Юрий Ель Неискушённый. Том 2

Глава 23. Господин Беланже действует

Рамон подготовился. Перед уходом из дворца он заглянул в оружейную и облачился в доспехи. Выбрал лёгкую защиту из кожи, не решился надеть тяжёлую броню. Предвидел, что придётся побегать. Ловкость и проворство могут очень пригодиться.

Честно говоря, казалось, что любые доспехи в его случае будут бесполезны, но с ними Рамон чувствовал себя увереннее. И, застегнув последнюю заклёпку и подвязав пояс, перешёл к выбору оружия.

Правда его отвлекли. Очередной приступ — один из тех, мучительных и зачастивших — коварно напал исподтишка. Согнувшись пополам, Рамон сплюнул в платок кровавые комки, смахнул со лба проступивший пот и постарался перевести дыхание. Страшно хотелось упасть и передохнуть. Перед глазами плыло. В ушах звенело. Он понимал: времени осталось совсем немного. Скоро он умрёт. Рамон боялся представить, насколько сильно проклятие изъело его органы. Даже поражался тому, как всё ещё мог стоять на ногах. Он и так слишком уж задержался. Любого другого «проклятые муки» давно убили бы. А ему какие-то неведомые силы раз за разом дают шанс прожить подольше. Именно поэтому Рамон не мог бездействовать. Он не столько надеялся на выздоровление, сколько на выполнение своей главной задачи — возвращение Сальваторе и спасение души Бартоломью. Ему бы ещё немного времени… Ещё чуть-чуть, самую малость!.. Он успеет. Он обязательно успеет! А уж потом можно лечь и умереть наконец спокойно.

— Не пущу.

Рамон вздрогнул, обернувшись. В оружейной стоял Эней, смотрящий на племянника с тревогой.

— Я тебя не пущу.

Он кивнул на кровавый платок, который можно было выжимать:

— Взгляни на… это. Ты ведь не настолько глуп, Рамон. Понимаешь же, что не выстоишь. Не знаю, что ты задумал, но у тебя нет на это сил.

Рамон процедил сквозь зубы:

— Знал бы ты, как сильно твоя опека раздражает. Я не спрашивал твоего мнения, Эней! Мне не пять лет.

Он тут же пожелал о сказанном. Взглянул на своего дядю — перепуганного и осунувшегося — и прикусил язык. Но Эней будто и не обиделся вовсе. Привык, видимо, к строптивому характеру племянника и только ответил:

— Ты единственный наследник. Что будет, если ещё и тебя потеряем? Надайн слишком гордая, чтобы прийти к тебе и об этом сказать. Она не станет уговаривать остаться, хотя, я точно знаю, ей ужасно за тебя боязно. Но я молчать не могу. И на гордость мне плевать. Рамон, мы твоей гибели не переживём. Я лишь убедился в этом, когда умер Нерон. Думаешь, его прескверный убил? Фактически да. Но погиб он именно в тот день, когда увидел труп собственного сына. И я погибну, как он, если тебя хоронить придётся. Ведь ты мне тоже… как…

— Сын? — закончил Рамон фразу.

Эней кивнул, опустив взгляд.

Молодой господин Беланже ответил:

— Что ж. А ты мне как отец. Отец, который научил всему, что должен знать будущий мужчина. Который помог овладеть оружием так, как никто в королевстве. Ты вложил в меня многое, Эней. В том числе и верность короне, самому себе и своему долгу. Потому должен понимать, что я не могу сидеть и ждать, пока эта буря пройдёт. К тому же, выбора у меня особого и нет. Бездействие точно так же приведёт к неминуемой смерти. Я ведь проклят. И оставшееся у меня время планирую потратить с пользой. Потому не уговаривай меня, прошу. Я всё равно не послушаю.

— Я пойду вместо тебя. Расскажи о своих планах. Я всё сделаю, что требуется! Но только останься.

— Ты так же бессилен, как и я. Но я, в отличие от тебя, заведомо обречён. Поэтому нет. Помогите Элейн. А у меня есть право уйти и самому распоряжаться своей судьбой.

Больше Эней не спорил. Лишь стоял, переминаясь с ноги на ногу и то и дело отводил печальные глаза. Сердце его разрывалось на куски. Однако Рамон точно знал, что дядя испытывал за него гордость. И, несомненно, страх.

Рамон продолжил выбирать оружие, но достойное так и не отыскал. Его излюбленный, начищенный и наточенный смертоносный меч покоился в оружейной дома, в усадьбе. Вероятно, придётся сначала его забрать, а потом уже отправляться в путь.

Он собирался уходить, когда произнёс:

— Я вернусь.

Давать пустые обещания благословлённый терпеть не мог, но знал, что именно эти слова Эней больше всего и хотел услышать. Они давали надежду. Дядя даже смог улыбнуться вымученно. И в напутствие помолился.

А Рамон, выходя из дворца, прихватил с собой товарища. Никому в данный момент он не был нужен, но вот молодому господину Беланже мог очень пригодиться.

Рядом вприпрыжку шагал Альва, весело лялякая какую-то мелодию. Он понятия не имел, куда его вели, и зачем потребовался вдруг Рамону, но тем не менее преданно следовал за ним, готовый к любым испытаниям и приключениям.

Столица встретила путников похоронной процессией. На главной торговой улице собралось много людей. Плакали, причитали и молились, конечно же. Многие, да не все. Некоторые продолжали жить своей жизнью: дети проносились мимо, не обременённые пониманием самой сути смерти, торговцы, не покидая своих лавок, втюхивали товар, громко зазывая прохожих, и экипажи не замедляли хода — им не было интересно, кто в очередной раз покинул этот мир.

А вот Рамон вдруг этим вопросом заинтересовался. Людей всё-таки собралось много. Провожали кого-то знатного, не простого рабочего. Неужели умер кто-то из аристократии? Кто-то знакомый? Но почему тут, на торговой улице, а не в районе «высоких стен»?

Благословлённый подошёл ближе, аккуратно обходя людей. Он хотел взглянуть на покойника, а когда добрался-таки до гроба, обомлел. Едва не оступился и не рухнул! Там, в деревянной коробке, обшитой таким красивым бархатом, в цветах лежала Евадне Реверди. Бледная, молчаливая. Потухшая.

— Молодая! Красивая! Кому же потребовалось жить её губить? — вопрошала стоящая рядом женщина, утирая платком нос.

А позади шептались:

— Да муж это её. Добрался-таки. Грозился же убить. И вот…

— Так Лабарр и сам пропал без вести. Не видно его уж давно.

— Так потому и не видно! Специально он не появлялся, мол, отстал от жены своей бывшей, отпустил. А сам месть готовил. И прячется теперь, наверное.

Какая-то старушка, одетая богато, коснулась руки Евадне и, смахнув слёзы морщинистой рукой, простонала:

— Спокойная какая лежит! Тихая! Как будто спит. Хорошая она была! Не заслужила участи своей!

Мужчина, снявший шляпу, с грустью вздохнул:

— Не услышать нам теперь её звонкий смех. Не хочет госпожа Реверди больше смеяться.

Рамону поплохело. Накатывал очередной приступ. Бросив опустошённый взгляд на Евадне, он поспешил выйти из толпы, которая стала вдруг давить. Вытащил платок и прикрыл рот, готовясь харкаться кровью.

Альва, идущий рядом, громко и торжественно объявил:

— Там тётя красивая в гробу! Умерла.

Рамону захотелось его пнуть посильнее. Чтобы отлетел куда подальше и заткнулся. Но понимал, что гонец — существо безмозглое и, как выяснилось, жестокое. Однако правду он сказал. Равнодушную и безжалостную, но правду.

Евадне понравилась Рамону в тот вечер на аукционе. И смех её он мечтал услышать ещё хоть раз. Планировал на ужин позвать. И позвал. А она не придёт. Четно говоря, тогда он и сам не знал, сможет ли прийти. Доживёт ли до него. Но надеялся.

Это не была любовь с первого взгляда, как любят писать в книгах. Конечно, до настоящей любви было ещё далеко. Но сердце за невинную и столь юную девушку у господина Беланже болело. Кому понадобилась её смерть? Выяснить это Рамон планировал лично, но не сейчас. Нельзя отвлекаться, как бы сильно ни хотелось! Ведь Евадне всё-таки уже ничем не поможешь.

А Альва всё не унимался. Складывалось впечатление, что он не отстанет, пока на него не обратишь внимание. Гонец дёргал Рамона за рукав и продолжал:

— Господин, тётя! Там тётя умерла!

Рамон рявкнул, убрав руку:

— А ну закрой рот, гадость такая! Пока голову твою фарфоровую на растоптал!

И Альва, получив желанное внимание, смолк. Однако его по-детски невинная улыбочка, застывшая на неживом белом лицо, бесила Рамона. Он постарался не смотреть в сторону гонца и уже мечтал о той минуте, когда его можно будет сослать обратно во дворец.

Вдвоём они направились в сторону района «высоких стен», в усадьбу. Проходя мимо театра, Рамон сбавил шаг и едва шею не свернул не в силах оторвать глаз. Там, на сцене, сейчас, вероятно, выступал Бартоломью. Захотелось войти и взглянуть на него. Это не сулило ничего хорошего. И, возможно, это убило бы Рамона на месте. Быть может, сил не хватило бы идти дальше, и он остался бы в зрительном зале навсегда. Потому благословлённый не остановился. Испытал при этом смесь самых отвратительных чувств, но шёл дальше. Ужасно, но даже Бартоломью не столь важен сейчас. Ведь и ему уже ничем нельзя помочь. Принц, поражённый проклятием, несомненно, мучался. Он, конечно, мечтал отыскать желанный покой. Но ему придётся потерпеть ещё немного. И настанет час, когда Рамон явится к нему. Бартоломью отвесит последний свой поклон и уйдёт со сцены навсегда. А пока… пока пусть выступает, окончательно забывая себя.

В усадьбе всё было тихо и спокойно. Слуги лениво выполняли свою работу — начищали полы, которые и без того уже блестели, протирали несуществующую пыль, меняли цветы в вазах… Им пока некому прислуживать, ведь хозяева в отъезде. Однако дворецкий всё равно с необычайным рвением следил за их работой, содержал дом в чистоте и порядке. Наверное, от скуки. Из-за затишья. И это хорошо! Рамон был рад, что в усадьбе всё шло своим чередом, без происшествий. Значит, никаких прескверных тут нет.

Он вошёл в дом и сразу направился в оружейную, где остановился перед постаментом со своим мечом. Отличался он от других мечей тем, что имел широкое и довольно тяжёлое лезвие. Любому другому солдату приходилось бы держать его обеими руками, но Рамон запросто справлялся и одной. Размахивал им без особого труда, мог легко занести над головой. И золочённую, изящную рукоять, инкрустированную рубинами, он любил. Рамон никогда не стеснялся пафоса. Он следовал за благословлённым всюду, точно шлейф от духов.

— Меч, господин, очень красивый! — пролепетал Альва.

Рамон ничего ему не ответил и лишь убрал своё оружие в ножны. Но Альва не сдавался:

— Господин! Меч! Меч красивый, господин!

Вместе они покинули усадьбу Беланже, и наконец наступил момент, когда Рамону требовалась помощь гонца. Тот продолжал твердить одно и то же:

— Господин! Господин! Мой господин! Меч красивый! А на торговой улице тётя умерла!

Рамон присел перед ним на корточки и, встряхнув за плечи, прикрикнул:

— Тихо! Замолчи и слушай! Наконец от тебя будет польза.

— Слушаю, господин! — улыбался Альва, глядя на него не моргающими белёсыми бусинами.

— Отыщи мне господина Бонхомме. Антала Бонхомме. И приведи меня к нему.

Альва смолк и замер, стоя на месте пару мгновений. Поначалу Рамону даже показалось, что эта кукла сломалась. Но потом Альва вдруг вздрогнул, и голова его медленно повернулась в сторону. И поворачивалась до тех пор, пока не сделала полный оборот! Он будто прочесал взглядом окружение в поисках нужной дороги. Однако это было не всё. Гонец вдруг чуть привстал на носочки, насколько позволяли ему неподвижные фарфоровые ножки, и принюхался. Он ловил носом ветер, который, по всей видимости, должен был принести ему запах крови искомого человека.

— Нашёл, господин! — пропищал Альва радостно.

— Ну так веди.

Он чуть откинулся назад, чтобы посмотреть вверх, на Рамона, и протянул ладошку:

— Руку мне дадите?

— Вот уж нет. Шагай, а я буду рядом.

И Альва послушно пошёл вперёд. Рамон спросил:

— Куда мы хоть направляемся?

— Туда, — ответил гонец и не соизволил даже указать рукой направление.

Рамон нахмурился от непонимания, но попытки выяснить дорогу бросил. Понял, что бесполезно это — Альва глуп и пуст, самая обыкновенная ожившая статуя. Да и не так важно, куда идти. Главное, найти Антала, где бы тот ни находился.

Альва шагал вперёд, уводя Рамона в лес. Шли они долго, не останавливаясь, пока не очутились в самых дебрях. Тут некуда было и ступить — тропинки давно поросли травой, тут и там торчали кривые корни деревьев, а меж их стволов, сцепившись друг с другом тонкими веточками, замерли кустарники. Пришлось даже перелазить через старый бурелом. Здесь Альве понадобилась помощь. Застыв на месте, он отказывался идти дальше, сетуя на то, что ростом мал и взобраться по сухим и давно умершим стволам не сможет. Рамон, конечно, ему помог — схватил за шкирку, как котёнка, и потащил за собой, а потом и на обратную сторону перекинул. И что-то господину Беланже подсказывало, что гонец приврал. Ведь не было в этом мире такого места, куда он не смог бы попасть. Неужели за грубость так наказывал? Или внимание привлекал? Так или иначе, считать его слишком уж глупым было ошибкой.

— Я устал, господин! — вдруг выдал Альва громко, точно возмущаясь.

Рамон медленно обернулся и посмотрел на него с изумлением. И изумила его откровенная наглость!

— Да что ты говоришь?! — ответил он саркастично. — И что предлагаешь? Понести тебя?

Альва кивнул. Рамон разозлился и, схватив гонца за ухо, точно нашкодившего ребёнка, принялся ругаться:

— Я тебя сейчас так отшлёпаю, мало не покажется! Будешь крокодиловы слёзы лить и молить меня о прощении!

— Ай! — с улыбкой пискнул Альва.

— Ухо оторву, гадёныш! Вы посмотрите на него! Считаешь, будто за пределами дворца можно вести себя неподобающе? Тем более со мной! Забыл, кто я такой? Отвечай немедленно!

— Нет, господин, не забыл! Альва не забыл! — Гонец продолжал улыбаться и выглядел действительно довольным. — Прошу прощения! Не наказывайте, смилуйтесь!

Рамон отпустил его и достаточно грубо отпихнул от себя.

Альва получил-таки своё — внимание. Смог вывести на эмоции. Но зачем ему это? Вероятно, даже семья Дезрозье не знала наверняка, что творилось в его голове, и в чём на самом деле мог нуждаться этот искусственный мальчик. Но Рамон сделал вывод о том, что тот питался энергетикой и получал удовольствие от боли — своей или же чужой. Маленький, премерзкий мазохист. И психопат, возможно. Одной крови ему было мало.

Благословлённый сморщился и почти выплюнул слова:

— Фу! Проклятое отродье! Порождение божественного разложения и смерти!

Гонец, как ни в чём не бывало, поскакал дальше на негнущихся ногах. Зрелище это было ужасным — точно сломанная игрушка или марионетка, управляемая неумелым кукловодом.

— Куда побежал? — бросил Рамон ему вслед.

— Туда.

И вновь Альва не указал направление. Рамону оставалось лишь следовать за ним и по возможности не отставать. С тяжёлым вздохом он поплёлся вперёд. Он устал. Очень вымотался! Столь долгие походы сейчас были сродни пыткам. А тут и к горлу подкатил комок вкуса железа. Благо никого поблизости нет, и можно плеваться направо и налево.

Темнело. Альва уводил в самую глубь. И ни капли он не устал, ведь шёл вприпрыжку, очень даже резво! Наврал гад такой! Хотел воспользоваться ситуацией и покататься на спине молодого господина!

Сам Рамон, кстати говоря, едва волочил ноги. Ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. Он опирался на стволы деревьев и боролся с головокружением. Ещё и одышка замучила. Но сильнее всего хотелось выругаться, наорать на гонца и обвинить во всех бедах, чтобы хоть на ком-то выместить негодование. В какой-то момент Рамон даже предположил, что Альва водил его кругами. Намеренно. Ведь характерами они, увы, не сошлись. Однако вскоре впереди послышались голоса.

— Где мы? — спросил благословлённый шёпотом.

Альва ответил громко:

— Развалины храма. Мы прибыли! Господин Бонхомме прямо тут!

— Какие ещё развалины…

Голоса впереди стихли. Рамон выглянул из кустов и увидел поляну, среди которой действительно располагались какие-то руины. Там было разрушенное временем маленькое здание. Неужели в самом деле храм? Один из тех, что строились столетия назад.

А на ступенях его осыпавшихся стоял Антал. Он тяжело дышал и дёргался, то и дело закрывая уши и жмурясь.

Рамон радостно воскликнул:

— Антал! Я тебя нашёл!

И сделал в его сторону несколько торопливых шагов. Альва тем временем едва слышно съязвил, не пряча улыбки:

— Конечно. Именно вы и нашли.

Рамон даже забыл об усталости и общем недомогании, услышав столь дерзкое высказывание. Он зыркнул на гонца с таким нажимом, что, казалось, на личике его фарфоровом должна была образоваться вдруг трещина.

— Я велю тебя казнить, чудовище! — выругался благословлённый.

Внезапно из-за спины Антала медленно и изящно вышла сама Тенебрис. Босыми ногами она ступала по каменным лестницам и, встав рядом, ревностно вцепилась в руку прескверного. Буквально повисла на нём. А потом нежно пролепетала:

— Это он о тебе, Антал. За тобой явились-таки благословлённые.

Рамон лишился дара речи, узрев богиню. Дыхание перехватило. В ногах появилась слабость. То был первобытный страх перед могущественным бессмертным существом. И насколько она была страшна, настолько же и красива. Искусительница во всём своём естестве.

Рамон замер, широко распахнув глаза. Он не мог оторваться от Тенебрис. Рука сама опустилась на эфес меча, будто оружие могло его спасти. А потом взгляд метнулся к Анталу. Тот по-прежнему пыхтел и, понурив голову, смотрел исподлобья. Затравленно, угрожающе. Как на врага. В глазах его серых было… презрение? И каждая мышца оказалась напряжена, на шее вздулись вены. Сжав кулаки, прескверный будто желал напасть.

Не сразу Рамон обратил внимание на его внешний вид: волосы были растрёпаны, одежда помята и даже порвана местами. Неужели… он…

Благословлённый машинально попятился.

Тенебрис указала в его сторону пальцем и приказала Анталу:

— Убей Рамона Беланже. Я не могу, но можешь ты. Слишком уж долго благословлённые на тебя плохо влияли.

— Антал? — сорвалось с губ Рамона слабо.

Прескверный сделал шаг — натужно, будто нехотя. И вымученно простонал. Он медлил, не бросался в бой. И Тенебрис это вывело из себя. Она, схватив Антала за шею и чуть придушив, заставила его наклониться. Чтобы он был на её уровне, чтобы суметь повторить приказ ему прямо в лицо, процедив сквозь зубы.

— Я сказала тебе: убей Рамона Беланже. Подчиняйся! Немедленно! Прямо сейчас сверни ему шею! Задуши! В клочья разорви, ведь тебе это под силу! Сделай что угодно, но выполни приказ!

В полумраке глаза прескверного опасно сверкнули. Тело окутал дурман-дым. Рамон в этот момент утратил всякую надежду. Он уже знал: убежать не получится. Его догонят очень быстро. Противопоставить прескверному нечего. И меч в сложившейся ситуации — всего лишь бесполезная железка.