- Рейтинг Литрес:4.9
- Рейтинг Livelib:5
Полная версия:
В.Л.Смит Право на выбор
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я молча смотрел на него, чувствуя, как внутри борются ярость и что-то иное — то, что я отказывался называть даже мысленно. Слова Ричарда звучали разумно. Слишком разумно. И именно поэтому они казались мне сейчас невыносимыми. Принять их означало бы отказаться от ненависти. А ненависть — единственное, что у меня оставалось. Единственное оружие против этого навязанного брака, против барона, против всего мира, который решил, будто может распоряжаться мной, как пешкой на шахматной доске.
— Я запомню твой совет, — сухо ответил я. — А теперь оставь меня. Мне нужно проветрить голову перед завтрашним фарсом.
Ричард поднялся и, проходя мимо, хлопнул меня по плечу — старый жест, который заменял нам прощание ещё с тех пор, как мы мальчишками дрались на деревянных мечах в саду моего отца.
— Держись, друг мой. Алтарь — не плаха, как бы ни казалось иначе. И помни: даже из самой паршивой партии можно выйти с выигрышем, если правильно разыграть карты.
Ева
Прошло три недели с того дня, как меня обвенчали с маркизом Уинчестером. Три недели, за которые мой муж не удосужился появиться в собственном доме. Ни на следующее утро, ни через неделю, ни через три.
Сначала его отсутствие казалось мне благом. Я рассуждала трезво: чем реже мы видимся, тем меньше поводов для столкновений. Пусть живёт своей жизнью, я — своей. Но к концу первой недели это стало раздражать. К концу второй — злить. К третьей — приводить в холодное, расчётливое бешенство. Маркиз он или нет, это не даёт ему права обращаться со мной как с мебелью. Можно было хотя бы из вежливости заглянуть, представиться, обменяться парой слов.
Впрочем, о какой вежливости речь? В этом мире у женщин нет права даже на неё.
Слуги, разумеется, находили в исчезновении хозяина неиссякаемый источник для пересудов. Они шептались по углам, полагая, что делают это незаметно. Но меня было не провести. Я выросла в корпоративной среде, где умение читать язык кулуарных сплетен ценилось не меньше, чем финансовый отчёт. Я слышала обрывки: «У той, рыжей…», «Графиня, говорят, держит его крепко…», «А жену-то и за порог не пускает…».
Любовница. Значит, у него есть любовница. Что ж, это многое объясняло. И одновременно — почему-то — задевало.
Я гнала от себя эту мысль. Нечего тратить душевные силы на мужчину, с которым меня связывают лишь несколько фраз, произнесённых перед священником. У меня была другая война — война за чистоту. Я наседала на миссис Хиггинс, требуя кипятить воду, проветривать комнаты, мыть полы с уксусом. Та всплёскивала руками и в сотый раз повторяла: «Без его светлости не смеем ничего менять». Тьфу.
Я исходила весь дом вдоль и поперёк. Огромный, роскошный, полный прислуги — и совершенно пустой. В доме отца хотя бы был сад, пусть и чахлый. А здесь, в самом сердце Лондона, я чувствовала себя в клетке. Выйти на улицу одной? Без сопровождения? Я не знала, безопасно ли это. Я вообще мало что знала об этом мире — и каждый день это невежество грозило меня выдать.
Я откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза.
— Почему я не учила историю? — пробормотала вполголоса. — Хотя бы пару лекций. Хотя бы одну…
— Госпожа?
Я вздрогнула и открыла глаза. Горничная — та самая, молоденькая, которую я про себя называла Мышкой за тихий голос, — стояла в дверях, не решаясь войти.
— Да?
— Миссис Уинчестер, к вам джентльмен.
Я удивлённо вскинула бровь. Джентльмен? Ко мне?
— Скажите ему, что маркиза нет дома.
— Мы так и сказали, миледи. Но он настаивает, что желает видеть именно вас.
Я замерла на мгновение, перебирая в уме возможных визитёров. Отец? Нет, тот не стал бы церемониться. Кто-то из родственников Итана? Но я никого из них не знала. Любопытствующий сосед?
— Проводи его в гостиную, — распорядилась, вставая с дивана и поправляя платье. — И подай нашему гостю эля. Хорошего эля, из тех запасов, что дворецкий бережёт для особых случаев.
— Слушаюсь, миледи.
Я спустилась вниз, но перед дверью в гостиную на миг замешкалась. В Нью-Йорке я привыкла заходить в переговорную с высоко поднятой головой — потому что знала: моя позиция сильна, мои юристы готовы, мои цифры безупречны. А здесь? Здесь у меня не было ничего. Только чужая фамилия и месяц уроков правильной речи. Я до сих пор не была уверена, что мой акцент звучит естественно. Я старалась говорить короче — так было легче скрыть пробелы. Но любой внимательный собеседник мог заметить, что я подбираю слова чуть дольше, чем следовало бы.
Ладно. Будем импровизировать. Этому я училась всю жизнь.
Я толкнула дверь и вошла.
С кресла мне навстречу поднялся высокий, широкоплечий мужчина примерно тех же лет, что и мой супруг. Тёмные волосы, правильные черты лица и глаза — странного, почти золотистого оттенка, как у геральдического льва. Он улыбался — открыто, чуть насмешливо, но без враждебности.
— Леди Уинчестер, — произнёс он, отвешивая изящный поклон.
Я сделала реверанс — старательно, как репетировала перед зеркалом.
— Прошу простить меня, сэр, но мы не представлены друг другу. Вы…
Он улыбнулся шире, и в его глазах вспыхнули озорные искорки.
— Простите мою неучтивость, миледи. Я полагал, что Итан изволил упомянуть моё имя хотя бы единожды. Но, видно, ошибся. — он снова склонил голову, на сей раз чуть театрально. — Ричард Энтони Стенли, третий граф Дерби, к вашим услугам. Но для вас, если будет угодно, — просто Ричард.
— Граф Дерби, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Приятно познакомиться. Прошу вас, присядем.
Он указал мне на кресло напротив, словно это он был здесь хозяином, а не я. Я опустилась в кресло, стараясь держать спину ровно. Ричард сел следом.
— Я явился с визитом к Итану, — сообщил он, принимая из рук вошедшей служанки кружку с элем. — Дело весьма срочное. Но, как мне дали понять, моего друга нет дома. И, судя по тому, что я вижу, не было уже некоторое время.
— Вы весьма наблюдательны, лорд Дерби, — отозвалась я осторожно. — Мой супруг, должно быть, чрезвычайно занят делами.
Ричард отвёл взгляд. Всего на мгновение — но я успела заметить. И этого оказалось достаточно, чтобы моя догадка превратилась в уверенность.
— Но вы знаете, где он, — произнесла я, не спрашивая, а утверждая. — Не так ли?
Он помедлил, вертя кружку в пальцах.
— Я лишь догадываюсь, — уклончиво ответил он. — И догадки мои, боюсь, не доставят вам радости.
«Любовница», — мысленно закончила я. Вслух же произнесла другое:
— Что ж, надеюсь, его отсутствие не помешает вашим делам. Могу ли я чем-либо помочь вам в ожидании?
— Вы очень любезны, миледи. Но, признаться, я уже не уверен, что мои дела могут подождать. — он отпил эля и одобрительно приподнял бровь. — Отменный напиток. У Итана всегда был превосходный вкус.
— Благодарю, — кивнула я. — Я велела подать лучшего.
На несколько мгновений повисла пауза. Я ломала голову, пытаясь сообразить, о чём ещё можно спросить гостя. В моём мире я бы предложила перейти к делу, обсудила бы контракт, наметила бы сроки. Но здесь всё было иначе. Светская беседа — это искусство, которому здешних девушек учат с пелёнок, а у меня за плечами был всего месяц.
И всё же я должна была попробовать. Я вспомнила всё, что успела узнать за эти дни: этикет, правила вежливости, темы, которых следует избегать, и те, что считаются уместными. Спорт, охота, погода, путешествия. Если сомневаешься — спрашивай о собеседнике. Люди любят говорить о себе.
— Лорд Дерби, — начала я, тщательно подбирая слова и старательно растягивая гласные, — простите моё любопытство, но чем вы изволите занимать себя, когда не находитесь при дворе или в гостях у друзей? Есть ли у вас увлечения, коим вы преданы всей душой?
Ричард посмотрел на меня с лёгким удивлением — и, как мне показалось, с искоркой интереса. Если он и заметил, что моя речь звучит не совсем так, как у урождённой англичанки, то не подал виду. Он был слишком хорошо воспитан для этого.
— О, увлечений у меня предостаточно, — отозвался он с улыбкой. — Но главная моя страсть, миледи, — лошади. Смею похвастать: мои конюшни — лучшие к северу от Темзы. Я сам объезжаю лошадей, сам отбираю их для скачек и сам же, увы, проигрываю на них целые состояния.
— Проигрываете? — переспросила я, и в моём голосе прозвучало искреннее недоумение. — Но если вы так хорошо разбираетесь в лошадях, как же вам удаётся проигрывать?
Он расхохотался — легко, открыто, и смех этот был похож на своего обладателя.
— Браво, миледи! Вы задали вопрос, которого мне не задавал ещё никто. Ответ прост: я слишком часто ставлю на тех лошадей, что нравятся моему сердцу, а не на тех, что сулят победу моему кошельку. Это мой недостаток — я выбираю сердцем.
— Это не недостаток, — тихо произнесла я, прежде чем успела подумать. — Это редкость. Особенно в наши дни.
Он взглянул на меня внимательнее — и улыбка его стала чуть мягче, чуть менее светской.
— Вы весьма необычная собеседница, леди Уинчестер, — заметил он. — Признаться, я ожидал иного.
"Ну да конечно. Это разговор нелеп и мне совершенно не интересно знать о его увлечениях. " но я растянула губы в улыбке шире.
— Иного? — переспросила я, внутренне подобравшись. — Чего же именно?
— Сам не знаю, — пожал он плечами. — Быть может, испуганной девицы, которая прячется по углам. Итан, простите мою откровенность, не слишком лестно отзывался о вас до свадьбы. Но я вижу перед собой совсем другое. И это, поверьте, приятное открытие.
«Итан не слишком лестно отзывался». Я мысленно отметила это, но не позволила обиде проступить на лице. В конце концов, чего ещё я ожидала?
— Мой супруг почти не знает меня, — произнесла я ровно. — Надеюсь, со временем это изменится.
— Надейтесь, — мягко сказал Ричард. — Итан бывает слеп, но он не глуп. Когда-нибудь он поймёт, что за сокровище ему досталось.
— Сокровище, — повторила я, и это слово прозвучало суше, чем мне хотелось бы.
Мне стоило немалых трудов не добавить к этому что-нибудь резкое, язвительное, что непременно выдало бы и мой истинный нрав, и чужеземный выговор, который я так старательно прятала. Я сделала короткий вдох, призывая на помощь всю свою деловую выдержку.
— Благодарю вас за добрые слова, лорд Дерби, — произнесла уже спокойнее, тщательно выговаривая каждый слог. — Будем надеяться, что мой супруг однажды разделит вашу уверенность.
Я улыбнулась и перевела разговор на лошадей — благо, Ричард мог говорить о них часами. Он рассказывал о родословных своих скакунов, о том, как выхаживал больного жеребёнка, о своём лучшем коне, который, по его словам, был умнее иных придворных. Я слушала и кивала, вставляя вопросы там, где это было уместно. И незаметно для себя самой — увлеклась. Не столько лошадьми, сколько самим рассказчиком. Он был умён, ироничен и — странное слово для этого века — вежлив. По-настоящему вежлив, не из принуждения, а из внутреннего достоинства.
Два часа пролетели незаметно. Когда Ричард наконец поднялся, чтобы откланяться, я поймала себя на мысли, что мне жаль.
— Благодарю вас за беседу, миледи, — произнёс он, целуя воздух над моей рукой. — Вы скрасили моё ожидание так, как я не смел и надеяться. Если позволите, я навещу вас снова — быть может, в следующий раз мне повезёт застать и Итана.
— Буду рада видеть вас, лорд Дерби, — ответила я, и на сей раз это была чистая правда.
7 глава
Ева
Я проснулась с твёрдым намерением навести в этом доме порядок. Не просто прибраться — а ввести те же правила, что я с таким трудом отвоевала в доме отца. Там мне удалось добиться хоть какого-то подобия гигиены: воду кипятили, простыни стирали, посуду скребли горячей водой с песком, и даже ванна — пусть раз в неделю, но стала обязательной. Здесь же, в роскошном особняке маркиза Уинчестера, царило то же запустение, что и в доме барона до моего вмешательства. С той лишь разницей, что слуги здесь были вышколены лучше, а сопротивлялись тише — но не менее упрямо.
Я не собиралась мириться. У отца получилось — получится и здесь.
Прислуга косилась на меня с опаской. Почему? Я не давала поводов для неприязни, разве что мои требования мыть руки перед подачей блюд казались им причудой сумасшедшей. Что ж, пусть думают что угодно. Мне нужна была союзница, и я её нашла: миссис Хиггинс, жена дворецкого, прониклась моими идеями, едва я объяснила ей связь между грязью и болезнями. Она не до конца понимала, но верила мне — а это уже половина успеха. Через неё, а через неё и через её мужа, я могла влиять на остальных.
К вечеру весь дом валился с ног. Мы перемыли кухню, выскоблили столы, перетрясли кладовые. Над кухней я взяла особое попечение: показала поварихе, что воду можно и нужно кипятить перед тем, как пить, и что мясо следует прожаривать тщательнее. Я даже рискнула показать несколько рецептов, адаптированных под местные продукты, — сказались мои скудные познания в истории кулинарии.
— Где вы научились этому, госпожа? — спросила миссис Хиггинс, когда я ловко заправила похлёбку травами.
Я на миг замерла, но тут же нашлась:
— Мой отец, — отложила нож и улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Однажды он подарил мне две книги с описанием иноземных обычаев. Там было много полезного о врачевании и приготовлении пищи.
— Как чудесно, что он так заботился о вас, — вздохнула миссис Хиггинс, и я мысленно поблагодарила всех богов: легенда прижилась.
Внезапно хлопнула дверь. Я обернулась, но в проёме никого не было.
— Это… это его светлость? — пролепетала молоденькая Люси, и кухня мгновенно ожила, загудела, как растревоженный улей. Миссис Хиггинс всплеснула руками, запричитала, что никто не предупредил о приезде хозяина.
Итак, мой супруг всё же соизволил почтить нас своим присутствием.
Я отправилась на поиски немедленно, полная решимости использовать этот шанс для разговора. Но обошла весь дом, заглянула в кабинет, в библиотеку, в парадную гостиную — нигде ни души. Уже начала думать, что он снова ускользнул, но за ужином он сидел напротив меня.
Мрачный. Недовольный. Он не произнёс ни слова приветствия, лишь окинул меня тяжёлым взглядом, в котором читалась глухая, нежеланная ненависть. Я пыталась заговорить, спросить о делах, но каждый раз он отворачивался с таким видом, точно я была докучливой мухой. Он пил — стакан за стаканом, — и с каждым глотком его молчание становилось всё более угрожающим. Я не боялась мужчин, умела держать удар, но эта беспричинная, холодная агрессия пугала. Я решила, что разговор стоит отложить. Как только ужин закончился, я поспешно удалилась в свою комнату, сославшись на усталость.
Позже, переодевшись в ночную сорочку, я сидела на краю постели и размышляла. Может быть, написать ему письмо? В конце концов, если он не желает говорить, пусть прочтёт. В письме можно тщательно взвесить каждое слово, избежать неловких пауз, скрыть мой акцент, который, я знала, до сих пор звучал чуть резче, чем у местных дам.
Но все мысли испарились, едва дверь с треском распахнулась.
Нет, не распахнулась — её буквально вынесли плечом. Мой муж ввалился в комнату, сделал два неверных шага и рухнул на пол, уткнувшись лицом в ковёр. От него разило перегаром и потом так, что я невольно отшатнулась.
— Заслужил… — пробормотал он, не поднимая головы. — Заслужил я сей крест…
Я прижала к груди тонкую ткань сорочки, чувствуя себя до отвращения беззащитной.
— Милорд, я не понимаю вас. Вам дурно? Позвать слуг?
Он вдруг дёрнулся, с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, шагнул ко мне. Я инстинктивно попятилась, но недостаточно быстро: его пальцы сомкнулись на моём запястье, как капкан.
— Куда же вы, сударыня? — голос его, хриплый и низкий, звучал почти насмешливо. — Бежите от законного супруга? А ведь я, как примерный муж, явился к вам.
— Вы пьяны, милорд, — я старалась говорить спокойно, но сердце колотилось где-то у горла.
— Пьян? О да, и в этом моё единственное утешение. Меня, маркиза Уинчестера, принудили взять в жёны незнакомку, теперь я должен влачить свои дни с той, что не мила мне ни сердцем, ни взором.
Он прижался лицом к моей шее, и я ощутила его горячее дыхание на коже. Меня передёрнуло от омерзения, но он лишь усмехнулся.
— Однако должен признать, — пробормотал он, и его ладони скользнули по моим плечам, — пахнет от вас приятно. Не то что от иных…
Это было последней каплей. «Пахнет приятно» — редкий комплимент от человека, чей собственный запах мог сбить с ног лошадь. Я рванулась, но он держал крепко, и мы оба потеряли равновесие. Я ударилась бедром о край комода, он пошатнулся, запнулся о складку ковра и рухнул на колени, увлекая меня за собой. На мгновение я оказалась прижатой к его груди, беспомощная, задыхающаяся от вони перегара.
— Уберите руки! — выкрикнула я, отталкивая его изо всех сил.
Он не ожидал такого отпора и, странно моргнув, завалился на бок, оставшись сидеть на полу, как брошенная кукла. Его мутный взгляд блуждал, губы шевелились беззвучно.
Я не стала дожидаться, пока он придёт в себя. Выпрямилась, поправила сорочку и, не оглядываясь, вышла из спальни. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, отрезая его пьяное бормотание.
Оказавшись в коридоре, я прижалась спиной к холодной стене и перевела дыхание. Сердце ещё колотилось, но мысли уже обретали привычную холодную ясность. Он пьян настолько, что утром вряд ли вспомнит подробности. Значит, у меня есть время подумать, как с ним обращаться.
Я спускалась в столовую, проклиная всё на свете — и этого дом, и этого человека, и этот век, где женщине не дозволено даже запереть дверь собственной спальни от пьяного мужа. Из-за него, мне пришлось провести ночь в соседней комнате — тесной, нетопленой, с такой пылью по углам, что я расчихалась ещё до рассвета. Спала урывками, кутаясь в одеяло, пропахшее плесенью, и каждые полчаса давала себе слово, что сегодня же всё ему выскажу.
Но сейчас, сидя за столом и ковыряя варёное яйцо — единственное, что в этом доме хоть отдалённо напоминало нормальную пищу, — я молчала. Не потому что боялась. А потому что каждое слово, готовое сорваться с языка, было из лексикона двадцать первого века и в шестнадцатом прозвучало бы как речь иноземки или, хуже того, безумной.
Он наконец соизволил сложить листок и одарил меня взглядом — холодным, оценивающим.
— Утром я имел удовольствие обнаружить себя спящим на полу в ваших покоях, — произнёс он ровно. — Соблаговолите объясниться, сударыня. Каким образом ваш супруг оказался брошен на ковре, словно пустой бурдюк?
Я замерла, не донеся бокал до рта. Объясниться? Я? Он врывается в мою комнату пьяным, ведёт себя как скотина, а теперь требует объяснений?
— Никак, — ответила я, поставив бокал с вином обратно на стол. — Когда я изволила удалиться, вы пребывали в сознании. Хотя и нетвёрдом.
Он нахмурился сильнее. Мой ответ явно пришёлся ему не по нраву — видимо, он ожидал лепета, извинений, мольбы о прощении за то, что я посмела не уложить его светлость в постельку. Как бы не так.
— Вы дерзки, — заметил он после паузы, и это прозвучало не как обвинение, а как открытие.
— Вы пьяны были, — парировала я. — А нынче, как я погляжу, трезвы и оттого злы. Что ж, бывает.
Я ожидала, что он вспыхнет — но нет. Он лишь поджал губы и откинулся на спинку стула, разглядывая меня так, словно перед ним была заморская диковина, а не законная супруга.
— У меня множество дел, — изрёк он наконец. — И я весьма рассчитываю, что вы не станете докучать мне своим присутствием, пока я пребываю в сем доме.
Вот так, значит. «Не станете докучать». Я — хозяйка этого дома, нравится мне это или нет, — должна сидеть в углу и не отсвечивать, пока его светлость изволят гневаться. У меня зачесались руки. Не в переносном смысле — в самом прямом. Мне до дрожи захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Или просто врезать по этой холёной физиономии — так, чтобы голова мотнулась и спеси поубавилось. Я представила себе это с такой ясностью, что сама испугалась: замах, удар, его изумлённые глаза — «Вы что, миледи, с ума спятили?» — а я ему: «Это, милорд, называется "привести в чувство". Рекомендую. Помогает».
Но вместо этого я улыбнулась. Холодно, вежливо — той самой улыбкой, которой встречала на переговорах самых наглых конкурентов.
— Ах да, — протянула я, будто бы только что вспомнила, — лорд Стэнли изволил нанести визит, пока вас не было.
Он замер. Глаза его сузились, и я поняла: вот оно. Задела-таки.
— И о чём же вы беседовали? — осведомился он тоном, который должен был звучать небрежно, но вышел напряжённым.
— О самом разном, — я пожала плечами. — Лорд Дерби — человек весьма приятный в обхождении. Умён, учтив и, не скрою, хорош собой. Он весьма участливо отнёсся к тому, что молодая жена вынуждена коротать дни в одиночестве.
— Вот как, — процедил маркиз, и желваки заиграли у него на скулах. — И вы, полагаю, нашли взаимное утешение?
— А если и так? — я взглянула ему прямо в глаза. — Не вы ли сами оставили меня одну? Не вы ли каждую ночь проводите в ином месте? Я не спрашиваю, с кем. А вы уж, будьте любезны, не спрашивайте, с кем беседую я.
Вилка в его руке жалобно скрипнула, и я на миг испугалась, что он её сломает. Но он лишь положил её на стол — аккуратно, даже чересчур, — и поднялся.
— Моя жизнь вас не касается, — отчеканил он холодно. — Я не обязан перед вами отчитываться. С кем я провожу время, где и зачем, — не ваша забота. Ваша же забота — блюсти моё имя и не давать поводов для сплетен. А посему советую вам впредь быть осмотрительнее в выборе собеседников.
— Это угроза?
— Это совет, — он шагнул к двери. — У меня дела. Поговорим позже. И молите Бога, сударыня, чтобы наш разговор не вышел столь же неприятным, как нынешний.
Он вышел, оставив меня сидеть в одиночестве. Тишина звенела в ушах. Я медленно выдохнула и поняла, что до сих пор сжимаю край скатерти с такой силой, что пальцы побелели.
Нет, по-хорошему договориться не выйдет. Он не желает видеть во мне равного собеседника. Что ж, придётся действовать иначе. Я всегда умела находить слабые места — даже у тех, кто мнил себя неуязвимым. А уж у этого напыщенного аристократа их наверняка предостаточно. Нужно только время, чтобы их нащупать. И терпение. Много терпения.
8 глава
Ева
Последующие дни походили один на похожий на другой. За завтраком я неизменно заставала мужа: он уже сидел во главе стола, прямой, как клинок, и просматривал принесённые дворецким листки новостей. Мы обменивались сдержанными приветствиями — «доброе утро, милорд», «доброе, миледи», — и на этом наш разговор исчерпывал себя. Он не глядел в мою сторону. Я не искала его взгляда.
Только одна мысль и грела: если так пойдёт и дальше, возможно, мы сумеем сосуществовать, не пересекаясь. Вежливое равнодушие — это не счастье, но хотя бы не война.
Но этим утром привычный порядок нарушился.
В столовую вошёл мистер Хиггинс — сам дворецкий, что уже было необычно, — держа в руке запечатанный конверт. Он приблизился ко мне, а не к маркизу, и с поклоном протянул письмо:
— Ваша светлость.
Я машинально взяла конверт и повертела в пальцах, разглядывая печать — незнакомую, с каким-то цветочным вензелем. От кого оно? Кто вообще станет писать мне?
Маркиз оторвался от своих листков и теперь наблюдал за мной с тем напряжённым вниманием, которое мне совсем не нравилось.
— Вы не желаете прочесть? — осведомился он тоном, который был чересчур вежлив, чтобы быть искренним.
Я насторожилась.
— Позже, — ответила, убирая письмо в складки платья. — Сейчас мне это неудобно.
Он чуть прищурился, но промолчал и вернулся к чтению. Однако мирная часть утра на этом закончилась. Едва завтрак завершился и я поднялась, чтобы выйти, маркиз стремительно пересёк комнату и встал у меня на пути.
— Прочтите письмо, — произнёс он негромко, но так, что это прозвучало как приказ.
Я выпрямилась и скрестила руки на груди — привычный жест, который всегда помогал мне сохранить дистанцию на переговорах.
— Я прочту его, когда сочту нужным, милорд. Не вы ли изволили наказывать мне не докучать вам? Я следую вашему распоряжению и удаляюсь.
— Сударыня, — в его голосе зазвучал металл, — вы либо читаете письмо здесь, либо оно отправится прямиком в камин.
— Это моё письмо, — отрезала я, отступая на шаг. — Оно адресовано мне, а не вам.
Глаза его сузились. Я увидела, как дёрнулся мускул на его скуле, и, не дожидаясь, пока он кинется ко мне, схватила письмо со стола и отбежала в дальний конец комнаты.
— Отдайте, — потребовал он, надвигаясь.
— И не подумаю.
Дальше всё произошло стремительно. Я метнулась в сторону, пытаясь обогнуть диван, но он, не глядя, наступил на край моего платья, и тяжёлая ткань с отвратительным треском разошлась по шву. Я пошатнулась, теряя равновесие, и в этот миг он оказался рядом.
