Валерий Михайлович Барабашов Операция «Пепел»

– Да женщины вообще аккуратно ездят, – Реут сделал коллеге комплимент, разглядывая в зеркало заднего вида ее гладко причесанную русую голову. Она по-прежнему сидела в очках, смотрела на дорогу, положив руки на спинку переднего сиденья. Реут увидел на одном из ее пальцев кольцо, спросил:

– Муж тоже, наверное, в троллейбусном депо работает?

– А как вы догадались?

– Ну, это просто. Приехала девушка из российской глубинки в столицу, поступать в вуз. Не поступила, а уезжать назад не хочется, в Николаевском жить скучно. Познакомилась с парнем, они понравились друг другу, он помог ей устроиться на работу к себе в депо, сначала ей общежитие дали, а потом… Колечко. Обручальное.

Девушка похлопала в ладошки:

– Ай да Шерлок Холмс! Вы, случайно, не из милиции?

– Нет. Но друзья у меня там есть. Кстати, меня зовут Николай. А вас?

– Оксана.

– А вашего волкодава, значит, Барсик?

– Ага. – Она затормошила болонку, снова положила его к себе на колени, чмокнула в черную пуговку носа. – Притих что-то, дрожит. Чужая, видно… Вообще-то он у нас в машине ездит, у мужа есть старенькая «Ауди», но бегает хорошо.

– У иномарок ресурс большой, не то что у наших.

– У вас приличная машина, новая. Я посмотрела. Давно купили?

– Года два. Новая, конечно, ездить можно. Но расходов и на новую будь здоров: бензин, техобслуживание. Вот езжу, подрабатываю. Сюда, в Николаевский, людей привез, теперь вот вам понадобился.

– Да, жить сейчас тяжело, – вздохнула Оксана. – Дорого все. В Москве особенно. Говорят, у нас самый дорогой в мире город, представляете? Приходится каждую копейку считать…

Реут слушал, кивал, соглашался: конечно, здесь, в сельской местности, жить проще, огород выручает, зато вы, москвичи, культурно живете, метро там у вас, театры… Машину не гнал, присматривался уже к лесу, что справа, – именно туда и планировал свернуть, приглядел место.

На дороге – ни впереди, ни сзади – никого.

Отлично!

Сбавил скорость, крутанул руль вправо, покатил по едва приметной колее к лесу.

– Вы куда это, Николай? – Пассажирка обеспокоенно завертела головой, сняла очки. Встревоженные ее глаза Реут хорошо сейчас видел в зеркале.

– Оксана, ты извини… живот прихватило, спасу нет. Сейчас, на минутку… Пойми как водитель водителя.

Пока Реут говорил эти и другие слова, «жигуленок» вбежал уже под кроны берез, с дороги машину теперь не было видно.

– Я сейчас, я быстро.

Реут заглушил двигатель, повернулся к пассажирке:

– Ну вот, а теперь давай поговорим. Москву свою хочешь еще увидеть?

Оксана вскипела:

– Что еще за вопрос?! Давай-ка, Николай, или как там тебя зовут на самом деле, разворачивай к шоссе. Я опаздываю на поезд.

– Я же у тебя спросил, Оксана: жить хочешь?

– Разумеется!

– Тогда делай, что я скажу.

– Например?

– Разденься.

– А-а, понятно. А вот этого не хочешь? – Она сунула ему под нос кукиш.

Реут рванул из ее рук болонку, сдавил ей горло. Болонка отчаянно вырывалась, царапалась, но он держал ее крепко.

– Пусти! Бандит! Что ты делаешь?! Ему больно! – Девушка была вне себя. Стала хвататься за ручки дверцы, чтобы выскочить, но никак не находила нужную ей – ее просто не было. Тогда она стала вырывать несчастного своего Барсика из рук мучителя, но Реут держал болонку как в тисках, у собачонки уже вывалился наружу посиневший язык и стекленели глаза. Реут смеялся, уворачивался от крашеных ногтей Оксаны, берег лицо – не хватало еще, чтобы она подрала его, оправдывайся потом дома, перед женой и той же Катькой: бабы быстренько сообразят, что к чему.

– Смотри, смотри на свою псину, – злорадно говорил он. – И с тобой то же сделаю, если прыти не убавишь. И не надейся, убежать тебе все равно не удастся.

– Сволочь! Мразь! – Оксана, зажав лицо ладонями, забилась в угол.

– Разденься, – бесстрастно проговорил Реут. – Давай по-хорошему. Никто же не узнает.

– Нет!.. Нет!.. Как ты смеешь, ублюдок? У меня есть муж, я…

Он схватил ее за шею железными своими пальцами. Оксана придушенно вскрикнула, вцепилась ему в волосы, отжимала его руки. Сила в ней чувствовалась, смертельная опасность удесятерила ее, и все же, все же… Женщина боролась с опытным мужиком, убийцей. Тот, казалось, предвидел все ее движения.

– Тебе же хуже будет, дура! – шипел Реут, бешено глядя ей в лицо расширившимися зрачками. – Пусти руки! Разденься, я сказал! Ну!

– Гад!.. Гад!.. Ты специально ждал… кого-нибудь…

– Ждал, да. Ты мне понравилась. И тебе не повезло. Но еще не все потеряно, у тебя есть шанс. Подумай. Каких-то полчаса удовольствий… И ты сама, чего отказываешься?.. Потом я тебя бесплатно к поезду отвезу, поняла?

– Нет!.. Пусти, мне больно! Ты ответишь за это, мразь!

– Ну, раз так…

Он еще сильнее сжал ее горло, Оксана захрипела и на какое-то время потеряла сознание. Тогда Реут вышел из машины, открыл заднюю правую дверцу, положил свою жертву на сиденье и стал стягивать с нее брюки. Взгромоздился на полузадушенную фемину, подумал вдруг о Катьке: «Вот видишь, что ты наделала!»

Оксана пришла в себя, закричала, стала сталкивать Реута, и тогда он снова даванул. Скоро все было кончено.

Оксана не подавала признаков жизни. Он приложил ухо к ее груди – сердце девушки еле-еле билось.

– Поцарапала-таки, стерва! – зло бормотнул Реут, чувствуя легкую боль на щеке. Глянул в зеркало – так и есть, царапина, внушительная алая полоса. Придется что-то придумывать, говорить, мол, в гараже зацепился за краник… или, лучше, за хомутик на патрубке, это бывает.

Здесь же, в двух шагах от машины, Реут выкопал живой еще жертве неглубокую яму. Раздел Оксану догола, полюбовался ее ладным белым телом, положил его в яму.

Через несколько минут от могилы и следа не осталось. Разровнял землю, присыпал прошлогодними листьями бугорок, потоптался на нем. Кто тут теперь чего найдет?

Поковырялся в сумке пассажирки – ничего особенного: косметичка, мыльница и полотенце, белье, домашний халат и тапочки, банки с вареньем, свернутая газета… Паспорт, четыреста тридцать рублей денег, записная книжка с московскими адресами и номерами телефонов.

Кто ими теперь воспользуется?

Пропала без вести еще одна невинная душа, Оксана Григорьевна Иванченко, двадцати двух лет от роду, замужняя, уроженка поселка Николаевский Волгоградской области, москвичка.

Выезжая снова на шоссе, Реут прикинул, где ему ловчее выбросить или утопить сумку с вещами. Вспомнил, что впереди, слева, есть болотце, пересохшая речонка. Там он сумку и утопит.

Еще подумал, что, кажется, земля шевелилась в том месте, где он закопал Оксану.

Вернуться? Застраховать себя?

Нет, не вернулся. Из могил никому еще не удавалось восставать. Он положил фемину лицом вниз, она задохнется в любом случае, даже если и придет в себя. И земли сверху достаточно. Тяжело.

Нет-нет, не стоит ему беспокоиться. Давайте-ка, лошадки, поднажмем. Надо же к Ваське, за пульверизатором. За алиби. Два с половиной часа, которые он, Реут, потерял, не такое уже большое время. Главное, никто не видел, как эта девка с собачкой садилась в его «жигуль». И кинутся ее искать не скоро. Муж думает, что она у матери, а мать знает, что Оксана уехала в Москву.

Веселей, лошадки! Шоссе ровное, гладкое, отчего не прижать под 100? Дело сделано. Трепещите, фемины! Это дело – не последнее. Не одна из вас еще канет в безвестность!

Катька-Катрин подарку – белоснежной нарядной болонке – очень обрадовалась.

– Ой, какая собачка-а, – пропела она. – Ты где взял ее, Николя?

– А на дороге. Еду – смотрю, сидит. Бросил, наверное, кто-нибудь. Сейчас многие собак и кошек в городе бросают. Кормить надо, ухаживать.

– Ой, ну как можно такую прелесть выбрасывать?! Ты смотри, какие у нее глазки – просто бусинки.

– Это кобелек, Катюша. – Реут чуть не брякнул «Барсик», но вовремя спохватился.

– От нее и пахнет так хорошо, – Катька потянула носом. – Женские какие-то духи… точно!

– И женщины собак выбрасывают, – гнул свою линию Николай. – Мало ли, поигралась дамочка да и выбросила. Надоела. Или гадить в квартире стала.

– Ладно, пусть у меня живет. Я ее приучу. – Катька чмокнула болонку в черный нос. – А дрожит, а дрожит… Ну что ты, лапушка, успокойся. Теперь ты у меня будешь жить, не бойся ничего. Я тебя не буду выбрасывать. Ты меня охранять будешь, поняла? Будешь у меня на коврике перед диваном спать… Ой, Николя, а у нее тут на ошейнике написано что-то.

– Где? – Реут напрягся, рванул болонку к себе.

– Тише ты, Николя, тише!.. Вот, видишь?

На ошейнике, на медной бляшке, значилось: «БАРСИК.О. И-ко. 926—12–34».

– Ну, это надо снять, – сказал Реут. – Выбросили – значит выбросили. Нечего…

– А может, позвонить, Николя? – спросила Катька. – Это ж телефон, наверное.

– Слушай, я ее сейчас возьму и… – У Реута ходили по скулам желваки. – Привез тебе – играйся, раз нравится. А нет…

– Хорошо-хорошо, чего ты так разволновался, Николя? – Катька тронула его за руку. – Я просто так, подумала… И правда что: раз бросили, кому она нужна, эта собачка?! А мне она нравится. Пойдем, Барсик, я тебя покормлю.

– Погоди, – Реут снял с болонки ошейник. – Пусть так бегает. Зачем этому Барсику какой-то телефон? Звонить-то он не умеет, слава богу.

Катька кивнула, засмеялась. Шутка отчима ей понравилась. Представила вдруг, как Барсик пушистой белой лапой накручивает диск телефона, и залилась пуще прежнего. В шестнадцать лет девушки так смешливы и жизнерадостны: покажи ей пальчик, пошевели перед конопатым носом – до вечера будет смеяться.

– Ты назови пса как-нибудь по-другому, – мрачно посоветовал Реут – он уже пожалел, что привез болонку. – Пусть забудет ту хозяйку. У него ведь новая жизнь начинается.

– Ладно, я подумаю, Николя, – легко отвечала Катька-Катрин. – Может, и назову.

Ей запомнилась тревога в глазах отчима. Отчего бы это? Нашел на дороге собачку, привез ей в подарок…

– Пошли, Барсик, пошли. Сейчас я дам тебе что-нибудь вкусненькое. В холодильнике у мамы полно всякой еды.

Оксану Иванченко хватились быстро: муж встречал поезд, которым она должна была приехать в Москву, уже через час он позвонил в Николаевский, мать Оксаны вызвали на переговорный пункт, с той случилась истерика, когда она узнала о пропавшей дочери, а еще через час ее допрашивал участковый. Правда, по милицейским правилам пропавшую без вести начинают искать через три дня, но участковый знал об убийствах молодых женщин – имел контакты с Бабуринским РОВД – и сейчас же сообщил об этом дежурному. Тот незамедлительно передал информацию в уголовный розыск, и через пять минут Сидорчук читал сообщение. Конечно, формально сыщик имел право просто принять к сведению эту информацию: девушка пропала в соседней области, пропала только вчера, могла вдруг и объявиться в Москве (села на другой поезд, потому муж и не встретил ее), но чутье подсказало подполковнику, что надо действовать, причем быстро. Тот (или те), кого они ищут, вполне мог выехать в Николаевский, для автомобиля сорок километров – пустяк, зато зона преступлений расширяется, а следовательно, усложняются поиски. Сейчас, в мыслях, Сидорчук как бы становился на место маньяка, думал за него, проигрывал в воображении варианты преступлений. Да, поездка в соседнюю область – ход хороший, ниточка в Бабурино как бы обрывалась, пропавшей без вести должны будут заниматься другие люди, из волгоградской милиции, но, пока раскрутится тяжеловесный маховик розыска, время уйдет, следы остынут. Вполне может быть, что они, опергруппа Сидорчука, зря потратят время в Николаевском, ничего интересного, связанного с «их» преступником, они не узнают, но Сидорчук уже об этом не думал: он, майор Елецких и лейтенант Макашов катили на «жигуленке» в нужный им поселок.

По дороге Макашов рассказывал о своей поездке в Придонск, на базу облпотребсоюза, где очень скрупулезно допросил нескольких кладовщиков и конторских, оформляющих документы на грузы, в частности сантехнику, которую вез Реутов. Удалось более или менее точно установить время убытия его ЗИЛа – четырнадцать часов, о минутах речь, разумеется, не шла, никто их не помнил, не обращал на это внимания. Охранник на воротах (ему отчего-то запомнился голубой ЗИЛ, доверху нагруженный унитазами, раковинами, смывными бачками и трубами) тоже назвал приблизительное время, записей на воротах не ведется, главное, были бы в порядке накладные…

– Но Реутов не отрицает того, что пробыл в городе еще часа два – два с половиной, Михаил Васильевич, – докладывал Макашов. – Он рассказывал, что по пути заезжал в несколько магазинов, искал запчасти. Магазинов этих в том районе, на Юго-Западе, несколько: на проспекте Патриотов, на Девятого Января, на Южно-Моравской. Все эти магазины, которые он называл, я объехал, спрашивал у продавцов о покупателе с такими-то приметами, показывал фотографию. Практически никто ничего не помнит. Покупателей хоть и немного сейчас в магазинах, но в памяти ни у кого Реутов не остался.

– А вы спрашивали у него, что именно он покупал? – уточнил Сидорчук. Он сидел на правом переднем сиденье, вполуоборот к Макашову.

– Спрашивал, Михаил Васильевич. Мелочовку он искал: какие-то сальники, сайлент-блоки для «Жигулей», лампочки. Все это можно в руках унести.

– Вот слова «какие-то», Сережа, употреблять не надо. – Сидорчук сидел хмурый, усталый. Второй месяц он (да и вся его группа) практически безвылазно сидит в Бабуринском районе, за это время опросили сотни людей, исписали горы бумаги, против четырех подозреваемых возбудили уголовные дела, но расследование вперед не двигалось. Доказать вину этим четырем вряд ли удастся, и Сидорчук, и следователь прокуратуры Попов это понимали, но оба они все же надеялись, что в процессе допросов удастся выловить нечто существенное, повезет ухватить некую ниточку, которая и выведет их на маньяка. Все в группе хорошо теперь понимали, что действует одиночка, хитрый и расчетливый преступник, обдумывающий каждый свой шаг, обеспечивающий себе надежное алиби. Им, этим хитромудрым убийцей, мог быть любой из шести серьезно подозреваемых людей (к четырем фамилиям, какие Реутов назвал Макашову, приплюсовали и самого Реутова, и того же Колычева, несостоявшегося жениха Глуховой), но у тех, кто находился сейчас в СИЗО, были самые железные алиби, а Реутов, как выяснилось, активно помогал милиции – и фамилии сообщал, и о «макарове» Хуторянской стукнул…

– Приблизительности наше дело не терпит, – продолжал Сидорчук. – Сыщику надо быть педантом. Если вы допрашивали Реутова, то надо совершенно четко знать: какие именно детали, где и у кого он покупал. Это очень важно! Честный человек хоть на десяти допросах назовет одно и то же. А преступник, искусственно создающий себе алиби, все равно ошибется.

– Виноват, товарищ подполковник. Не учел. – Сидорчук помолчал.

– Жаль, время упущено. Продавцы, конечно, что теперь могут вспомнить?! А вот по факту гибели Риммы Гришиной у нас, мне кажется, есть шанс, с Реутовым надо поработать.

– У него в этот день просто железобетонное алиби, Михаил Васильевич, – подал голос Елецких. Он вел машину легко, мастерски, время от времени поглядывал в зеркала заднего вида. Шоссе на Николаевской трассе было сейчас пустынным, выходной день. Профессиональные водители, наверное, отдыхали, автолюбителей встречалось мало, одни они, сыщики, мчались сейчас в неизвестность, не знали покоя.

– Мы с Сережей буквально по минутам просчитали его рабочий день, – продолжал Елецких. – Все сходится. В доме Гришиных он не мог быть, не успевал. С Хуторянской они расстались в восемнадцать тридцать, через пятнадцать – двадцать минут он, Реутов, звонил Малыгину про «макаров», потом заехал в магазин, купил рыбу и пиво, по его показаниям, закусывал в кабине, потом поехал на базу райпотребсоюза, точнее на склад, под разгрузку. Его появление там в девятнадцать пятьдесят подтверждают завскладом и грузчики.

– Сколько, вы говорите, он потратил времени на магазин?

– Он показал, что сначала закусывал минут пятнадцать, потом возился со шлангом топливного насоса: тот потерся на сгибе, подсасывал воздух, двигатель работал плохо.

– От магазина до дома Гришиных далеко?

– Нет, около десяти минут хода.

– Десять минут туда, десять минут обратно… – думал вслух Сидорчук. – Если идти быстро или даже бежать, время можно сократить вдвое. Несколько минут требуется, чтобы убить человека, в данном случае задушить.

– Гришина была еще и изнасилована, – напомнил Елецких. – А для этого время тоже требуется.

– Да-да, конечно. – Сидорчук что-то напряженно обдумывал.

– Нет, это какая-то фантастика получается, товарищ подполковник! – горячился Макашов. – Не мог Реутов в какие-то считаные минуты все это сделать! Быть в одно время и у магазина, и в доме Гришиных, и звонить в это же время в милицию!

– Теоретически не мог, Сережа, – согласился Сидорчук. – А практически… Хотя и практически, получается, не мог. М-да-а… Значит, изнасиловал и убил Римму Гришину кто-то другой. Да.

Неказистого вида их «жигуленок» тем временем вбежал в поселок Николаевский, миновал окраину, водокачку, покатил в центр, к зданию администрации, где ждал придонских сыщиков участковый, капитан Харин.

Милиционеры сразу взялись за дело.

– Оксана Иванченко ушла из дома примерно в половине первого дня, – докладывал Харин, вертя в пальцах карандаш. Сидел он на стуле как-то очень прямо, словно оберегал недавно сшитую форму, которую он, надо думать, любил и гордился ею: выглядела она на Харине ловко, элегантно. И сам он был чисто выбрит и аккуратно подстрижен. Все это говорило о том, что здешний участковый придавал большое значение своему внешнему виду, относился к службе очень серьезно. – Мать ее не провожала, больна ногами. На чем уехала Оксана, никто из опрошенных мною не видел. Уезжала она, вероятнее всего, с окраины Николаевского, от водокачки – там обычно садятся на попутные машины. Но сесть в машину она, конечно, могла и здесь, в центре – кому как повезет. Люди не хотят ждать автобуса, особенно те, кто стремится в Бабурино, к поезду.

– О машинах, какие побывали здесь вчера, что-нибудь можете сказать, капитан? – спросил Сидорчук. Тот со вздохом пожал плечами.

– Что можно сказать? Кому придет в голову записывать номера машин, которые подвозят попутчиков? Живая ведь жизнь: поднял руку, сел, поехал… Машин у нас бывает много, за всеми не уследишь, да и нужды в этом нет. Сейчас, разумеется, придется восстанавливать кое-что, спрашивать людей. Но я бы все же не торопился, товарищ подполковник. Хотя бы сутки еще подождать: а вдруг Иванченко объявится там, в Москве? Найдется?

– Может, и найдется. – Сидорчук, глядя в окно, на сонную, разомлевшую в жаре поселковую площадь с низкорослым бронзовым Лениным, барабанил пальцами по крышке стола, за которым сидел, думал. – Но у нас своя ситуация. И если мы подарим эти сутки нашему Чикатило… Остынут следы, капитан, вы это понимаете не хуже меня. Версию нужно отработать. Машины, которые были здесь, в поселке, вчера, придется поискать. Мне с вашим начальством надо договариваться?