стало – пристроить-то?

– А, один раз живем, – легко махнула она рукой. – Раздевайся, сейчас я тебе воду нагрею. Это быстро.

…Накупавшись, Реут, розовый и посвежевший, чинно сидел за столом, попивал водочку и уминал домашнюю закуску. Галина, подпершись кулаком, смотрела, как он ест, подкладывала ему куски послаще, вздыхала каким-то своим мыслям. Говорили они мало, все было понятно, а тратить слова попусту им обоим не хотелось.

Пришла с каких-то вечерних курсов Катя. Реут поначалу и не узнал падчерицу. За четыре года она выросла, превратилась в девушку. Красотой Катя не блистала, наоборот, стала больше походить на мать: такая же скуластая, с крупными чертами лица, вся из углов и резких движений. Совсем портили Катю крупные несуразные веснушки, они прямо-таки лезли на нос и щеки, портили девушку окончательно. Катя по этому поводу явно комплексовала, все старалась сесть так, чтобы отчиму открывалась меньшая часть ее лица, чтобы на него падала от абажура тень. Наверное, Галина провела с дочерью какую-то подготовительную беседу, потому что Катя ничуть не удивилась, когда увидела Реута за столом, сказала вежливо:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Катюша.

Он хотел встать, поцеловать ее в щеку, но не посмел. И девочка уже большая, да и сказала она свое «Здравствуйте» холодно, отчужденно. Кажется, отношения их придется строить заново. До отсидки Катя уже стала называть его папой, он сам настаивал на этом, а теперь вот… Да, бывший зэк, насильник, от этого никуда не денешься, ярлык на девушку явно подействовал.

– Как дела? – спросил он, и Катя односложно ответила:

– Хорошо.

– В каком же ты классе?

– В восьмом.

– Да-а, большая ты у нас, Катюха, большая стала. Вон вымахала, мать догоняешь. Нравится учиться?