- Рейтинг Литрес:4.9
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
В.Л.Смит Право на выбор
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Только одно я забыла. Смежная дверь.
Я бросилась к ней, схватила стул, попыталась подпереть ручку — и не успела. Дверь распахнулась, и на пороге встал он.
— Вы полагаете, сударыня, что какой-то стул способен меня остановить? — Его голос прозвучал почти ласково, но в нём слышалась насмешка — та, от которой кровь стынет в жилах.
Он вошёл в спальню медленно, с ленивой грацией хищника, который знает, что добыче некуда бежать. Окинул взглядом стул в моих руках — оценивающе, и сел на край кровати, вытянув ноги, точно явился не для расправы, а для неторопливой беседы.
— Раздевайтесь.
Я замерла.
— Что, простите?
Он вскинул бровь — короткое, почти неуловимое движение.
— Я сказал — раздевайтесь. Вы меня слышали.
— Нет.
Его губы дрогнули. Не улыбка — её тень.
— Стало быть, вы намерены и дальше испытывать моё терпение?
Я сжала спинку стула сильнее. Если придётся — я буду защищаться. Я не знала как, но я не собиралась стоять столбом, пока он...
— Однако с Ричардом вы ворковали, как голубка, — продолжал он, поднимаясь. — Весь вечер — танцы, смех, сияющие взоры. А перед законным супругом теперь слов не находите?
Он шагнул ко мне, вырвал стул из рук и отшвырнул его в сторону, к стене. Я рванулась к двери, но он поймал меня за локоть — крепко, до боли.
— Раз вы не желаете снять платье добровольно, — произнёс он мне на ухо, — я помогу.
Раздался треск разрываемой ткани. Я боролась, вырывалась, кричала — но он был сильнее. Через мгновение я осталась в одной тонкой рубашке, а разорванное платье полетело в камин.
Я ахнула, глядя, как серебряная парча вспыхивает и скручивается в огне.
— Что вы творите?!
Он не ответил. Подошёл к шкафу, сгрёб охапку платьев — тех самых, что отец подарил мне перед свадьбой, — и швырнул их в огонь, одно за другим. Я смотрела, как вспыхивают дорогие ткани, как языки пламени жадно пожирают бархат и шёлк, и не могла сдвинуться с места. Не от страха — от шока. Он не просто наказывал меня. Он методично уничтожал всё, что связывало меня с внешним миром.
— Теперь поглядим, — произнёс он, отряхивая ладони, — как далеко вы убежите, сударыня, когда вам нечего надеть.
— Я не ваша собака, — прошептала я, сжимая кулаки. — Я не стану слепо исполнять ваши приказы.
— Нет, — он повернулся, и в его глазах плеснулось что-то тёмное, — вы хуже. Вы — моя жена. Вы клялись перед Богом, и ваше место — подле меня. А вы вместо этого бежите из дома и танцуете с другим.
— Я танцевала с вашим другом! — почти кричала. — С человеком, который, в отличие от вас, счёл нужным проявить ко мне уважение!
— Уважение, — повторил он, и это слово прозвучало ругательством. — Вы называете уважением то, что он весь вечер не сводил с вас глаз?
Я открыла рот — и закрыла. Он даже не понимал, что говорит. Я видела это по его лицу: он сам не знал, отчего так взбешён. Ему казалось, что это гнев на непослушную жену. Но под гневом, глубоко, на самом дне, плескалась ревность — тёмная, неосознанная, пугающая его самого. Он ревновал меня к Ричарду. Не потому что любил. Потому что я была его собственностью — и кто-то посмел обращаться с ней как с человеком.
— Я не оправдываюсь перед вами, — сказала я тихо, но твёрдо. — Мне не в чем оправдываться.
Он стоял передо мной — высокий, уверенный, с лёгкой усмешкой на губах, но в глазах его бушевала буря. Я смотрела ему в глаза и впервые в жизни знала, что такое настоящая ненависть.
Я не жертва. Я не охотник. Я — возмездие.
И теперь я точно знаю, как поступить.
10 глава
Итан
Я метался по кабинету, не в силах усидеть на месте. Всё внутри клокотало, и причиной тому был не только вчерашний скандал, но и этот несносный Ричард, развалившийся в моём кресле с таким видом, будто он — единственный зритель в театре, а я — главный шут на сцене.
— Не понимаю, что именно тебя так развеселило, — бросил я, резко обернувшись.
Ричард растянул губы в довольной ухмылке и лениво откинулся на спинку кресла.
— Не «что», друг мой, а «кто». — Он поднял бокал, словно провозглашая тост. — И этот «кто» сейчас мечется передо мной, точно заяц, почуявший гончих.
Я стиснул зубы.
— Ты смеёшься надо мной?
Ричард с преувеличенным интересом оглядел комнату — пустые углы, книжные полки, камин.
— А ты видишь здесь кого-то ещё, над кем я мог бы смеяться? Нет? Стало быть, выбор невелик.
— Опять твои шуточки, Ричард. Может, на этот раз попробуешь быть серьёзным?
Иногда мне казалось, что его единственная цель в жизни — выводить меня из себя. Но сегодня это раздражало сильнее обычного. Потому что я знал: он прав. И он скажет мне эту правду, как бы я ни рычал.
— Я совершенно серьёзен, — невозмутимо пожал он плечами. — Просто пытаюсь понять, что ты пытаешься мне доказать. Ну, подумаешь, я станцевал с твоей женой. Это была вынужденная мера.
Я замер.
— Вынужденная?
— Представь себе. Она стояла одна, точно овечка, окружённая стаей волков. Местные повесы уже примеривались, кому достанется первый танец. Мы спасали её, Итан. Пришлось пойти на уловку — я пригласил её, а леди Деверё встала рядом. Только так их и отогнали.
Я нахмурился. В голове не укладывалось: моя серая мышь — робкая, тихая, незаметная — и толпа молодых повес?
— Отбоя не было? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.
Ричард заметил моё недоверие и усмехнулся:
— Она привлекательная молодая леди, Итан. Просто ты единственный, кто этого не замечает. Или не желаешь замечать.
Я отвернулся к окну. Привлекательная? Ева? Я вспомнил её вчерашнюю — раскрасневшуюся после танца, с блестящими глазами. И рядом с ней — Ричард, склонившийся к ней с улыбкой. Я тогда едва не раздавил бокал в пальцах.
Ричард поднялся, неторопливо подошёл к столу, где стоял графин с бренди, налил себе, плеснул во второй бокал и протянул мне.
— К тому же, у неё масса достоинств, о которых ты, видимо, не догадываешься, — продолжал он, не глядя на меня. — Она умна, не лезет на рожон, у неё превосходное чувство юмора, а главное — она не надоедлива. В отличие от большинства дам, включая, осмелюсь заметить, некоторых твоих знакомых.
Я хмыкнул, не оборачиваясь.
— Тогда отчего же ты сам на ней не женился? Избавил бы меня от кучи хлопот.
Ричард помолчал, и в его голосе, когда он заговорил, прозвучала лёгкая тень сожаления.
— Тогда я её не знал. — хмыкнул он. И тут же серьезно добавил. — И ты знаешь я не могу.
Я резко обернулся. Это «тогда» прозвучало так, будто сейчас он знает её достаточно, чтобы жалеть. И эта мысль — что мой друг, человек, которого я уважал больше всех на свете, мог бы стать на моём месте, — обожгла сильнее, чем я ожидал.
Я шагнул к нему, взял из его руки протянутый бокал и осушил залпом. Бренди обжёг горло, но не заглушил горечи.
— Стоит напоминать себе об этом почаще, — процедил я сквозь зубы. — Чтобы не возникало желания танцевать с чужими жёнами.
Ричард вздохнул и покачал головой с тем выражением, которое я слишком хорошо знал: «Ты сам не понимаешь, что несёшь».
— Итан, — произнёс он тихо, — я танцевал с ней, чтобы защитить твоё же имя. А ты в это время прогуливался по залу с женщиной, которая твоему имени вредит куда больше, чем десяток невинных танцев. И об этом, друг мой, тебе стоит напоминать себе почаще.
Он поставил бокал на стол, коротко поклонился — не как слуга, а как равный, давая понять, что разговор окончен, — и вышел.
Я остался один. Тишина кабинета давила на уши. Я злился на Ричарда, злился на Еву, злился на себя. Но где-то глубоко, под всей этой шелухой, ворочалось неприятное осознание: да, я перегнул. Появиться на балу с Мэри, это был не просто вызов. Это было публичное унижение. И если Ричард, который всегда был снисходителен к моим слабостям, счёл нужным указать мне на это, — значит, я и впрямь зарвался.
Но признавать это вслух я не собирался. Мне нужен был друг, который поддержит меня, а не будет тыкать носом в ошибки.
И я знал, где такого найти. В доме на другом берегу Темзы, где всегда рады маркизу Уинчестеру и не задают лишних вопросов.
Ева
Неужели он и впрямь полагает, что я стану расхаживать в этом халате до скончания дней? Судя по тому, что его нет уже третьи сутки, — именно так он и рассуждает. Слуги, конечно, старались не подавать виду, но их изумление сквозило в каждом взгляде. В первый день они то и дело осведомлялись, не простудилась ли я и не слишком ли мне жарко. Джонатан — добрейший из людей — тактично делал вид, будто перед ним не шёлковый халат, а изысканное вечернее платье, достойное королевского бала.
Когда мой гнев немного поутих и я перестала грезить о том, как бы придушить собственного мужа, у меня появилась новая цель. Я отыскала мистера Хиггинса в коридоре и, стараясь говорить ровно, точно речь шла о закупке зерна, обратилась к нему:
— Мистер Хиггинс, я желаю знать, где ныне пребывает мой супруг. Вы, без сомнения, осведомлены.
Джонатан побледнел так, словно я попросила у него ключи от королевской сокровищницы.
— Миледи, я… я не уверен, что вправе…
— Вы вправе служить своему господину, — перебила я, — но и мне, как хозяйке этого дома, вы тоже обязаны ответом. Где он?
— У графини Шрусбери, — выдохнул он, опуская глаза.
— Адрес.
Он замялся, но, встретив мой взгляд, продиктовал улицу и дом. Я поблагодарила его коротко, велела принести бумагу и чернила и удалилась в гостиную.
Первому я написала Итану. Без гнева, без мольбы — коротко и холодно, как диктовала деловые письма в прежней жизни: «Милорд, я вынуждена просить вас о беседе и возвращении моих вещей. Надеюсь, вы не откажете в малой толике уважения вашей законной супруге». Отправила с грумом и весь день провела как на иголках.
Ответ пришёл к вечеру. Грум, пряча глаза, передал всего несколько слов: «Маркиз велел сказать, что не намерен потакать вашим капризам. Вы сами навлекли на себя это наказание».
Я стиснула зубы и едва не разорвала бумагу, на которой даже не было его руки. Ладно, муженёк. Будем играть по твоим правилам.
Недолго думая, я взяла чистый лист и написала второе письмо — Оливии. Без жалоб, без просьб о жалости. Только несколько строк: я в затруднительном положении, мне нужны платья и, если возможно, приглашение на ближайший бал. Ты моя единственная надежда.
Запечатав конверт, я велела слуге доставить его немедля.
А потом села у окна и стала ждать — спокойная снаружи и полная ледяной решимости внутри.
~°~
— Ты очень вовремя, Оливия, — прошептала я, сжимая её руку чуть крепче, чем следовало бы.
Оливия вскинула бровь, бросив быстрый взгляд на Джонатана, который застыл у дверей с видом человека, страстно желающего испариться.
— Я получила твоё письмо, но смогла вырваться лишь нынче утром. Надеюсь, я не опоздала?
— Нет. Ты вовремя. — суточная задержка ничего не меняла: Итан всё равно не соизволил явиться домой.
Я взяла её под руку и повела в гостиную. Едва дверь закрылась, Оливия окинула меня взглядом и прошептала:
— Ева, отчего ты в халате? У вас что, пожар?
— Долгая история, — отмахнулась я. — Мой супруг решил, что женский гардероб — непозволительная роскошь, и отправил все мои платья в камин. Вместе с моим терпением.
Оливия ахнула и прижала ладонь к губам.
— Собственноручно? В камин? Господи, Ева, что же ты ему сделала?
— Осмелилась пойти на бал без его разрешения. — пожала плечами. — Ты привезла то, о чём я просила?
Оливия порылась в объёмистой сумке и извлекла аккуратный свёрток. Я развернула его и удовлетворённо кивнула: платье, пусть и не такое роскошное, как мои прежние, было вполне достойным.
— Благодарю, Оливия. Ты спасла меня.
— Признаться, твоя просьба показалась мне весьма странной, — заметила она, пристально глядя на меня. — Хотя теперь я понимаю, для чего всё это. Бедняжка, только не говори, что твой маркиз проигрался в карты и проиглал всё имущество.
Я усмехнулась.
— К несчастью, нет, дорогая Оливия. Мой муж куда изобретательнее карточных долгов. — подняла платье перед собой, оценивая фасон. — Так когда, ты говорила, намечается следующий бал?
Я стояла у балюстрады, наблюдая за танцующими парами, и странное чувство закралось в душу — будто ничего не изменилось за последние несколько столетий. Люди всё так же искали любовь. Они могли отрицать это, скрываться за масками приличия, но в конечном итоге каждый из них мечтал о счастье.
Каждый век имел свою прелесть. В моём времени это была свобода — возможность выбирать, кого любить, с кем быть. Здесь же… здесь было иначе. Здесь мужчина мог публично унизить жену, и никто не сказал бы ни слова. Здесь женщина была вещью — ценной или не очень, но вещью.
Я вздохнула, пытаясь разобраться в собственных чувствах.
— Кто-то загрустил? — Оливия протянула мне бокал, глаза её лукаво сверкнули.
— Нет, — покачала я головой, принимая вино. — Просто задумалась.
— О чём?
— О том, что бал — это как поле битвы. Только оружие здесь — улыбки и слова.
Оливия склонила голову набок, разглядывая меня с откровенным любопытством.
— Итак, мы здесь. Ты в моём платье. Признавайся: ты затеяла всё это, — она кивнула на зал, — отнюдь не ради бокала вина, верно?
— Верно.
— И ради чего же?
Я не успела ответить. Потому что в этот момент на другом конце зала толпа расступилась, и я увидела его.
Итан.
Как всегда, безупречный. Одет с иголочки, идеально выбритый, собранный и холодный, как отточенный клинок. Раздражающе прекрасный. И, разумеется, не один.
Рядом с ним шла она — его неизменная спутница. Графиня Шрусбери. На этот раз она держалась чуть поодаль, не под руку, но взгляды, которыми они обменивались, выдавали их с головой.
Он явился на бал с любовницей — через неделю после того, как сжёг платья законной жены. Это была не просто измена. Это была демонстрация.
Я чувствовала, как по залу прокатывается волна шёпота. Аристократия обожала такие зрелища: обсуждать чужие драмы, когда на улице холодно и сыро, а сезон охоты ещё не начался. На нас оглядывались. Переглядывались. Ждали скандала.
А внутри меня закипал гнев. Тот самый, что я пыталась запереть подальше. Раскалённый, пульсирующий, требующий выхода.
Я не рассчитывала встретить здесь Итана. А уж тем более с ней. Мой первоначальный план был прост: появиться в обществе, завести пару невинных бесед, позволить слухам долететь до мужа.
Но теперь, видя его здесь, с нею, я поняла: плана больше нет. Теперь — только импровизация.
Я обернулась к Оливии, которая проследила за моим взглядом и теперь стояла, сжав губы в тонкую линию.
— Оливия, — тихо сказала я, — ты, кажется, хотела узнать, ради чего я затеяла этот выход?
Она кивнула.
— Сделать из моего мужа. — кивнула в сторону Итана и Мэри. — Лучшего на свете мужчину.
— Что?
Следующие два часа я мастерски избегала его. Лавировала между гостями, скрывалась за спинами танцующих, уводила Оливию в дамскую комнату всякий раз, когда замечала в толпе знакомый силуэт. Одна пожилая леди, наблюдавшая за моими манёврами, шёпотом осведомилась, не затеяли ли мы с маркизом какую-то брачную игру. Я едва не подавилась вином. Игру? О да. Только не брачную.
Однако судьба, похоже, решила иначе. Чем старательнее я пряталась в тёмных углах зала, тем больше любителей светских бесед увязывалось за мной. В конце концов меня загнали в угол, точно зайца на охоте, и обступили со всех сторон.
— Ах, леди Уинчестер! — воскликнула полноватая дама в лиловом, по виду — жена какого-то провинциального баронета. — Говорят, ваша свадьба была чудесна! Поведайте же нам, как всё прошло!
— Восхитительно, — с лёгкой улыбкой ответила я, старательно растягивая гласные.
— А платье? Говорят, оно было расшито жемчугом?
— Изумительной работы, — подтвердила я. — Жаль только, что век его оказался недолог.
— Вы, верно, гуляли два дня? — ахнула какая-то брюнетка. — Я лишь нынче вернулась в Лондон и так сожалею, что пропустила!
— Никогда не думала, что лорд Уинчестер вообще женится, — шепнула юная девица подруге, но услышали её все. — Он всегда казался таким… неприступным.
— Что, сама не прочь оказаться на месте его жены? — со смешком бросила другая.
Вопросы сыпались градом: каков маркиз в браке? Как ухаживает? Щедр ли? Ласков ли? И, по какой-то непонятной мне причине, я отвечала так, что мои слова могли бы войти в учебник идеальной семейной жизни.
— Мой супруг — само совершенство, — проворковала я, потупив взор. — Заботлив, нежен, предупредителен. Исполняет любую мою прихоть прежде, чем я успею произнести её вслух. Нет в Лондоне мужа лучше, и я каждое утро возношу хвалу Господу за то, что он послал мне такое счастье.
Дамы заахали. Джентльмены, прислушивавшиеся к разговору, одобрительно закивали. Кто-то пробормотал: «Надо же, а ведь говорили, что маркиз женился против воли…», — но тут же осёкся.
Я улыбалась, кивала, добавляла новые штрихи к портрету идеального супруга и чувствовала себя режиссёром, который только что запустил пьесу. Теперь каждое моё слово передадут дальше. Через час о маркизе Уинчестере, чья молодая жена поёт ему дифирамбы, будет судачить весь зал. А через день — весь Лондон.
Пусть его любовница услышит. Пусть узнает, что законная супруга не чает в нём души. Пусть гадает: отчего мужчина, который так обожает жену, продолжает навещать другую? И когда ревность пустит корни, когда сомнения прорастут ядовитыми цветами — вот тогда и поглядим, долго ли продержится их идиллия.
Беседа длилась дольше, чем мне хотелось, но наконец мне удалось ускользнуть. Я юркнула за массивную композицию из цветов, украшавшую нишу, и перевела дух.
Вон его любовница — что-то нашёптывает окружившим её дамам, но взгляд её то и дело возвращается ко мне. Ядовитый, оценивающий. Она слышала. Или уже доложили.
Я так сосредоточилась на ней, что не заметила главного: само зло медленно кралось ко мне. Предвещая неминуемую расправу. Когда большие горячие ладони легли мне на плечи, я замерла, боясь пошевелиться.
— Что ты здесь делаешь? — голос Итана был низким, почти ласковым, а дыхание обжигало ухо.
По тону я поняла: он улыбается. Конечно же, улыбается — на публике он само обаяние.
— Восхваляю тебя, — пожала плечами я. — Пою дифирамбы, пересказываю каждую подробность нашей счастливой семейной жизни. Весь Лондон, верно, уже считает тебя самым примерным мужем во всей Англии.
— Я слышал обрывки, — его голос не изменился, но пальцы сжались чуть крепче. — «Заботлив», «нежен», «предупредителен». Ты превзошла саму себя, Ева.
— Благодарю, милорд. Я старалась.
Его ладони медленно скользнули вниз по моим плечам, обхватили локти — властно, но без грубости.
— Милое платье, — заметил он. — Кто платил?
— Оно не моё, — я резко развернулась к нему лицом. — Собственность леди Деверё. Так что испортить его не выйдет — ни порвать, ни сжечь. Разве что ты хочешь поссориться с её отцом.
Итан чуть приподнял брови.
— Стало быть, чужая собственность нынче в цене. А что же своя?
— Свою ты сжёг, — напомнила я. — Но мы отвлеклись. Послушай меня, Итан.
Я понизила голос и заговорила — быстро, чётко, как на переговорах.
— Мы можем договориться. Ты не желаешь этого брака — я знаю. Я не в восторге от него — тоже не секрет. Но мы оба здесь, и нам придётся как-то существовать. Давай заключим перемирие. Ты живёшь своей жизнью, я — своей. На людях мы изображаем счастливых супругов, ты поменяешь гардероб, взамена уничтоженого, и не запираешь меня в доме. Взамен я продолжаю петь тебе дифирамбы и не доставляю хлопот. Идёт?
Он молчал, и я видела: он обдумывает. Взвешивает. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или мне показалось?
— Я подумаю, — бросил он сухо и отвёл взгляд.
Я проследила за ним и наткнулась на неё. Мэри смотрела прямо на меня. Взгляд её был далёк от доброжелательного, и в нём явственно читалась тревога. Она видела, как он стоял рядом со мной, склонившись к самому уху, как его руки лежали на моих плечах. И это ей не нравилось. Очень не нравилось.
Я снова повернулась к Итану, расплывшись в улыбке.
— Вот и славно, — сказала я, поправляя лацканы его камзола. — Подумай, милорд. Только помни: завтра утром весь Лондон будет знать, какой ты замечательный муж. А значит, тебе понадобится соответствующая… декорация.
— Декорация?
— Гардероб, — пояснила я. — Платья, туфли, перчатки. Всё то, что приличествует супруге маркиза. Иначе какой же ты «заботливый и щедрый»?
Он медленно прищурился. Я знала этот взгляд: сейчас он с радостью придушил бы меня прямо здесь, за цветочной композицией.
— Ты торгуешься, — процедил он. — Как рыночная торговка.
— Я веду переговоры, — поправила я. — Как женщина, которая намерена выжить в браке с тобой. Так мы договорились?
Он выдержал паузу — долгую, мучительную. Затем коротко кивнул:
— Договорились. Получишь свои тряпки.
— Вот и прекрасно. — наклонилась к нему и прошептала: — До встречи за завтраком, дорогой супруг. И постарайся не слишком хмуриться — это вредит твоему образу идеального мужа. Улыбайся.
Развернулась и, не дожидаясь ответа, поспешила удалиться, пока он не передумал. Сердце колотилось, но в душе разгорался холодный, расчётливый триумф.
Начало положено, мой милый муж. Ты ещё не знаешь, с кем связался. Оставшуюся часть вечера я провела относительно спокойно, выискивая подходящего кандидата в мужья для Оливии, и время от времени ловила ядовитые взгляды Мэри. Её открытая ненависть начинала внушать беспокойство — но и удовлетворение. Мой план работал. Любовница нервничала. А нервничающая соперница делает ошибки.
Осталось только дождаться первой из них.
11 глава
Итан
Невыносимая женщина! Кто дал ей право диктовать условия мне, маркизу Уинчестеру? Где, во имя всего святого, у этой мыши взялась дерзость полагать, будто мы можем вести переговоры как равные? Я приказываю — она подчиняется. Так было испокон веков. Так заведено и в моём доме.
Но, будь она проклята, в чём-то она была права. Мне придётся уступить. Хотя бы в малом. Я устал ночевать в городе, устал от гостиниц и съёмных квартир. Я скучаю по своему дому. По кабинету с дубовыми панелями и запахом старой бумаги. По тишине, где никто не смеет перечить. По размеренному укладу, который эта девчонка умудрилась перевернуть вверх дном за каких-то несколько недель.
Но это — завтра. А сейчас я предвкушал ночь. Горячую, полную страсти ночь в объятиях Мэри, которая умела заставить забыть обо всём.
Я лениво растянулся в её гостиной — изящной, женской, с розоватыми драпировками и непременным камином. Портрет покойного графа Шрусбери взирал на меня с каминной полки с немым укором, но я давно перестал его замечать. Я наслаждался теплом огня и ароматом её духов — мускус и розовое масло, — всё ещё витавшим в воздухе. Сейчас она войдёт, мягкая, гибкая, желанная, и вечер наконец обретёт должный вкус.
Я ошибся.
Вместо мурлыкающей кошки в комнату влетела фурия.
— Где он?!
Голос Мэри разрезал воздух. Я едва успел подняться с кресла. Она ворвалась в гостиную с видом женщины, готовой растерзать всякого, кто подвернётся под руку, — и всякий этот, к несчастью, был я. Глаза её полыхали огнём, пунцовые губы сжаты в тонкую линию.
— Заботливый муж! — процедила она с ядовитой усмешкой.
Я нахмурился.
— Прошу прощения?
— Заботливый, нежный, предупредительный муж, — произнесла она, чеканя каждое слово, — о котором мечтают все девицы Лондона. Прими мои поздравления, Итан. Ты стал самым завидным супругом в городе. Ни одна дама не пропустит случая перемыть кости твоему счастью, а каждая вторая теперь грезит оказаться на месте твоей жены.
Я молча смотрел на неё, пытаясь уразуметь, о чём она толкует.
— Соблаговоли объясниться, Мэри. Я не понимаю, чем вызван сей гнев.
Она приблизилась, и я увидел в её глазах не только ярость — там плескалось что-то ещё. Обида? Уязвлённая гордость?
— Ты говорил мне, что едва обмолвился с ней парой слов! — голос её зазвенел. — Ты говорил, что она тебе безразлична! Что ты любишь меня и желал бы остаться со мной — и только со мной!
— Так и есть.
Ну, слова были, пожалуй, чуть иными, но суть та же. Я никогда не лгал Мэри — лишь слегка приукрашивал.
— Тогда отчего же весь Лондон твердит обратное? — она почти выплюнула эти слова. — Отчего каждая сплетница в городе пересказывает, как маркиз Уинчестер «расцвёл в браке», как он «нежен и заботлив», как он «осыпает жену дарами, способными вскружить голову любой женщине»? Отчего твоя собственная супруга поёт тебе дифирамбы прилюдно и ни один мускул на твоём лице не дрогнул, чтобы опровергнуть эту чушь?
