Юлия Александровна Лавряшина Город надежды

Глава 5

Это было как во сне. Я только что поставила за Илью свечку в маленькой розовой часовне неподалеку от его дома и, помолившись, вышла на улицу. Часовня была отделена от суеты небольшим сквером, в котором никого, кроме голубей, не оказалось. Они не обратили на меня внимания, и я тоже не стала мешать им. Только подумала, как же хорошо быть таким довольным собой существом. Расхаживать, подергивая пустой головой, и воровать у ближних крошки хлеба, ни о чем больше не заботясь. Может, я чересчур много напихала в свою голову? Стараюсь не выдавать этого, чтобы меня не изгнали из стаи. Я уже оставалась одна и погибла бы, если бы не появился Илья.

Он и на этот раз возник так же неожиданно, застав меня врасплох. Выбравшись на улицу, напоминающую мутную реку с перекатами подземных переходов, я в нерешительности остановилась, вспоминая, в какой стороне вокзал. И увидела, как навстречу идет Илья, слившись с толпой, в которой его никто не узнавал. Наверное, с каждым годом его будут узнавать все реже, ведь в нашей стране сейчас знают в лицо лишь политиков и бандитов. Остается надеяться, что в каждом городе найдется хотя бы десяток людей, которые будут продолжать заглядывать друг другу в глаза, а не в кошелек.

Я и увидела сперва его глаза. Они плыли над головами тех, кому не было до Ильи дела, как две капли грустного дождя, не долетевшие до земли. Они попали в безвоздушное пространство: я почувствовала, как он задыхается. Меня он не видел, а я смотрела, не понимая, что происходит, ведь Илья шел с противоположной его дому стороны. Не обратив на меня внимания, он прошел мимо, обдав знакомым запахом, который я, как зверь, учуяла среди выхлопных газов. И вдруг сбавил шаг, заметив не меня, а какое-то несоответствие в движущейся толпе. Илья обернулся и – остановись, мгновенье! – синие капли засветились, хотя небо к полудню затянулось тучами.

– Ася! – крикнул он, и мне нестерпимо захотелось, чтобы меня тотчас поразила молния, ведь ничего прекраснее этого звука («Он зовет меня!») уже не суждено было услышать.

Его голос прозвучал радостно, почти счастливо. В тот момент я еще не знала этому объяснения и решила, что свершается некое волшебство, которое пробудила к жизни моя свечка. Хотя я молилась вовсе не о его любви, а только о нем самом.

– Что вы здесь делаете? – от скрытого ликования его голос стал почти незнакомым. Но, оглядевшись, Илья небрежно отмахнулся от собственного вопроса: – Ну, не важно… Слушайте, Ася, вы можете вернуться? На четверть часа, не больше, клянусь! Потом я отвезу вас на такси.

«Глупый, – пульсировало у меня в мыслях, – зачем ты уговариваешь? Я вернулась бы и на целую жизнь».

– Это очень важно! – Он восторженно засмеялся, как мальчишка, впервые познавший любовь. – Нет, не скажу! И не спрашивайте. Должен же я вас заинтриговать!

– Уже, – выдавила я. – Идемте.

И внезапно поняла, что (единственное!) могло сделать его таким счастливым. Он написал песню. Я была ни при чем… Хотя как это ни при чем? Разве не об этом я молилась? Не за это ставила свечу? И была услышана…

Чтобы его сюрприз состоялся, я прикинулась дурочкой. Неглупой женщине это проще простого, если ей по-настоящему хочется доставить мужчине удовольствие. Потрясенный взгляд, несколько восклицаний: «Да что вы?! Правда?», недолгое оцепенение… Все это я разыграла как по нотам. Илья радовался как ребенок и едва не прыгал по комнате. Мое изумление подстегивало его, как циркового жеребца. Он готов был сигануть в огненное кольцо и позволить мне скакать у него на спине.

У меня даже возникли опасения, что его рассудок слегка помутился от нежданной радости и песня может оказаться вовсе не так хороша, как ему представляется. Но я напрасно боялась. Илья не изменил себе. Прорывавшаяся в балладе страстность, как всегда, была выверена и потому не раздражала нарочитостью, а глубина образов оказалась доступной настолько, чтобы не оскорблять слушателя.

– Вы подыграете мне? Вы обещали! – сияя всем лицом (даже щеки стали лосниться от удовольствия), спросил Илья.

Хотя в этом не было нужды, он ведь знал: я сделаю для него что угодно. А может, просто забыл об этом.

Изучив листок с размеченными вдоль текста аккордами, я взяла его гитару и стала подбирать, а он, усевшись передо мной прямо на пол, принялся тихонько напевать. Было заметно, как Илье не терпится запеть во весь голос, хотя он был у него не особенно сильным. Я сказала бы, что в его подаче песен был некий аристократизм. Илья никогда не сливался со зрителями, не становился «своим». Он парил над ними, всегда – над. И потому Романов никогда не был любимцем «широких народных масс». Его любили только те, кому хотелось приподняться над собой. Как мне.

– Нет, не так! – нетерпеливо заявил он и, подскочив, сел справа от меня. – Давай-ка я покажу. Ты зажимай левой рукой, а я буду играть правой.

Мы разместили гитару где-то посередине, но все равно было неудобно, хотя Илья и сел полубоком, прижавшись ко мне. Пришлось собрать все силы, надеясь, что их хватит на то, чтобы удержать струны.

– Если бы я был таким же худеньким, нам было бы удобнее, – пожаловался Илья. – Я слишком большой, чтобы с кем-то делить инструмент. Но давай все же попробуем.

Его длинные, крепкие пальцы ловко забегали по струнам, а губы так и задрожали от удовольствия. Я видела их краешком глаза, успевая следить и за своей рукой, и за последовательностью аккордов на листке. Губы Ильи сжимались на счет «раз», который пульсацией отдается в каждом музыканте.

– Это так здорово! – решилась сказать я. – Это лучше всего, что вы написали до сих пор! Какие стихи…

– А мелодию запомнила? – спросил он, не глядя на меня, но не отодвинулся.

– Я так не сумею. Это для меня слишком… виртуозно.

Илья польщенно хмыкнул, горячо дохнув мне в лицо:

– Ну, в этом мне далеко до Эрика Клэптона! Я все-таки на другом акцент делаю.

– Я знаю, на стихах. Но все равно вы очень изысканно играете.

– Учись! – Он засмеялся.

– Давайте выступать дуэтом! Я буду вам аккомпанировать. Пока ваша рука окончательно не поправится.

Он удивился:

– Дуэтом? А как же… твои песни? Я их не буду петь.

– Да кому они нужны – мои песни?!

Вынудив посмотреть ему в глаза, Илья строго сказал:

– Слушай, никогда не говори так. Не предавай себя так легко. Не ты дала себе талант, не тебе его и приканчивать.

– О каком таланте вы говорите? Нет, правда! Вы ведь даже не слышали моих песен… Хотите? – спросила я с надеждой.

Но Илья сказал:

– Не хочу.

И отобрал у меня гитару.

Если бы он решил в тот момент отрубить мне голову или вырвать сердце, я и то не шелохнулась бы. Я погружалась в его губы, не дыша и не шевелясь. Они были точно такими, как я представляла триста рассветов подряд. Утро никогда не разгоняло ночного наваждения. Изводя меня, оно подпитывало его своим безмятежно розовым светом, и так продолжалось невыносимо долго. До сегодняшнего дня.

– Скажи, что любишь меня, – прошептал он, позволив мне глотнуть воздуха.

– Люблю вас…

– Тебя. Скажи: тебя.

– Я люблю тебя. Только тебя. Всегда только тебя.

– Всегда? Ты же говорила – год.

Он стянул с меня пуловер и на миг отстранился, жадно оглядев. Взгляд у него вновь стал пьяным. Его губы впивались в мою грудь так, что становилось больно, но это была та боль, что стоит любого наслаждения.

– Я любила тебя всегда… Даже когда еще не видела. Еще до того, как услышала твои песни, а это было… Очень давно… Я родилась с этой любовью…

Я говорила и говорила, догадываясь, как важно ему услышать это. Куда важнее, чем овладеть мной… Я опутывала его словами, и он все больше слабел и отдавался мне. Именно так: он – мне, а не я – ему. Его желание против моего было легким пуншем в сравнении с выдержанным вином, которое не просто кружит голову, но хватает за сердце. Как мне удалось тогда не завопить на весь свет, победно откинув голову: «Он мой!» Но, даже если бы крик ликования вырвался из моей груди, в которой щемило так, будто останавливалось сердце, эти слова остались бы только словами. Ведь Илья не стал моим.

Он испугался.

Его раскрасневшееся лицо помертвело в тот момент, когда я уже ощутила ногой его желавшую меня плоть. Нас разделяло одно порывистое движение… Еще чуть-чуть, и мы соединились бы перед лицом Бога, перед текстом возродившей Илью песни, перед его гитарой. И тут что-то произошло… Я до сих пор спрашиваю себя – что? Наверное, Илья и сам не ответит. Он словно увидел призрак. Он смотрел на меня сверху, и глаза у него трезвели от ужаса.

– Ты что? – Я невольно сжала его локти: так было похоже, будто сейчас Илья вырвется и убежит.

– Не… не знаю, – заикаясь, произнес он. – О боже… Я не знаю. Не могу…

Я уже и без слов почувствовала, что он не может, что силы внезапно покинули его. Сбросив мои руки, Илья сел рядом, закрыв ладонями лицо, и едва слышно пробормотал:

– Вот черт, никогда этого не было… Что случилось? Я с ума сойду, если не пойму.

Я осторожно прижалась к его горестно согнувшейся спине. Он только чуть дернулся, но не оттолкнул меня. Может, угадал, что большего мне и не нужно: посидеть вот так, прижавшись к нему, и унести в себе эти волшебные ощущения.

– Отвратительно, – глухо сказал Илья, и я, не видя, почувствовала, как кривятся его губы. – Я сам себе противен… Представляю, как тебе…

Он опять ждал слов, и я не заставила его мучиться. Прижав пальцами маленькие красные пятнышки у него под лопаткой («Вобрать и запомнить!»), я сказала как можно мягче:

– Я видела тебя пьяным. Увидела испуганным… Ну и что? Я ведь любила тебя не за трезвость и здравомыслие. Ты – это ты. И ты можешь быть любым. Я буду любить тебя, несмотря ни на что.

– Женская душа – потемки. – Он слегка воспрянул духом.

– Да нет, все как раз очень просто. Я люблю тебя. Что может быть понятнее?

Наконец Илья решился повернуться и обнял меня. Потом затащил на колени, и я погрузилась в его объятья, как измученный болезнью ребенок в здоровый сон. Илья покачивал меня и поглаживал, а я опять думала о том, что не хочу пережить этого. Потребности любви возрастают с каждым шагом вглубь: еще вчера я мечтала только увидеть его. Только подумайте: увидеть живого Илью Романова! Сказать ему пару слов… Боже, какой подарок судьбы! И вот я сидела на его голых, мохнатых коленях, прижималась к влажной груди, ощущала его знаменитые руки на своем животе и бедре – и уже хотела почувствовать все это вновь. И не один раз. О постоянстве не могло быть и речи, но хотя бы… Сколько? Я боялась загадывать.

– Что-то изменить может лишь моя смерть, – продолжала я убеждать его. – Только знаешь, я верю в загробное царство… Именно – царство! Хоть где-то же нам должно быть хорошо! Я буду поджидать тебя там.

– Ты что это, на тот свет собралась? – Илья натянуто улыбнулся. – Я тебя не отпущу. Кто мне будет аккомпанировать? Вот уж не думал, что придется выступать в роли солиста!

Его слова привели меня в восторг. Выходило так, будто Илья нуждается во мне больше, чем я в нем. Одна только любовь не являлась для него веским поводом удерживать меня. «Пусть так, – с ходу согласилась я про себя. – Хоть ненадолго. Пока у него рука не поправится». Заманчивая перспектива подыгрывать Илье до конца жизни не могла помешать мне вылечить его руку. Я знала, кто может это сделать. Оставалось только уговорить Илью поехать со мной в Город надежды.

– Уже почти пять, – виновато напомнил он, и я догадалась, что вскоре его жена вернется с работы.

Я уже хотела встать, но Илья опять удержал меня и сделал рукой такое движение, что у меня вырвался вскрик. У него опять помутнели глаза, но предпринять что-либо он не решился, только прошептал:

– Слушай, я правда хотел этого. Очень. И сейчас хочу. Я не знаю, что со мной… Мне вдруг показалось… Ты не смеешься?

– Нет-нет! Что ты?

– Глупо ужасно. Мне почудилось, что умру прямо на тебе, если… Ну, ты понимаешь!

– Если мы по-настоящему будем вместе?

– Да-да! Ты все понимаешь, даже то, чего я не говорю. Почему ты все понимаешь? Ты ведь женщина.

Мне хотелось ответить, что тут большого ума не надо, но успела догадаться: он имеет в виду не только этот разговор.

– Я приеду к тебе. Только ради твоих братьев-алкоголиков я не стал бы выставлять напоказ свою беспомощность… Но к тебе я приеду. Может, завтра. Или через денек. Будешь ждать?

«Мой простодушный мучитель, – думала я, с прорвавшейся жадностью целуя его мягкие губы. – Ты же знаешь, что я никогда не перестану ждать тебя!»

Мы вышли из дома вместе, но у меня было такое чувство, будто я ухожу от него. Что мы расстаемся, так и не соединившись. Что я опять возвращаюсь во вчера, где Илья – только голос на кассете и лицо на экране телевизора, которое мелькает реже и реже. Это состояние – «Я. Ухожу. От него» – можно передать лишь словами: смерть покажется избавлением. Но это способен понять лишь тот, кто сам переживал такое. Или может просто поверить мне…

Когда мы прошли через двор мимо мусорных баков, я представила: если бы жила с Ильей, могла бы выбегать к ним с тем самым ведерком, откуда стащила пустую бутылку. А в этом магазине со смешным и значительным названием «Сытый желудок» я покупала бы молоко и булочки к чаю. Он любит булочки?

– Ты любишь булочки?

От изумления Илья приподнял широкие брови, обозначив морщины на лбу:

– Что-что? Булочки?

– Я куплю к твоему приезду. В деревне по соседству роскошная пекарня!

Он вдруг приобнял меня и ласково пободал, будто мы давно были близкими людьми:

– Прямо-таки роскошная?

– Там даже печатные пряники делают! Медовые и ржаные с повидлом. Каких тебе купить?

– Ася… – начал он напрягшимся голосом.

– Да я все понимаю! Ты же сам говорил… И еще говорил, что глупо объяснять очевидное. Мне не надо объяснять, что ты женат. Но пряник-то я могу тебе купить!

Илья уцепился за последнее слово, чтобы сменить тему:

– Слушай, а на что ты его купишь? Ты же говорила, что у тебя денег нет.

– С собой нет. Я недавно спроектировала загородный дом одному… Как бы лучше назвать?

– Бизнесмену, – насмешливо подсказал Илья.

Мы уже прошли стоянку, где уныло ожидали пассажиров несколько одинаковых машин с зелеными огоньками, а он до сих пор не взял такси. А я и не торопилась. До последней электрички у меня оставалось еще больше трех часов.

– Он поселился рядом с нами, и ему понравилось, как я там все придумала. Он меня и нанял. Только он строил из настоящего дерева, не то что наши засыпухи. Так вот, наполовину он уже расплатился.

– Второй половины не дождешься, это точно, – вздохнул Илья. – Они всегда так делают, я по своему брату знаю.

– Ну и пусть подавится! – ляпнула я сгоряча, а потом вспомнила, как Илья говорил о девушках, которые ругаются и сплевывают под ноги.

Но в этот раз он только рассмеялся и опять пободал меня. Лоб у него был высоким и в обрамлении темно-каштановых волос казался «вельможным». «Каких он кровей?» – с любопытством подумала я, но спрашивать не стала, избегая тем, которые могли не доставить Илье удовольствия.

Действуя наверняка, я спросила:

– Я слышала, о тебе есть книга?

Он с удовольствием подтвердил:

– Олежка написал. Тот, у которого ты ночевала. Он же музыкальный журналист. Он, кстати, не приставал к тебе?

Я заверила, что Олег ко мне и пальцем не прикасался, и он успокоился:

– Прекрасно. Одной проблемой меньше.

Меня тянуло узнать, какие у него еще проблемы, кроме непослушания пальцев, но Илья мог счесть меня бесцеремонной. Я и сама избегала людей, которые, едва подержавшись за руку, начинают лезть в твои дела.

Так мы шли и болтали, словно старые приятели. Я уже догадалась: Илья решил добираться до станции пешком, и ничего не имела против, хотя каждый шаг отдавался во мне такой болью – сердце заходилось. Но боль лучше бесчувствия. Я боялась, что стоит Илье повернуть к своему дому, как все во мне омертвеет.

Уже совсем стемнело, а фонари всегда включаются позднее, чем нужно. Говорят, в них вмонтированы датчики и фонари зажигаются сами в зависимости от освещенности улицы. Но мне всегда казалось, что где-то над городом сидит маленький зловредный старикашка и наслаждается, наблюдая, как прохожие спотыкаются на неразличимых тротуарах и попадают в лужи. Наверное, он хихикает там, в своем тайном убежище.

– Слушай, что со мной? – неожиданно произнес Илья потерянным голосом. – Ведь толком же и не было ничего, а мне кажется, что я брошусь за поездом, когда ты уедешь!

Забыв о благоразумии, я взмолилась:

– Поедем со мной!

– Я не могу… Не сейчас. Что ты? Я не имею права так поступать. Просто уехать… Нет, это немыслимо! Мы двадцать три года были с ней вместе. Целую жизнь! Знаешь, я влюбился в нее, едва увидев. Ты же ее тоже видела… А тогда она вообще была как восточная принцесса. Глаза так и горели… Господи, о чем я говорю! – Он схватился за голову и умоляюще простонал: – Она ведь моя жизнь, понимаешь? Я не представляю, как могу существовать без нее!

– Да что ты, милый мой. – Я гладила его руки, пытаясь успокоить. – Ничего ведь не случилось! Ты не потерял ее. Ты остаешься с ней. Илья выкрикнул, толкнув плечом пожилую женщину и не заметив этого: «Да знаю я, знаю! Все остается как было. Отчего же мне так чертовски плохо?! Что ты со мной сделала?»

– Я люблю тебя.

Его скованное отчаянием тело мгновенно расслабилось, а прозрачные глаза наполнились благодарностью:

– Да. Именно это. Оказывается, так важно знать, что тебя кто-то любит…

– Тебя многие любят. Очень многие.

– Не меня. Пьяного и перепуганного… Мои песни. А ты – меня. Я это почувствовал. И я хотел доставить тебе радость.

– Я это почувствовала.

Его губы снова дрожали от нетерпения, но я понимала, что, если бы мы опять попытались сблизиться, Илья вновь испугался бы. Объяснить этого я не могла, но чутье подсказывало, что все это как-то связано и с его рукой, и с кризисом, от которого Илья еще не отошел. И со мной…

Мы целовались, стоя посреди улицы, как если бы она была пустой. И огромный город был пустым, и весь мир… С каждой секундой Илья все больше становился моим. Я чувствовала, что он уже готов раствориться во мне, даже не входя. Еще чуть-чуть…

Но тут зловредный старикашка включил фонари. Илья отшатнулся, оторвался от меня, и лицо его в искусственном свете опять помертвело.

Глава 6

– Илюша…

– Что, Хаврошечка?

– Вот опять! Ну сейчас ладно, мы одни. А при посторонних не зови меня так.

– Почему? – удивился Илья.

Она поднялась на локте и с виноватым вздохом разгладила одеяло у него на груди. Тонкая полоска лунного света, проникая между шторами, падала поперек кровати и делила их тела пополам. Вика вдруг задумалась: какую из половинок мужа она охотнее оставила бы себе? И решила, что верхнюю. Ей так нравилось его лицо… Виктория и сейчас помнила, как четверть века назад Илья обернулся к ней в троллейбусе, когда она попросила передать на билет, и серо-голубая бездна его глаз, в которую почему-то не страшно было падать, утянула ее.

Еще раз вздохнув – ей и самой было неприятно говорить мужу даже мало-мальски обидные вещи, – Вика вытянула трубочкой губы, как девочка, которая просит отца не сердиться за позднее возвращение.

– Илюша, они же не понимают, почему ты меня так зовешь. Мне ведь не пятнадцать лет. Им может быть смешно…

– Ну и плевать! Какое нам с тобой дело до того, что кому кажется? Смешно… Да ты ведь и есть смешная, ей-богу! Кто виноват, что у тебя такое ягодное имя? У меня язык не поворачивается назвать тебя Викторией.

Она сдвинула брови и зажала в кулаке край его одеяла.

– Илья, ты честный человек?

– Нет, – без промедленья ответил он.

– Ну-ка, говори правду! – потребовала Вика.

– Слушай, как нечестный человек может сказать правду?

– Илюша, я подозреваю, что ты собрался ехать в этот Город надежды.

У него сжалось сердце, но голос Илью не подвел:

– Тебе название не нравится? Действительно претенциозное.

– Да не в названии дело! Но ты ведь сейчас даже платных концертов не даешь, а тут еще какие-то алкоголики… Я думала, ты отдохнуть хочешь.

– Да я уже зверею от этого отдыха, – изо всех сил сдерживая гнев, процедил Илья. – Неужели ты не понимаешь? Я чувствую себя никому не нужным, если долго не выступаю!

Она с усмешкой повторила старую шутку:

– Ты – публичный мужчина.

«Жалкая, – подумал он. – Твердит одно и то же». У него даже в груди защемило от сострадания к жене. За последние полгода Илья успел понять, как это страшно: быть жалким человеком.

Он провел пальцем по ее бархатистой щеке и прошептал:

– Ты становишься все красивее, госпожа моя. В шестьдесят лет начнешь сниматься в рекламе.

– Правда? А эта Ася такая бледная, ужас! Может, она еще пьет? Прямо землистая какая-то…

«Все у нее некстати получается! – Ему даже пришлось мышцы напрячь, чтобы не отдернуть руку. – Вот зачем она это сказала? Зачем приплела Асю?»

По-настоящему разозлиться Илья не мог, потому что, как всегда после близости, находился в состоянии беспомощной расслабленности и был способен только лениво перебрасываться репликами. Все же, убрав руку, он ответил:

– Какое нам дело до цвета ее лица? Ты должна быть снисходительна к некрасивым женщинам.

– А ты считаешь ее некрасивой? – обрадовалась Вика.

Илью перекосило: «Как это по-женски…»

– Я же еще не ослеп от старости… И ничего со мной не случится, если я полчасика поиграю у костра.

Ободренная его словами, Вика подсказала оправдание:

– Ты хочешь поддержать этих несчастных? А возьми меня с собой!

Илья захохотал так громко, что она испуганно зажала ему рот. Высвободившись, он ласково упрекнул:

– Дауненок, ты не меняешься!

– Ну почему я опять дауненок?!

– Подожди! Господи, я ведь так и не сказал тебе самого главного! Я сегодня песню написал, – Илья сам заслушался музыкой этих слов. – Хочешь послушать?

Вика испуганно встрепенулась:

– А который час? До завтра это не может подождать?

– Что? – Он громко сглотнул. – Что ты сказала?

– Да я только…

– Не повторяй, я уже понял.

– Ты что, обиделся? Илюша, но ведь…

Не позволив ей договорить, Илья спросил:

– Какое сегодня число?

– Девятнадцатое. А что?

– Дети скоро вернутся. Опять будем жить в сумасшедшем доме.

– Да тебе ведь это и нравится! Вот когда разбегутся кто куда, останемся доживать, как два сыча…

Он притянул ее и забылся, вобрав знакомый запах волос. Шампуни периодически менялись, но собственный Викин запах пробивался сквозь искусственные оболочки. Илья распознал бы его среди сотни других. Это был запах поля его жизни.

«Она не виновата в том, какая она. – Илья старался быть справедливым. – Я всегда понимал о ней все… И принимал. Раз другой она быть не может, надо любить такую… Вот жуткое слово – надо!»

– Почему-то я никогда не спрашивал тебя об одной вещи. – Он почувствовал, что начал опасаться ее ответа, еще не закончив. – Это странно…

– О какой вещи?

Викина голова удивленно приподнялась, и распущенные на ночь волосы бессильно обвисли. Илья привык видеть жену собранной в живой комочек, и ему опять стало не по себе.

– Может, тебе это покажется глупым, но… В кого ты мечтала превратиться в детстве?

– Что значит превратиться? Кем стать?

«Она не понимает, о чем я, – удрученно признал он. – И ей этого не объяснишь».

– Кем стать – это сводится к выбору профессии. А я говорю совсем о другом…

– А я и не хотела никакой профессии, – с легкостью перебила Вика и вновь откинулась на подушку. – Я мечтала выйти замуж и родить двоих детей.

Пытливо вглядываясь в ее по-женски округлый профиль, Илья уточнил:

– В детстве? Это и была твоя главная мечта?

– А что? Скажешь, плохая мечта?

– Нет, замечательная, ей-богу! И больше ты ничего не хотела?

– Нет. А что?

– Значит, все сбылось?

– Ну да. Я самая счастливая женщина! Ты какой-то чудной сегодня…

Убаюкав жену, Илья неслышно выбрался из-под одеяла и, прихватив халат, на цыпочках вышел из спальни. Не включая свет, он оделся, слегка передергиваясь от холодка, успевшего скользнуть по телу. Нащупал в темноте телефонную трубку и, укрывшись с нею на кухне, набрал номер Олега.

– Эй, привет, ты там занят? – спросил он с опаской.

К его удовольствию, Олег безмятежно ответил: