Юрий Ель Неискушённый. Том 2

© Юрий Ель, 2026

ISBN 978-5-0069-6997-1 (т. 2)

ISBN 978-5-0067-6616-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 21. Да здравствует королева!

Переступить порог родного дома Элейн было тяжело. Она вцепилась в руку Антала и не отпускала. Прескверный в свою очередь думал, что, если принцесса всё-таки отпустит, то упадёт, не удержавшись на ногах. Пребывала она в состоянии глубокого оглушения, молчала и не поднимала глаз. Будто вели её на плаху, а не к трону.

— Сначала я прикажу осмотреть дворец, госпожа, — проронил Вейлин тихо и тронул Элейн за плечо. — Необходимо убедиться, что здесь безопасно.

Ответом вновь послужила равнодушная тишина. Элейн, кажется, не заботило, остался ли во дворце кто-то живой. Она больше переживала из-за мёртвых, среди которых был её отец.

Принцессу сопровождали несколько человек: Антал, Рамон, Надайн и Эней, а ещё, конечно же, Вейлин Гонтье со своей свитой. Вечером сюда прибудут и другие — слуги, повара, иные придворные, готовые приступить к работе, которой во дворце накопилось немало. Их пришлёт Надайн, то были люди из её подчинения. Козлят тоже доставят во дворец и будут держать под охраной.

— Необходимо также пригласить священников. Чтобы помолились, осветили дворец. Это место священно, а его осквернили, — сказала глава семьи Беланже, осмотревшись.

Рамон, сложив руки на груди, поморщился:

— О чём ты говоришь? Мы — благословлённые. Одно слово наше сильнее тысячи их молитв, мама. Я помолюсь сам. Если потребуется, обойду все комнаты и этажи.

Надайн вскинула голову, бросив на сына ледяной, колючий взгляд:

— Не осталось в нас божественного благословения.

— А в тебе его, кажется, и не было, — презрительно фыркнул Рамон. — Так или иначе, суть не в нём, а в вере. Её у нас отобрать нельзя. И этого более чем достаточно! Я всё сказал: ни о каких священниках не может идти и речи. Не позорься, предлагая подобное. Я помолюсь сам.

— Как смеешь ты говоришь со мной в таком тоне?.. — Надайн едва не сорвалась на крик.

Её прервал Эней, встав между племянником и сестрой:

— Прекратите! Не здесь! И не сейчас!

В этот момент вернулся Вейлин с солдатами. Он объявил:

— Во дворце никого. Можете быть спокойны.

— А мы и не боялись, — ответил Рамон резко.

— Где мой отец? — тихо спросила Элейн.

Все уставились на неё. Ей не потребовалась перекрикивать, чтобы заставить их замолчать. Оказалось достаточно лишь полушёпота — надрывного, слабого — и каждый прислушался.

— Он в своих покоях. Мы отнесли его туда, — ответил Эней мягко.

И Элейн направилась туда, чуть помедлив. Будто размышляла над тем, хочет ли видеть его убитым. Не мёртвым, а именно убитым. Притом на опустевший трон она всё-таки побоялась взглянуть. Прошла мимо, отвернувшись — не принимала новую роль. Однако смиренно шла. Вели её долг и вера. Та самая, о которой только что говорил Рамон. Вера в бога единого, в его возвращение, в собственные силы и в то, что на будущее ещё можно повлиять. Оно казалось пустым и тихим, как этот дворец. Разрушенным и разорванным, как её семья. Но таковым лишь казалось. И чтобы его изменить, Элейн необходимо взойти на трон, взять на себя ответственность и принять все необходимые меры для спасения королевства. Для спасения будущего.

Принцессе нужно было посмотреть на своего убитого отца. Не для того, чтобы сломаться окончательно. Наоборот — чтобы стать сильнее. Смерть монарха в её понимании олицетворяла скорую гибель и всего Эрхейса. Ведь если до него скверна дотянулась, то легко расползётся и по улицам, по домам, пока не осядет в душах людей.

На лице его бледном и безжизненном Элейн увидит не умиротворение, а страшную усталость. В сердце, что больше не бьётся, услышит не тишину, а оглушительный крик боли и отчаяния. Она посмотрит на своего папу и сможет понять, насколько важно взять себя в руки и предотвратить надвигающуюся трагедию.

Смерть не поставит Элейн на колени. Наоборот — заставит подняться, шагать твёрдо и действовать.

— Я могу пойти с тобой? — спросил Антал, не собираясь настаивать.

Элейн ответила медленно и не сразу. Будто слова долетали до неё с задержкой, издалека. Как едва уловимое эхо.

— Нет. Я хочу побыть с ним наедине. И подумать. Поговорить, возможно. Прошу, оставьте меня. Позвольте… осознать.

Антал с пониманием кивнул. Он тронул принцессу за руку в знак поддержки и дальше не пошёл. Та поднялась на второй этаж и исчезла в коридорах. Шла тихо, еле перебирая ногами.

Прескверный проводил её взглядом, а потом заметил в стороне Рамона. Он тоже смотрел на Элейн, и губы его неслышно шевелились — он начал читать молитвы. Антал подошёл и спросил робко и тихо, словно о чём-то постыдном:

— Могу я… тоже помолиться с тобой?

Благословлённый активно закивал:

— Конечно. Если не знаешь всех молитв, я могу написать…

Антал покачал головой:

— Не нужно. Молитвенники благословлённых я от корки до корки знаю. Господин Меро помог. Мы с ним часто молились вдвоём.

— А жесту он тебя научил? Одну ладонь к сердцу прикладываешь, а указательный палец второй — к губам.

Антал удивился:

— Нет, о таком я не слышал. Что это значит?

Рамон объяснил терпеливо:

— Жест этот почти не используют сейчас — давно уже забывать начали. Предпочитают молитвы на коленях читать. Но мы, благословлённые, традиции чтим. — Он приложил ладонь к своему сердцу. — Сердце — источник веры, из него молитва исходит, в нём и надежда всегда теплится. Рукою касаясь, ты к нему тянешься. Держишься за надежду и веру. А палец у губ говорит о тишине. Что молитвы ты возносишь шёпотом, негромко, не на показ, а прежде всего чтобы самого себя утешить, самого себя священными текстами исцелить. Ведь Сальваторе их слышать не нужно. Он просто чувствует и знает. Когда же мы с прескверными или проклятыми боремся, молитвы выкрикиваем — оглушительно и твёрдо. Потому что исцеляем в данном случае не себя, а носителя скверны. Проклятия священных текстов всегда боялись.

Антал очень внимательно слушал и задал вопрос:

— Но ведь если осквернённое место необходимо осветить, то молитвы тоже нужно вслух читать?

Рамон улыбнулся мягко, тронутый искренней заинтересованностью Антала, а потом ответил:

— Здесь нет источников скверны сейчас. Верзила же заверил, что всё осмотрели. Поэтому исцелять нам нужно именно себя, Антал. Когда в душе покой воцарится, тогда и стены дворца свою боль отпустят, забудут о том, что видели, и нам напоминать перестанут. А сейчас нам плохо. Горько. Печально. И находиться тут тяжело. Потому нужно молиться в первую очередь для себя.

Антал всё понял и больше спрашивать не стал. Его поразило то, как Рамон изменился вдруг, заговорив о вере и боге. Он стал… спокойнее. Даже лицо разгладилось, брови перестали хмуриться. В золотисто-карих глазах появилось тепло. Он и Элейн всегда говорили о Сальваторе с благоговением. Они любили своего бога, а бог, вероятно, любил их. Причём любовь эта была иная, какую Антал, увы, не знал. Души их были спокойны, ими не пытались завладеть. Неужели такое возможно?

С этими мыслями Антал двинулся дальше, действительно собираясь обойти каждую комнату. Рамон последовал за ним. А Эней вдруг, завидев молящегося прескверного, повторил за ним. Приложил руку к груди, а палец — к губам, и зашептал. Одна только Надайн бездействовала. Смотрела на Антала холодно и недоверчиво. Брать пример с какого-то там избранника Тенебрис она не собиралась. Это госпоже Беланже казалось оскорбительным и низким. Она предпочла удалиться. Вероятно, пожелала уединиться где-нибудь в покоях и подумать. Быть может, ей в самом деле было тошно от мысли, что единственной надеждой и опорой в сложившейся ситуации стал именно прескверный. Тогда как сама она веру почти утратила. Чувствовала бессилие.

Так или иначе, Надайн ушла. Не захотела смотреть на Антала, образ которого будто глаза резал. А вот сам Антал на неё не обращал никакого внимания и был погружён в молитву. Ему искренне хотелось помочь хоть чем-то. Молясь, он думал об Элейн, просил дать ей сил и терпения. Умолял даровать душе короля покой. А для себя просил только одного — воли.

О чём, интересно, молился Рамон? Вероятно, тоже о принцессе и короле. А ещё о Бартоломью. Конечно! Не мог он о принце забыть. И за покой его души переживал больше всего. Даже сильнее, чем за себя.

— Иду в сапогах по вычищенному полу и стыд испытываю, — вдруг усмехнулся он горько. — Не принято ведь во Дворце Дезрозье в обуви ходить.

Антал вспомнил о том, что в первую встречу Нерон и Элейн действительно были босыми. Тогда его удивило это.

— А почему?

Рамон пояснил:

— Всё дело в Нереиде — покойной королеве. Она больна была, мучалась страшно. Головные боли терзали так сильно, что она кричала, не спала ночами. Порой целыми днями молчала. Она стала слишком чувствительна к шуму. В слёзы бросалась, если, сумев наконец уснуть, вдруг просыпалась от любых звуков.

Благословлённый опустил глаза в пол, указав на него:

— Слышишь, как каблуки сапог по мраморной плитке стучат? По паркету так же. Нам кажется, что не громко. А вот покойная Нереида с ума сходила даже от такого малейшего шума. Вот и принял Нерон решение без обуви ходить, и всех обязал, в том числе и слуг. Я хорошо помню, как, явившись в гости, меня поразило это новое правило. Приходилось разуваться и говорить на полтона ниже. Но, конечно, я всё понимал.

Он вздохнул:

— А потом Нереида умерла. Однако правило это закрепилось, превратилось в самую обыкновенную привычку. Или же Нерон желал, чтобы по сей день во дворце тишина стояла. Чтобы желанный покой королевы не нарушить случайно.

Антал вспомнил, как цокал в тот день каблуками, шагая размашисто и гордо. А король ни слова ему не сказал. Стерпел, позволил так себя вести. И прескверный испытал стыд. Захотелось извиниться, да вот только Нерон не услышит уже. Поздно.

Зато сейчас, сам за собой не заметив, шаг сбавил и постарался идти тихо. Рамон заметил это и усмехнулся

— Что? — смутился Антал, отведя взгляд. — Странный я прескверный, да?

— Не знаю, что там насчёт прескверного, но человек ты точно хороший.

У Антала побежали мурашки. А Рамон сказал следом:

— Я бы хотел сходить в покои Бартоломью. Один. Оставил там кое-что и хочу забрать. Можем встретиться позже в гостевом зале. А там уже слуги и повара прибудут. Комнаты и ужин нам приготовят.

Антал кивнул:

— Да, конечно.

И Рамон ушёл. Прескверный же шагал дальше. Читая молитву, он осматривался по сторонам. Старался затронуть взглядом каждый уголок, каждую вещь, чтобы осветить и скверну прогнать. Боялся, как бы ненароком ею же всё вокруг не заляпал. И вообще отчего-то молиться ему по сей день было стыдно. Будто права не имел и своими греховными губами священные тексты очернял. Но Антал боролся с этим ощущением и отчаянно пытался принять себя в первую очередь как человека, а не прескверного.

Мысли вновь вернулись к Элейн. Как она там сейчас? Плохо, несомненно. Она наедине с горем. Однако принцесса чётко дала понять, что никого и не желает видеть рядом с собой. Захотела справиться самостоятельно. И Антал гордился ею. Безгранично уважал. Знал, что в данный момент она борется — с отчаянием, страхами и навалившейся, точно камень, слабостью. Элейн станет победителем в этой неравной схватке и вернётся. И из покоев своего убито отца она выйдет другим человеком.

***

Элейн стояла у кровати отца, стиснув зубы. Глаза заволокло пеленой, они намокли. Но ни одна слеза так и не скатилась по щекам. Принцесса им этого позволить не могла. Она держала спину ровно, сжимая кулаки. И смотрела на короля очень внимательно. Видела, однако, не монарха, а своего папу. И образ его — бледный и измученный — стремительно проникал под кожу. Но в памяти он таким не останется. Нет! Этого допустить нельзя. Нерон был красив при жизни, силён и мудр. Он не выглядел, как старик, поглощённый собственным безумием. И не было у него этих кошмарных следов на шее! Да, Нерон был другим. Другим и запомнится.

Хотелось поплакать на его плече, ощутить тёплое прикосновение руки, но всё, что Элейн позволила себе — это сесть рядом, на самый краешек кровати. Она боялась, что если сейчас поддастся скорби, то рассыпется. Если даст слабину и разрешит горю овладеть ею, как это было с Бартоломью, она упадёт и уже не сможет встать никогда. Потому, поджав губы, подавляла вой. А он душил, обхватив ледяными, жестокими руками шею. Он требовал свободы и хотел вырваться.

В голове то и дело мелькала поганая мысль: «я осталась сиротой, семья моя убита, и теперь мне нужно лечь рядом с ними. Папа мудрым советом не поможет. Бартоломью свет забрал с собой. Их, сильнейших, сломить сумели. А что же могу я? Непригодная для трона, потерянная и сбитая с толку.»

Но Элейн её гнала. Зажмуривалась, дрожащими руками закрывала уши в надежде заглушить. И спасала её другая мысль, звучащая не так громко и навязчиво, не так резко и болезненно, но мягко, исцеляюще: «А я свой свет зажечь смогу. Засияю, народ буду вести. И мудрость обрету. Взойду на трон, чтобы его сохранить. Королевство на падёт, пока монарх жив. А я — жива.»

И, наступив себе на горло, Элейн прогнала слёзы. Она подумала вдруг об Антале. Он помог удержаться ей на ногах в начале пути, а теперь принцесса должна была найти опору в самой себе. Чтобы суметь взвалить на себя груз ответственности и удержаться, не уронить тяжёлую корону. Чтобы осилить неприподъёмную державу.

Антал был готов упасть вместе с ней. Но Элейн поняла, что не хотела бы этого. И она выдержит что угодно, лишь бы не тянуть его вниз.

Да, став королевой, Элейн найдёт опору в самой себе. И падать им не придётся.

Она взглянула на папу ещё раз. Коснулась руки, прощаясь. И вышла из покоев, так и не проронив ни слезинки.

***

Воспоминания. Рамон хотел найти в покоях Бартоломью именно воспоминания, чтобы забрать их с собой.

Напугать молодого господина Беланже всегда было трудно, но почему-то именно сейчас его сердце билось очень быстро. За ним никто не гнался, никто не угрожал. Это покои убитого друга вызывали страх. Там осталось много его вещей. Там всё — про него и о нём. И увидеть их — всё равно что глубокую рану себе нанести.

Рамон и не заметил, как дрожали его руки, когда тянулись к ручке двери. И в горле пересохло. А вот глаза наоборот — сделались мокрыми. Что же будет, когда им доведётся встретиться? Рамон боялся представить, во что превратили Бартоломью. Не представлял, осталось ли что-то в нём от человека, которого он знал. Может, и оплакивать уже давно некого?..

Двери приоткрылись. Медленно, робко. Рамон заглянул в покои через щёлку. Живот скрутило от переживаний, к горлу вновь подкатил мерзкий кровяной комок. Его вот-вот могло стошнить. И в ногах появилась противная слабость. Но благословлённый держался. Сглотнув с усилием, он толкнул двери неуверенно и замер на пороге.

В комнате было светло, даже несмотря на то, что солнце то и дело пряталось за тучами. Лучики его редкие осторожно, но при том настойчиво проникали через окно и падали на ковёр. Казалось, покои Бартоломью осень попросту игнорировала. Она не проникала именно сюда, не позволяла серости войти и хозяйничать. Или это сам Бартоломью, последний раз покинув комнату, забыл взять с собой свой свет? Оставил его для других. Для тех, кому он однажды будет очень нужен.

Кровать заправлена и нетронута, на письменном столе — покрытые пылью записи, целые стопки исписанных листов. Чернила в чернильнице высохли. И почему-то именно это поразило Рамона сильнее всего. Сухие чернила! Такого никогда не было. Бартоломью много писал, постоянно! Именно в несчастных чернилах Рамон и увидел истину — осень, пусть в покои и боялась заглянуть, но увядание, тем не менее, уже здесь.

Он обхватил себя руками, поджал губы и подошёл-таки к столу. Одними только кончиками пальцев взял незаконченные записи и прочитал. Это была их пьеса. Вернее, её продолжение, о котором Рамон ещё не знал. В ночь, когда Бартоломью убили, а его прокляли, они репетировали другое. Из-за этого возникло обманчивое чувство, что принц писал её уже после своей смерти. А если мог писать, значит, жив. Но это неправда. Сердце попросту отчаянно пытается себя обмануть.

Руки затряслись сильнее. Сдерживать кровавый комок и слёзы становилось всё сложнее. Рамон потерял не только названного брата, но и будущего короля. Обретёт ли он когда-то такого же друга? Нет. Сможет ли найти Бартоломью замену? Ни в коем случае. Никого похожего на принца благословлённый не видел и, честно говоря, не надеялся. Подобные ему не каждое столетие рождаются. Ведь так нести свет и заполнять пустоту сможет не каждый.

Рамон вспомнил вдруг один момент. Это то, зачем он и явился в покои принца.

Было это несколько лет назад. Он явился во дворец и, поклонившись королю, сразу проследовал в покои Бартоломью. Застал его за весьма неожиданным занятием. Принц неуклюже развалился в кресле, неизящно закинув ногу на ногу, и, вытащив кончик языка, шил костюм Нуто. Пальцы его были исколоты, иголка не слушалась и отказывалась делать ровные стежки. На лице застыла напряжённая сосредоточенность, брови нахмурились. Волосы взъерошились и спутались, лежали неаккуратно. Вокруг валялись, истерзанные лоскуты бархата, красные атласные ленточки — часть костюма — и разноцветные катушки с нитками. Комната была похожа на захламлённую кладовую. И Бартоломью над этим бардаком властвовал. Надо сказать, выглядел он при этом очаровательно. Казался таким невинным и даже блаженным.

— Чем ты занят? — поинтересовался Рамон, не зная, куда и ступить. — В Эрхейсе столько достойных портных, а ты тут сам с костюмом возишься! Ты ведь не умеешь шить.

Принц похихикал:

— Боишься представить, какой костюм я сошью для тебя? Стыдно будет в таком на сцене показаться?

Рамон сложил руки на груди и задумался, рассматривая алый плащ от костюма, который, честно говоря, получился неплохим. Ну, для театрального выступления, а не выхода в свет, конечно же.

Он ответил прямо:

— Просто никогда тебя за шитьём не видел. Это ремесло непростое. Чтобы получилось достойное одеяние, необходимо иметь вкус, намётанный глаз, разбираться в тканях и так далее… Ты, несомненно, хорош в писательстве. Гениальный драматург, скажу без прикрас! Ты знаешь, я не стал бы хвалить просто так. Но вот костюмы…

Бартоломью знал Рамона как облупленного. Понимал, каким капризным привередой тот всегда являлся, и как важно ему было быть идеальным во всём. Потому принц ничуть не обиделся. Да и не пытался друг его оскорбить! Так, ради приличия критиковал. Зато каждой строчкой пьесы он восхищался. Искренне, по-настоящему.

— Господин Беланже, я научусь шить, не волнуйся! — ответил принц, ослепительно улыбнувшись. — Потому и начал со своего костюма. Чтобы поднатаскаться, освоиться. Твой костюм выйдет отличным. Я вообще-то серьёзно подхожу к постановке пьесы. Хочу, чтобы она была шикарной. Чтобы о ней говорили! И когда королём стану, меня будут вспоминать как человека творческого и чувствительного. Пусть знают, что сердце у меня горячее! Сияет и согревает.

— Я тоже переживаю за твою пьесу. Хочу быть готовым на все сто. Всё-таки на сцену Большого театра выйду. Все будут смотреть.

Бартоломью уловил волнение в его голосе и, отложив иголку, мягко объяснил:

— Это не обязательство, Рамон. Мы должны получить удовольствие от нашей задумки. Сыграть на сцене, показать свои таланты — это весело, это приятный опыт. Будет, что вспомнить, в конце концов! Мы ещё наследникам похвастаемся! Когда ещё на сцене блистать, как не сейчас? Пока молоды и красивы. И пьеса не обязательно должна быть идеальной, пойми. Пусть и костюмы не будут идеальны, и причёски, и грим… Главное другое.

Рамон поднял на него удивлённые глаза:

— А что тогда главное?

— Мы, наверное. Душа, вложенная в эту пьесу. В нашу игру. И на шероховатости зрители не обратят никакого внимания, вот увидишь!

Рамон задумался и молчал какое-то время. Бартоломью же вновь взялся за иголку с нитками и продолжил шить. Разговор этот был вовсе не про пьесу. Принц вкладывал иной смысл, он лишь привёл её в пример как символизм. Знал ведь, как Рамону важна «идеальность». Та самая, навязанная Надайн.

И разговоров таких было немало. Бартоломью никогда не говорил об этом напрямую. Боялся обидеть, видимо, или в душу без спроса залезть. Ему никогда не было плевать на окружающих. Складывалось впечатление, будто он и не прилагал особых усилий, чтобы утешить и поддержать. И у него получалось. Лучше, чем у кого-либо. В этом и заключается особенность людей, несущих свет. Он просто сиял и всё. И этого, казалось, было достаточно.

Рамон понял, что с Бартоломью не нужно было быть идеальным. Он позволял и прощал другу капризы и вредность, выслушивал критику, порой, жестокую, и никогда не просил закрыть рот, быть тише и сдержаннее. Сдержанности и тишины и без того было много дома, в усадьбе Беланже. Здесь же, в покоях принца, разрешалось говорить, что вздумается и когда вздумается, позволялось быть настоящим и искренним. Рамон нуждался именно в таком друге, который докопается до истинной его натуры, разглядит её, поймёт и примет. Поможет раскрыться.

— И чего нос повесил? — принц сморщился наигранно. — И лицо такое кислое стало!

— Ничего подобного! Не такое у меня лицо! — возмутился Рамон, а потом тут же стих, продолжив: — Просто… спасибо тебе. За то, что говорить со мной не боишься, за честность и доброту. Другие парни из знатных семей меня всю жизнь стороной обходили. Боялись, как будто. И сам знаешь, какие разговоры обо мне ходят. Мол, высокомерен я, нос ворочу…

Бартоломью звонко расхохотался:

— Так ведь ты высокомерен и часто нос воротишь! Стоишь вечно в стороне, как натянутая струна, и смотришь, будто оценивающе. Расслабился бы да пообщался.

Рамон вдруг вспыхнул и рявкнул так, что аж волосы его подпрыгнули:

— А чего же ты тогда со мной дружбу водишь?!

Бартоломью пожал плечами:

— Да просто неважно это всё. Я тебя настоящего знаю. Ты — мой лучший друг. Брат! Не по крови, но по духу! Я бы тебе жизнь доверил, Рамон. Я бы, не раздумывая, благословил твой брак с сестрой, если бы вы захотели…

— Уж ты-то нас не сватай! Вроде умный, а несёшь глупости. Фу! Ещё принцессы в моей жизни не хватало. Принца вон и без того слишком много.

Бартоломью продолжал хохотать, довольный реакцией Рамона. А тот лишь распалялся:

— Смешно тебе!.. Ты давай не отвлекайся. Иголку в руки, и работай над костюмом. Мне сообщить тебе свои параметры? Я хочу как можно скорее увидеть уже свой образ, в котором буду играть!

И принц, продолжая смеяться, послушно взялся за иголку, кивая. Он опустил глаза, пытаясь вставить нитку в ушко, и не увидел, как губы Рамона тоже тронула тёплая улыбка.

А теперь Рамон смотрел на то самое кресло. Оно пустовало. Не было вокруг ни ниток, ни лоскутов бархата, ни лент… Лишь засохшие чернила и пыль на рукописях.

Тошнота подкатила внезапно, резко и удушающе. Закрыв рот рукой, Рамон уже отточенным движением попытался вытащить из кармана платок, но там его не обнаружил. И, в ужасе распахнув глаза, не удержался и изверг из себя ком крови. Заляпал лицо, шею, рубашку и руки. Стоял теперь, пошатываясь и дрожа. Тело бросило в пот. Из глаз едва не покатились слёзы. Стало совсем плохо. Невыносимо!

Но пришёл он сюда не ради страдания. Оно и без того затянулось. Боль не стихала ни на миг, и даже попытка забыться в обществе милой и нежной Евадне не спасла, хотя Рамону хотелось бы узнать её получше. И на дне бутылки не нашлось желанного утешения, хотя обычно это помогало Энею. Всё дело было в непринятии.

Пришёл сюда господин Беланже, чтобы попрощаться. Забрать с собой ценные воспоминания и отыскать смирение. Он хотел поплакать тут в последний раз и поклясться себе, что больше не проронит ни слезинки. Потому что отпустит. Изменить ничего нельзя, как бы ни хотелось. Пьеса так и останется незаконченной, Бартоломью не вернётся.