В.Л.Смит Право на выбор

— Вы… вы негодяй, маркиз! — выдохнула я, хватаясь за спинку кресла.

— Куплю вам новое, — отозвался он с ледяным спокойствием.

— О, не стоит утруждаться. Приберегите ваши деньги для той, что ждёт вас по ту сторону Темзы.

Лицо его дрогнуло. Я попала в цель — каждое упоминание о любовнице выводило его из равновесия, хоть он и пытался это скрыть. Но я не успела насладиться победой: путь к двери был отрезан.

Я шагнула вперёд и изо всех сил толкнула его.

Маркиз не устоял — но, падая, схватил меня за руку и увлёк за собой. Мы рухнули на пол в путанице юбок, камзолов и обрывков шнуровки. Я оказалась придавлена его тяжестью, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Письмо отлетело в сторону и лежало теперь в паре шагов от нас, недосягаемое, как сундук с сокровищами.

Мы встретились взглядами.

И между нами что-то вспыхнуло.

Ни он, ни я не отвели глаз. В его зрачках, тёмных и расширенных, я прочла не только злость — там было что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Азарт? Любопытство? Его дыхание — горячее, сбивчивое — коснулось моей щеки, и я вдруг осознала, как близко он находится. Ближе, чем должен быть муж, который меня презирает. Ближе, чем кто-либо за все эти долгие недели.

— Оно моё, — прошептала я, но голос предательски дрогнул.

— Дорогая супруга, — выдохнул он мне в самое ухо, и от этого шёпота по спине побежали мурашки, — вы каждый день испытываете моё терпение самыми изощрёнными способами. И с каждым днём мне всё труднее сдерживать слово не применять к вам силу.

Я извернулась, пытаясь высвободиться, и наши лица оказались совсем рядом. На одно безумное мгновение мне показалось, что он сейчас… Но он лишь сжал моё запястье, не давая дотянуться до письма, и замер, глядя на меня с непонятным выражением.

Мы замерли. Его пальцы всё ещё держали мою руку. Моё плечо упиралось в его грудь, и я чувствовала сквозь ткань камзола, как колотится его сердце — или это моё собственное? Борьба, начавшаяся как яростная стычка, вдруг обернулась чем-то иным — пугающе тихим и напряжённым.

— Довольно, — вдруг произнесла и голос мой прозвучал глухо. — Я прочту письмо.

Он медленно разжал пальцы — не сразу, будто нехотя. Я подтянулась, схватила конверт, сломала печать. Строчки заплясали перед глазами.

"Моей дражайшей подруге, ныне маркизе Уинчестер, Еве Шарлотте."

Милая Ева,

Пишу в великой спешке, ибо весть о твоём замужестве настигла меня лишь вчерашним утром, и я до сих пор не могу оправиться от изумления. Ты вышла замуж — и не прислала мне даже коротенькой записки! Я была уязвлена до глубины души и, признаюсь, едва не швырнула в камин свою вышивку, над которой корпела вторую неделю. Но леди Деверё, моя дражайшая матушка, напомнила мне, что гневаться на подругу — последнее дело, и я сменила гнев на милость.

Однако же тебе придётся загладить свою вину. Нынче вечером у лорда и леди Сент-Клер намечается бал, и я намерена на нём блистать — а ты, как почтенная замужняя дама, будешь моей спутницей и опорой. Не спорь! Я уже велела заложить карету и заеду за тобой, как только пробьёт семь. Отказы не принимаются.

Скажу по секрету: я сгораю от любопытства поглядеть на твоего маркиза. В Лондоне о нём ходит столько толков, что голова идёт кругом. Говорят, он молод и хорош собой — стало быть, тебе повезло куда больше, чем нам пророчили. Обо всём остальном поведаешь мне при встрече, и дай слово, что не утаишь ни единой подробности.

Не заставляй меня ждать. Я уже в нетерпении.

Остаюсь твоей любящей и верной подругой,

"Оливия Деверё"

Я перечитала письмо, опуская детали про маркиза который хорош собой. Чувствуя, как внутри разгорается слабая, но ощутимая искра надежды. Бал. Выезд. Несколько часов вне этих стен. И Оливия — кто бы она ни была, — кажется, считает меня подругой. Это ли не повод ухватиться за возможность?

Я повернула голову, ожидая, что маркиз наконец поднимется и прекратит это безобразие. Но он по-прежнему смотрел на меня — тяжёлым, задумчивым взглядом, в котором не осталось и следа прежней ярости. Что-то изменилось. Что-то, чего я пока не понимала.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Мышь, — медленно произнёс он, и в голосе его прозвучала странная смесь раздражения и невольного изумления, — оказалась куда строптивее, чем я полагал. И куда…

Он осёкся, не закончив фразы, резко поднялся на ноги и, не взглянув на меня больше, вышел из комнаты.

Я осталась сидеть на полу посреди обрывков шнуровки и смятого подола, сжимая в руке письмо. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было?

С наступлением вечера я начала готовиться к балу с тем тщанием, на какое только была способна женщина, запертая в чужом времени и чужом теле. В шкафу отыскалось платье из серебряной парчи — тяжёлое, роскошное, расшитое мелким жемчугом по лифу. Спасибо отцу Евы: прежде чем отправить дочь в дом мужа, он расстарался с гардеробом, словно пытаясь возместить отсутствие приданого хотя бы тканями. Я провела ладонью по прохладному шёлку подкладки и впервые за долгое время почувствовала нечто похожее на предвкушение.

С косметикой вышло сложнее. Миссис Хиггинс простодушно посоветовала заглянуть к аптекарю на Флит-стрит — там, по её словам, продавались белила и румяна самого лучшего качества. Я едва не рассмеялась ей в лицо, но вовремя прикусила язык. Свинцовые белила. Ртутные румяна. Мышьяк в пудре. О да, я помнила состав косметики XVI века — и не собиралась травиться ради моды. Единственное, что я себе позволила, — помаду с ароматом малины, которую миссис Хиггинс принесла откуда-то из собственных запасов. Она пахла детством и пирогами, и я решила, что немного цвета на губах мне не повредит.

Я отошла от зеркала, расправила плечи и перевела дух. Сейчас за мной заедет Оливия. Кем бы она ни была, она — мой пропуск из этой позолоченной клетки. Хотя бы на один вечер.

Я услышала стук в дверь и уже открыла рот, чтобы ответить, но дверь распахнулась прежде, чем я успела произнести хоть слово.

На пороге стоял он.

Маркиз замер, окидывая меня взглядом — от жемчуга в волосах до носков расшитых туфель. Медленно. Тщательно. Так, словно перед ним была не жена, а внезапно обнаружившаяся в доме контрабанда.

— Ты зря так вырядилась, — произнёс он с усмешкой, от которой у меня свело челюсть.

Я промолчала. Сделала вид, что его здесь нет, что он — пустое место, тень, сквозняк. Поправила выбившийся локон и направилась к двери, стараясь обойти его, как обходят лужу.

— Ты оглохла, женушка? — поинтересовался он тем самым бархатным голосом, в котором насмешка звучала громче слов.

Я не ответила. Ещё шаг.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не грубо, но крепко. Так, что не вырвешься.

— Ты никуда не идёшь.

— Отчего же? — я наконец подняла на него глаза. — Я приглашена. Леди Оливия просила меня сопровождать её. Это почтенный дом, и отказ будет выглядеть оскорблением.

— Мне нет дела до леди Деверё и её обид, — отрезал он. — Ты останешься здесь.

— Должна быть причина, — я старалась говорить ровно, как на переговорах. — Вы не можете удерживать меня без объяснений.

— Причина? — он склонил голову к плечу, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное. — Изволь. Ты — моя жена. И ты будешь делать то, что я велю.

— Это не причина. Это произвол.

— А других мне и не надобно.

Он развернулся и вышел — стремительно, так что полы камзола взметнулись. Я не сразу поняла, что случилось. Лишь когда дверь захлопнулась и в замке повернулся ключ, до меня дошло.

Я бросилась следом, схватилась за ручку, рванула.

— Откройте! — голос сорвался в крик. — Откройте дверь немедленно!

— Я уже сказал: ты никуда не пойдёшь, — раздался с той стороны его голос, глухой и спокойный.

— Вы не имеете права! — я ударила ладонью по дереву.

— Это право я приобрёл в тот день, когда женился на тебе. — в его тоне не было ни злости, ни злорадства — только усталая непреклонность человека, который не привык к тому, чтобы его распоряжения оспаривали. — Ты останешься здесь. Смирись.

Шаги затихли вдали. Я прижалась лбом к двери и зажмурилась, считая до десяти — старый приём, который всегда помогал мне не наговорить лишнего на совете директоров. Не помогло. Злость душила, жгла изнутри, требовала выхода.

Так вот как это будет? Сиди, мышь, в углу. Не смей перечить. Не смей хотеть. Не смей дышать, если хозяин не позволил.

Ну уж нет.

Я открыла глаза и осмотрела комнату. Окно. Высокое, со старыми деревянными ставнями, но достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Я выглянула наружу: до земли футов двадцать, не меньше. Стена увита плющом — старым, с крепкими, почти одеревеневшими стеблями.

В голове мелькнула картинка: Рапунцель, коса, башня. У меня не было ни косы, ни башни. Но было несколько простыней и твёрдое намерение не оставаться в этой клетке ни минутой дольше.

Я лихорадочно связывала простыни, натягивая узлы так, что пальцы сводило судорогой. Хорошо, что миссис Хиггинс не поскупилась на бельё. Я обмотала ножку кровати, проверила крепление — держит. Толкнула ставни, впуская в комнату ледяной ночной воздух, и взялась за свою импровизированную верёвку.

Не позволяя себе думать о том, что делаю, шагнула в пустоту.

Первые несколько футов я спускалась сравнительно легко — мышцы ещё слушались, адреналин глушил боль в ладонях. Но к середине стены пальцы начали неметь, плечи задрожали от напряжения, а подол платья, будь он проклят, всё время норовил зацепиться за стебли плюща.

— Чёрт побери, — прошипела я, скользнув вниз фута на три быстрее, чем рассчитывала, и едва не вскрикнула. — В кин это выглядело куда изящнее. И куда легче.

Стена кончилась неожиданно — ещё один рывок, и мои ноги коснулись земли. Я пошатнулась, схватилась за куст, оцарапав руку, но устояла. Платье помялось, а некогда изящная причёска превратилась в воронье гнездо. Но я была на свободе.

Вокруг никого. Только ледяной ветер забирался под тонкую ткань, заставляя дрожать. Где-то вдалеке раздался стук копыт и скрип колёс по мостовой.

Карета.

Подхватив юбки, я побежала — так быстро, как позволяли эти чёртовы нижние слои ткани, в которых можно было увязнуть, словно в сугробе. Из-под ног летела грязь, но я неслась, как безумная, пока впереди не показалась тёмная карета с зажжёнными фонарями.

Я рванула дверцу, взлетела внутрь и захлопнула её за собой.

На сиденье, прижимая к груди меховую шаль, сидела молодая девушка. Огромные голубые глаза, светлые локоны, выбившиеся из-под капюшона.

— Ева?! — ахнула она, разглядывая меня так, словно я свалилась с Луны. — Пресвятая Дева, на кого ты похожа! Ты вся в грязи, что с платьем, а причёска… Ты что, дралась?

— Дралась, — подтвердила я, переводя дыхание. — С собственным мужем. И, кажется, проиграла по очкам.

Я выглянула за шторку. По дорожке к карете торопился мистер Хиггинс — его высокая фигура была отчётливо видна в свете фонарей.

— Сейчас он скажет, что я не могу тебя сопровождать, — зашептала я, поворачиваясь к Оливии. — Ты кивнёшь, примешь это и уедешь. Поняла?

— Что происходит? — прошипела она в ответ, но я уже оценила размеры кареты. Крошечная. Платье Оливии — светлое, заметное. Единственное тёмное пятно — её юбки.

— Потом объясню. Сиди тихо.

За секунду до того, как дверца распахнулась, я нырнула под её юбку, зажмурилась и перестала дышать.

— Миледи, — раздался низкий голос мистера Хиггинса.

— Графиня Деверё, — холодно поправила Оливия, и я мысленно поставила ей высший балл за выдержку.

— Ваша милость, маркиз Уинчестер просил передать, что его супруга не сможет вас сопровождать. Ей нездоровится.

Лгун. Бессовестный, бесстыжий лгун. Но не Хиггинс — Хиггинс лишь исполнял приказ. Лгал тот, кто отдал ему этот приказ.

— Как печально, — произнесла Оливия, и в её голосе прозвучало такое искреннее огорчение, что я чуть не высунулась из-под юбки. — Надеюсь, с леди Уинчестер всё обойдётся. Передайте ей мои самые тёплые пожелания скорейшего выздоровления. Я непременно навещу её в другой раз.

Дверца закрылась. Карета качнулась и тронулась с места. Я выждала ещё несколько секунд и выбралась из своего укрытия, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок волосы.

Оливия смотрела на меня в упор — брови нахмурены, губы поджаты.

— Что ты вытворила? — спросила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — И, во имя всего святого, почему ты пахнешь травой?

— Ничего особенного, — ответила я, пожав плечами. — Просто мой муж не горел желанием меня отпускать. А я не горела желанием оставаться.

Оливия нахмурилась сильнее.

— Так он тебя запер?

— Запер. На ключ.

— И ты…

— Вылезла в окно. По простыням.

Повисла пауза. Оливия моргнула раз, другой — а затем вдруг прыснула в кулак, и её глаза, только что полные праведного гнева, заискрились смехом.

— Ты безумная, — выдохнула она, давясь смехом. — Ты совершенно, непроходимо безумная. Вылезти в окно, точно воровка! А если бы ты сорвалась? А если бы тебя увидел кто-нибудь из слуг? Скандал был бы — на весь Лондон.

— Но не сорвалась же, — я пожала плечами, чувствуя, как и меня саму начинает разбирать смех. — И никто не увидел. Кажется.

— Кажется! — Оливия покачала головой. — Ну и муж тебе достался. Хотя, признаться, я ожидала, что он окажется похуже — по слухам, маркиз Уинчестер сущий дьявол.

— Слухи не врут, — буркнула я.

Оливия смерила меня долгим, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулась — тепло, почти по-сестрински.

— Ладно. Раз уж ты проделала такой путь — от окна до моей кареты, — я просто обязана доставить тебя на бал. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты расскажешь мне всё. Всё-всё. Начиная с помолвки и заканчивая твоим скандальным побегом. Идёт?

Я откинулась на спинку сиденья и впервые за этот сумасшедший вечер позволила себе расслабиться.

— Идёт.