Валерий Михайлович Барабашов Операция «Пепел»

– Нравится.

– Кем же после школы будешь?

– Мамой.

– Кем-кем?!

– Ну я же сказала. – Катя улыбнулась, озорно глянула на Реута, ушла в свою комнату.

Он непонимающе смотрел на Галину.

– Это она так, блефует, – сказала та. – Нервничает. Веснушки эти какими только мазями не выводила. Переживает. Никто, говорит, из ребят на меня даже не смотрит. Возраст, дружить с парнем, наверное, хочется.

– Это все пройдет, – уверенно заявил Реут. – Я пацаном тоже конопатым был. А сейчас куда все делось.

– Вот и я ей про то же… – Галина переменила тему. – Работать, Коля, куда пойдешь? Снова к нам?

– Если возьмут.

– Возьмут. Я говорила уже с Гавриловым. Мы новый ЗИЛ купили, шофер нужен.

– Это из-за тебя берут. Шоферов навалом.

– Ну, может, и так. Какая тебе разница?! Сейчас с работой сам знаешь как. Без блата никуда.

– Должник я твой большой теперь, Галина Ивановна. Из тюрьмы приняла, грехи простила, на работу устраиваешь.

– Муж ты мне, Коля. За чужого чего бы я хлопотала?

…В постели Галина неожиданно молодо потянулась, обвила шею Реута горячими руками.

– Ой, я уже и забыла мужика-то, Коля. Четыре года прошло, господи. Там, в колонии, мне ведь не разрешили оставаться с ночевкой, помнишь?.. А ты как без бабы обходился?

– Да обходился, – не стал распространяться Николай. Да и что бы он ей рассказал? О мужеложстве? О зоновских «машках»?.. Но он, конечно, догадался, почему она спрашивает именно об этом. Помнила же, наверное: мужской силушки у Реута – на пятерых. А таким, как он, на зоне особенно тяжело.

Он ничего ей не сказал. Зачем бабе знать о всяких тюремных гадостях? Что было – быльем поросло. Самому вспоминать неприятно.

– Обними меня, – попросила Галина. – Поласкай, если не разучился. А я так по мужику соскучилась.

– Вообще по мужику? Или все же по мне?

– По тебе, по тебе! – Она льнула к нему большими своими грудями. – А ты что-то… Не испортили тебя там, Николай? Дай-ка проверю. Ха-ха-ха…

– Да что проверять! – Он принял ее игру. – Помогла бы чуток. Ты бы… как Моника попробовала, а, Галюсь? Уважь!

Галина брезгливо фыркнула:

– Еще чего! Начитался там, на зоне, про чужие похождения.

Помолчала, сказала с прежним, примирительным смешком:

– Да и ты не Клинтон. Чего ради стараться-то? Новое платье все равно не купишь. Ха-ха-ха…

Любовь у них получилась в этот раз какой-то пресной, без огня и фантазий, оба остались недовольны. Галина казнила себя потихоньку – это она, она виновата, засушила их первую после долгой разлуки встречу, вела себя неправильно. Но стояла перед глазами проклятая эта Дольникова (а ведь смазливая бабенка, ничего не скажешь!), которая отняла у нее мужа и тогда, в машине, и еще на четыре года. Да и он, конечно, хорош жеребец, рассупонился, кинулся на первую встречную…

Чтобы растопить ледок отчуждения, Галина выложила главный свой козырь:

– Коль, а я ведь машину купила!

– Да?! А какую?

– «Жигули» шестой модели, какую ты хотел. И цвет твой – «Пицунда» называется, «морская волна».

Реут вскочил с постели.

– Вот это да! Молодец! Покажи, где стоит.

– В гараже, где же еще?

– Идем глянем.

– Прямо сейчас? Среди ночи? До утра не можешь подождать?!

– Да, невтерпеж. Идем.

– Погоди. – Она стала рядом с ним, прижалась, обхватив его за талию. – Скажи: любишь? Хотел к нам с Катькой вернуться?

– Конечно, – ответил он на второй ее вопрос. А про любовь говорить не хотелось. Точнее, врать. Какая к черту любовь? Ему – двадцать девять, ей – на двенадцать лет больше. Толстая, жирная баба, чужой ребенок… Все здесь, в этом доме, для него чужое, а своего нет, не заработал.

Как был, в трусах и майке, сунув ноги в сапоги, Реут пошлепал по мокрому двору в гараж. Галина, накинув пальто, поспешила за ним, позвякивая ключами. Сердце ее царапала обиженная кошка: «Не сказал ничего, не любит, значит. А я-то, дура, расстаралась, машину купила, сюрприз приготовила к его освобождению».

Красавица «Лада» стояла перед ними как на выставке: новенькая, сверкающая свежей краской и никелированными частями. И даже с номерами.

Вот это тачка!

Реут обошел машину, погладил ее, открыл дверцу, сел на водительское место. Галина подала ему ключ зажигания, он завел мотор, послушал. Вырвалось невольное:

– Класс! Как часики.

– Кто же пригонял? – спросил он минуту спустя.

– Юрка Малыгин, кто же еще. Хотела наших кого-нибудь попросить, а потом подумала, что номера еще получать, то да се, двух мужиков просить… А это свояк, в милиции работает, ты же помнишь. Ну, он все и сделал.

– А записала на кого?

– На себя, на кого же?! Тебя не было… и вообще, – прибавила Галина через неловкую какую-то паузу.

«Ну, вообще так вообще, – мрачно подумал Реут. – Будем ездить, ладно. А чё? Тачка классная, пригодится. Сама Галина в ней ни бум-бум, Катька маленькая еще, никто тут, кроме меня, и не справится с „жигулем“».

…Дня через два наведался к ним и сам Малыгин, капитан милиции. Руки Реуту не подал, поздоровался издали, от порога, потоптался, ожидая от свояченицы Галины приглашения. Та не заставила себя ждать, позвала Малыгина в зал, к круглому, под розовым абажуром столу, на котором в мгновение ока появилось вино и закуска.

– Юра, ты бы китель снял, у нас жарко, – предложила она. Но Малыгин избавляться от мундира не захотел, на рубашке у него погон не было, а он желал, чтобы бывший зэк и одновременно родственник видел перед собой милицейские звездочки постоянно. Для профилактики.

Реут все это хорошо понял, внутренне усмехнулся, но вида не подал, что малость оскорбился поведением гостя, старался вести себя естественно. Понимал, что Малыгин против того, чтобы он, безродный зэк, жил тут, с его свояченицей, состоятельной дамой и примерной матерью, но что поделать – прикипели они отчего-то друг к другу, Галина и Николай, вон и отсидка их не разлучила, придется мириться с этим обстоятельством, сидеть с Реутом за одним столом.

Они не чокаясь выпили, и тут же капитан Малыгин завел разговор о работе Николая.

– Вопрос решен, Юра, – перебила его Галина. – Коля вернется к нам, в райпотребсоюз, я договорилась.

– Ну хорошо, тебе виднее, – бухтел Малыгин, наливаясь уже бурой алкогольной краской. – У вас так у вас. Главное, чтобы при деле был. Я, конечно, не участковый, не мое это дело, бегать и спрашивать, где кто работает или… гм… бабки незаконно сшибает. Я так, по-родственному… Налей-ка еще, Галина Ивановна. Уж больно мягкая водочка, сама в горло катится…

Выпив, поучал Реута:

– Ты о Галине подумай, Николай, сколько она для тебя сделала. Золото ведь, а не баба. Ты на все готовое пришел, из тюряги тебя ждала, тачку какую купила! Эх! Живи не хочу. А переживала за тебя!..

– Ладно, Юра, что ж теперь, – вступилась Галина, понимая, что солдафонская эта прямота – нож в сердце Николая. – Не маленький он, в самом деле. Научен теперь. Снова туда кому охота?

– Да я так, по долгу службы, – помягчел Малыгин. – Да и чего нам реверансы друг перед дружкой делать? Я пекусь, Галя, чтобы у вас все хорошо было… Ладно, налей еще по пузатенькой…

Зиму Реут прожил-проработал тише воды ниже травы. Гонял на своем бело-голубом ЗИЛе по всей бабуринской округе, не раз бывал в областном центре, возил все, что и нужно и можно было увезти на мощном и послушном грузовике. В райпотребсоюзе и у соседей он слыл надежным человеком, который охотно откликался на просьбы, ни в чем никому не отказывал. Галина нарадоваться не могла на своего муженька – значит, не ошиблась она, отсидка пошла Николаю на пользу. Конечно, ничего такого она в глаза Реуту не говорила, но думать – думала.

И дома все у них было хорошо. Николай души не чаял в «жигуленке», возился с ним в свободное время, все чего-то подкручивал и регулировал, а потом ехал на трассу, проверял работу двигателя, того или иного узла. И с Катькой у них наладились отношения, Николай взялся обучать ее шоферскому искусству, в выходные они уезжали куда-нибудь покататься, благо накатанных полевых дорог вокруг Бабурина было полным-полно, сельская все же местность, да и прилегающее к райцентру асфальтовое шоссе по выходным практически пустовало.

Папой Реутова Катька звать не стала, обращалась к нему в шутливой форме, на французский манер – Николя. Галина поначалу осерчала на дочь – что еще за «Николя»?! Называй отчима по имени-отчеству, в конце концов, или «дядя Коля», но девчонка упрямилась, сказала, что так звать – слишком официально и глупо, а Николя – весело и интересно. К тому же и сам «Николя» не возаржал. Игривость падчерицы ему импонировала, с конопатой Катькой в перспективе, кажется, намечались какие-то необычные отношения, цветочек подрастал и готов был вот-вот распуститься, и отчего бы не сорвать его первым? Надо только делать все по уму, чтобы Галина ничего не заподозрила, чтобы семейная их жизнь не нарушалась и не мешала ему исполнять главное: мстить феминам.

С середины февраля день резко стал прибавляться, заблистало солнце, в воздухе хоть и отдаленно, но запахло весной.

Реут любил одиночные прогулки на «жигулях». Говорил, что поехал проверить приемистость двигателя, работу карбюратора или тормозов, – да мало ли что можно наговорить женщине-товароведу, далекой от проблем автомобилистов. Галина охотно верила «Николя», охотно же отпускала его в эти одиночные поездки. Пусть катается. Машина для того и куплена, чтобы на ней ездить. Но где бы Реутов ни катался, а вернется он домой, к ней. «Жигули», она это хорошо понимала, привязали Николая к ее дому крепче веревки, голова его забита всякими трамблерами, датчиками, клапанами и коромыслами и черт знает чем еще. И это хорошо. Пусть возится со всем этим хозяйством, регулирует и подтягивает, и сам катается, и Катьку учит ездить. Нормальная семья, нормальные отношения. Правда, Николай отчего-то охладел к ней, Галине, спать ушел в боковуху, но иногда она сама ходит проведать его. Николай принимает ее без особой радости, супружеский долг исполняет механически, но она на него не в обиде. Может, поутихла уже в Реутове молодая страсть, может, тюрьма на него подействовала. Не это теперь главное. Главное – мужик в доме. Опора и надежда. У Николая – золотые руки, самого черного труда он не гнушался, все в их доме работает-функционирует, звать со стороны никого не приходится. Не разбирается Николай разве только в электронике, в тех же телевизорах (а их в доме Галины три), но телевизоры не так часто и ломаются, вызвать мастера не проблема. А что касается всяческих железяк, газовых нагревателей, труб, электричества – тут Реутов и профессионалов за пояс заткнет, к нему даже мастера советоваться приходят, не говоря уже про автолюбителей: Николай спец на весь райцентр, в любой машине разберется. Его даже звали на работу в Бабуринскую автомастерскую, но он отказался, мол, люблю свой шоферский труд, ездить люблю, а копаться с утра до ночи в чужих грязных железяках… нет, это не по мне.

Пусть ездит, раз нравится. Каждый должен в жизни заниматься своим делом, согласно думала Галина, тогда от человека польза будет – и ему самому, и другим людям. Что бы там ни говорили, а большое значение имеет тот факт, с каким настроением человек живет и трудится на земле.

Так, по-матерински заботливо, рассуждала про себя Галина, и иногда у нее возникало чувство, что Николай вовсе ей не муж, а сын, старший брат Катьки, и чувство это ее забавляло. Понятно, сказывалась разница в возрасте, двенадцать лет – это не шутка, это даже ненормальность, по нынешним временам девчонка и в двенадцать лет может стать матерью, так что теоретически… Но чего теперь расстраиваться по этому поводу – живут и такие пары. Был бы мир в доме, согласие. «Главней всего – погода в доме», – поет Лариска Долина, обнимая своего генерала-пьяницу, и она, конечно, права. Ей, Галине, достался простой шофер, да еще бывший зэк, но любовь их тоже проверена серьезным испытанием: он, Николай, не бросил свою Галюсю, не побежал к какой-нибудь шлюшонке вроде Светки Дольниковой, а вернулся в семью. А то, что почти спать с нею перестал…

Галина вздыхала в этом месте своих невеселых бабьих дум и переключала мозги на что-нибудь другое. Постель все же не главное, был бы мужик при деле. Все остальное – мелочи.

Перезимовали они мирно. Каждый занимался своим делом: Катька училась в школе и на вечерних курсах кройки и шитья, Галина возилась на работе с товарами, поставщиками и покупателями, а Реут – со своим ЗИЛ-130, «жигулями» цвета «морская волна» и тайными планами.

Осуществлять их он начал по весне, в первых числах марта, в канун Международного женского дня.

…Было седьмое число. Как водится, предпраздничный день, короткая рабочая смена, предпраздничная же суета. Женщины на автобазе райпотребсоюза, да и в самой конторе, разодеты и накрашены в пух и прах, мужики озабочены, сорят комплиментами и выразительными взглядами, все слегка возбуждены.

Реут давно уже положил глаз на одну конторскую бабенку, Татьяну Жмыхову. Вертлявая, певунья и хохотушка, разведенка и местная секс-бомбочка. Что еще пожелать мужику в женский день?

Николай осторожно, очень осторожно подъехал к Жмыховой. Вроде бы по делу – накладные там, сопроводительные акты на груз. А между делом – руку Татьяны тронет, в глаза глянет. При случае до работы подвезет или на холодильник – «случайно в ту сторону едет». Потом Таньку в лесополосу повез – взял да и свернул с дороги. Татьяна молчала, только усмехалась понимающе. А когда он заглушил двигатель, спросила спокойно:

– Ну, насиловать будешь, Николай? Или как?

– Что ты, Танюш. По согласию. Я ученый.

– А ученый – так давай крути баранку снова на дорогу. И скажи спасибо, что я Галине твоей ничего не стану говорить.

– Дак… о чем говорить-то? – Реут сглотнул комок в горле, старался все обернуть в шутку. Он испугался, если честно сказать. Очень уж необычно повела себя Жмыхова, он ее боялся. И сразу колонию вспомнил.

Молчком, злобствуя в душе, вырулил Реут из лесополосы, довез Татьяну до бензозаправки, как она и просила, а дальше их пути разошлись. Расстались они холодно, но все же без претензий друг к другу. Реут только и сделал, что свернул с дороги, а Жмыхова простила ему – не раз выручал ее Николай со своим грузовиком. А мужчин все же надо понимать.

«Ладно, иди, – зло думал Реут, глядя Жмыховой вслед. – Не пара я тебе, судимый. Ты молодая, красивая, свободная. А мы бы поладили, голубушка. Я бы к тебе не с пустыми руками пришел. Половину нажитого с Галиной поделили бы, по закону положено. Тачку бы я у нее в любом случае отсудил…»

Нос воротит. Западло ей с бывшим зэком якшаться.

Стерва.

Все бабы стервы.

Ну ладно, раз Реут плохой, раз недостоин… Получит ваше бабье отродье подарочек к 8 Марта, получит.

Настройтесь.

…Девицу эту на дороге было хорошо видно. Уже смеркалось, синие тени легли по обеим сторонам шоссе, обочина оставалась еще в снегу, но проплешины активно наступали на нее, отчего обочина выглядела пестрой, как лоскутное одеяло.

Девица подняла руку, просила ее подвезти, и Реут охотно притормозил. Вокруг не было ни души, никто не видел, как она садилась в его «жигули», не знал, что она ему сказала. Впрочем, сказала она обычное:

– Вы не в сторону Подлесного?

Подлесное – это село в пяти километрах от Бабурина, для машины такое расстояние пустяк, десять минут хода.

– Туда садись, – буркнул Реут, самолично захлопывая за пассажиркой правую дверцу и нажимая кнопку. Пассажирка попалась покладистая, дисциплинированная, без претензий. Другая забеспокоилась бы или хотя бы поинтересовалась: а зачем вы, дядя, кнопку-то нажимаете? И он бы ответил, мол, замок с этой стороны плохо закрывается, вывалишься еще, а мне отвечать.

Но эта ничего не спросила, рада была, что ее везут, что стояла на шоссе совсем недолго и через четверть часа будет дома. Охотно рассказывала, что зовут ее Лена Пастухова, что работает она официанткой в кафе «Виктория», где Реут, кстати, бывал, что их, женщин, отпустили сегодня пораньше в честь праздника.

– Правильно, конечно, – поддакивал Реут, поглядывая по сторонам – где удобнее свернуть. Время от времени он бросал взгляд и на свою пассажирку: нежное юное лицо, светлый пушок над потешно вздернутой верхней губой, блестящие карие глаза и русая челка из-под кокетливо повязанного платочка, поношенное пальтецо, дешевый перстенек на тонком пальчике – обычная сельская девчонка, каких тысячи. Но именно ей, этой молоденькой официанточке, придется сейчас умереть, заплатить своей жизнью за обиды и унижения, нанесенные ему, Реутову Николаю, злыми и мстительными феминами, и ничего тут уже нельзя изменить.

Девчонка разговорилась, доверчиво посматривала на Реута, рассказывала смешную историю из короткой своей восемнадцатилетней жизни, а он слушал ее внимательно, кивал и поощрительно улыбался – давай, мол, продолжай дальше, интересно.

Неожиданно он свернул с шоссе, покатил в поле, к дальней лесополосе и скирдам соломы, и девица, оглянувшись по сторонам, обеспокоенно спросила: куда это они едут? Он ответил, что вон в той крайней скирде у него кое-что припрятано, надо забрать. Это недолго – положат в багажник и поедут назад, к шоссе.

– Ну а Тамара Васильевна что? – спросил Реут, возвращая Лену к ее рассказу, и девушка, с меньшей, правда, живостью, вернулась к своему повествованию.

Объехав скирд, спрятавшись от глаз (с дороги их теперь не было видно), Реут заглушил двигатель, повернулся к юной фемине, сказал ровно, без угрожающих интонаций:

– Жить хочешь, Лена?

Девушка вздрогнула, на нежном ее лице отразилась целая буря чувств, карие глаза испуганно и непонимающе смотрели на Реута.

– Вы… вы… – только и смогла она сказать севшим враз голоском.

– Да не «вы», а мы, – хладнокровно поправил он ее. – Мы с тобой сделаем сейчас то, что делают мужчина с женщиной. Без шума и ненужных слез. Ты взрослый человек, совершеннолетняя, вправе распоряжаться своей… – Реут не нашел нужного слова, сам толком не знал, что именно он имел в виду.

Прибавил заботливо:

– Ты когда-нибудь этим занималась? Умеешь?

Она судорожно кивнула, опустила глаза.

– Один раз. Парень у нас в Подлесном… Витя… Обещал жениться. Я уступила.

– Ну вот и хорошо. Теперь мне уступи. Я жениться на тебе не буду, я женатый, а жена у меня больная, понимаешь?.. Ты уж не обижайся. Я мужчина, мне надо. И такого персика, как ты, у меня никогда не было. Уважь дядю.

Девушку трясло.

– Хорошо, я согласна. А вы… вы не убьете меня?

Реут делано засмеялся.

– Ну зачем мне тебя убивать? Раз мы поладили и если ты дашь слово, что будешь молчать…

Она торопливо кивнула.

– Я это, насчет «хочешь жить», просто так сказал. Попугать, – продолжал Реут. – Иначе ты бы себя по-другому вела, а?

– Я не знаю.

– Ну ладно, не знаешь – и не надо. Раздевайся, Ленок. Давай-ка я пока разложу вот это сиденье, нам удобно будет. А ты раздевайся. В машине тепло, я натопил специально, знаю, вы, женщины, тепло любите. Ты не стесняйся, Ленок. Колготки снимай, трусики. Сисечки покажи. Ну и что, что маленькие. У кого какие. Я тебе тоже кое-что покажу, у меня, правда, побольше. Мне повезло, ага. Да и тебе сейчас будет хорошо, вот увидишь.

Лена сняла пальтишко и шерстяной свитерок, потом джинсовую юбочку, аккуратно повесила ее на спинку сиденья, потом мгновенно стянула с себя колготки и трусики, оставшись в одной короткой комбинации. Страх ее не прошел, девушка дрожала с головы до голых теперь пят, на Реута старалась не смотреть.

Он, поиграв мячиками грудей, взгромоздился на свою жертву, взял ее не торопясь, по-хозяйски, наслаждаясь и молодым послушным телом, и ее беспомощной покорностью. Он растягивал удовольствие, заставлял юную фемину поворачиваться так и эдак, садиться на себя, охать при этом и стонать. Девушка безропотно выполняла все его прихоти, время от времени жалобно повторяя: «Только не убивайте меня, пожалуйста! Я никому ничего не скажу. И делаю все, что вы мне говорите… Пожалуйста!»

– Ну что ты заладила! – ласково, расслабленно отвечал Реут. – Я же сказал… А теперь вот так давай, Ленок, вот так… Как Моника умеешь?

«Как Моника» кареглазая эта официанточка не умела, она в глухой своей деревушке мало что слышала про эту заокеанскую супердиву, и Реут взялся обучать эту неумеху, но ученица попалась, надо сказать, никудышная – стеснительная и брезгливая. Реут быстро разочаровался в ее способностях, снова велел занять позу наездницы и в таком положении вскоре разрядился. Потом наказал Лене поухаживать за ним, и она, по-крестьянски основательно, все сделала душистым своим платочком как надо. Касания тонких, прозрачных почти, пальчиков молоденькой фемины были удивительно приятны, хотелось чувствовать это бесконечно долго, наслаждаться и повторять заново. Но Реут знал, что конец его кайфу близок, что это удовольствие повторять ему с кареглазой официанточкой не придется, несмотря на все ее горячие и искренние заверения молчать. Рисковать он не собирался.

– Ладно, Ленок, одевайся, – уже буднично распорядился он. – Ты молодец. Старалась.

– Я же для вас…

Реут смотрел, как торопливо она одевалась, сказал потом, что ему нужно в туалет, а чтобы она не сбежала, он свяжет ей руки.

Ленок не возражала, покорно завела руки за спину…

– Ну, с праздничком! – В следующую минуту он набросил ей на шею кусок крепкой бельевой веревки, отрезанной в ванной комнате Галины, рванул на себя.

Тело скоро обмякло, безжизненно легло ему на колени.

Реут удостоверился, что девушка мертва, закрыл ее карие, наполненные слезами и ужасом глаза, сел за руль.

В лесополосе он наскоро вырыл лопаткой неглубокую ямку, положил несчастную фемину лицом вниз, присыпал тело землей, листьями, ветками – всем, что подвернулось под руки.

Так пропала без вести Лена Пастухова, так Реут начал свой страшный отсчет жертв…

Слухи в Бабурине распространяются быстро. Уже на третий день весь райцентр знал: пропала Лена Пастухова, официантка кафе «Виктория». Ушла с работы, направилась к шоссе, чтобы на попутной машине уехать домой, и… исчезла.

И восьмого марта, у себя дома, и в последующие дни, на работе, Реут с невыразимым наслаждением прислушивался к разговорам о пропавшей официантке. Всматривался в лица женщин, видел в их глазах тревогу и смятение. Давненько их никто так не пугал. Бабурино хоть и большой, с крупным железнодорожным узлом, населенный пункт, и народу в нем живет предостаточно, а все-таки жизнь здесь тихая, размеренная, спокойная. Где-то там, в огромных городах, где толкутся на улицах миллионы людей, кого-то убивали и грабили, насиловали и жгли в машинах. А тут, в Бабурине, – тишь и благодать. Конечно, и мошенников, и хулиганья своего тоже хватает, и «жигули» от автостанции у одного коммерсанта угнали, но в остальном…

Женщины спокойно ходили по улицам и ездили на попутках.

Не сообщали друг другу жуткое, оглядываясь по сторонам: «А ты слышала?..»

Без страха смотрели в лица встречных мужчин. Чаще улыбались.

В считаные дни многое изменилось. В местной газете появилось сообщение о Елене Пастуховой, напечатали и ее фотографию. Милиция просила сообщить любую информацию о пропавшей девушке.

Никто ничего не знал. Сообщать было нечего. Никто даже не подозревал, что труп девушки лежит не так уж и далеко от Бабурина. И если бы кому-нибудь пришло в голову прочесать ту лесополосу у дальних скирд…

Никто, кроме Реута, не знал о местонахождении останков Лены Пастуховой.

И дома, и на работе он вел себя осторожно, особого интереса к разговорам о пропавшей официантке не проявлял, ахал и возмущался плохой работой милиции, как все: и за что они только деньги получают?!

Почувствовал вдруг, какую власть он имеет над душами ненавистных фемин. А ведь это только начало. Пришли на память Джек-потрошитель, Чикатило и украинский «коллега» Оноприенко, державший в страхе целую республику. Книг Реут не читал, а в газетах прежде всего искал криминальный раздел, вглядывался в фотографии убийц, насильников и их жертв, вчитывался в подробности преступлений, смаковал их в душе. Кровь его при этом тихонько и горячо закипала, ему даже чудилось, что на шее и спине, на загривке встает дыбом шерсть, в какие-то мгновения он чувствовал себя зверем, волком, охотившимся за овцами, и это сравнение ему самому нравилось. Волков боятся и ненавидят, за ними охотятся н убивают, но четвероногий собрат по духу все же глуп, лишен разума, подчиняется только животным инстинктам и чувству голода. Он никогда не убивает ради убийства и потому не знает о кайфе, который испытывает его двуногий собрат, умеющий рассчитывать и планировать свои действия, скрывать следы преступления, наслаждаться видом умирающей жертвы. О-о, это так прекрасно!

И это поднимает его в глазах тех, кто и сам занимается подобными делами, чей авторитет в среде себе подобных достигается кровавым ремеслом, жестокостью, изуверством. Реут тайно теперь мечтал о громкой славе в криминальном мире, хорошо понимая, что до поры до времени надо крепко держать язык за зубами, ни с кем и никогда не делиться даже намеками о причастности к убийствам, носить это в себе. Хладнокровие, холодный расчет – хороший помощник в любых начинаниях, а ведь ему предстоит особое и долгое дело. Лишить человека жизни – шаг запредельный, но он уже имеет опыт, все получилось легко и быстро, жертва не сопротивлялась, у него в памяти осталась ее овечья покорность и безысходность. Но и тут все получилось хорошо потому, что он, Реут, предусмотрел поведение жертвы, обманул фемину, дал ей надежду. А ради надежды человек пойдет на все.