Юлия Александровна Лавряшина Город надежды

Тебе кажется, что это страх перед неизвестностью, а на самом деле – волнение бессмертной Мировой Души, которая сейчас в тебе, в твоем шаге может получить развитие настолько великое, насколько велика любовь, выношенная тобой. Любовь не вспыхивает в нас божественным огнем и не обрушивается с дьявольской мощью. Мы сами выращиваем ее, заботливо пестуя, и умиляемся новизне и свежести проснувшегося чувства. И, как правило, упускаем момент, когда младенец становится велик настолько, что упирается в сердце, заставляя его остановиться. Тогда человек пугается и просит о помощи, как я у вас, но уже поздно – не предотвратить момент, когда плод разорвет ненужный ему кокон. Ведь душа переросла тело и рвется наружу.

Такую любовь, как моя, нужно или травить в зародыше, или выпускать на волю, жертвуя собственным телом. Не выходите на тропу любви, если хотите сберечь свою жизнь.

Электричка везла меня в Петербург так долго, что я успела прожить несколько жизней. И в каждой мечтала увезти его в Город надежды. Я всем твержу, будто мы сооружаем его для себя, на самом же деле я с первого дня строила его для Ильи. Куда еще можно заманить человека, у которого все есть для счастья? Я должна была потрясти его чем-то, чтобы он хотя бы заметил меня. Тогда я и решила создать небывалый город в волшебном месте, где сбываются мечты, и втайне надеялась, что моя окажется первой…

Колеса громыхали на стыках, и сердце подпрыгивало вместе с ними. Оно сочилось страхом, мне казалось, я качусь к пропасти… Откроется дверь его квартиры, и я рухну в небытие. Ведь невозможно поверить в то, что я на самом деле пожму его руку. Буду разговаривать с ним. Спою ему песню о нем… В воображении я проделывала с ним и не такое, но кто из нас не летал среди звезд?

Руку ему я так и не пожала, ведь моя ладонь от волнения стала такой мокрой и холодной, что Илью передернуло бы от прикосновения. Голос обрел металлическое звучание, а фразы выходили как у скучной канцелярской крысы, которая в жизни не слышала его песен. Даже свой главный козырь – «Я живу в Городе надежды» – выложила таким тоном, что у самой свело скулы. Почему Илья заинтересовался этим – необъяснимо.

Каждую секунду я удивлялась тому, что еще жива и сердце работает ровно, точно существует отдельно от меня. Я же сама находилась в двух реальностях одновременно: в той, которую ночь за ночью выстраивало мое воображение, и в этой – отличавшейся деталями обстановки и одежды, но не моим состоянием, до того близким к обморочному, что приходилось держаться даже несколько вызывающе, лишь бы никто ничего не заметил.

Под «никто» я имею в виду прежде всего его жену, хотя и понимаю, как несправедлива. Эта женщина годами оберегала того, чью руку я готова была целовать, даже если бы он ударил меня по лицу. Его рука была священна уже тем, что рождала звуки, от которых могли бы заплакать и травы, и звери, если бы Господь наделил их умением плакать. Я мысленно говорила о его жене «никто» лишь потому, что ее никогда не было в моих фантазиях, и мне требовалось время, чтобы привыкнуть к ее существованию. Со всех сторон в меня заползали бытовые подробности их жизни, в те минуты казавшиеся ненужными, лишними. Теперь же я смакую каждую, высасывая тепло его пальцев: засушенный морской конек на книжной полке, глиняная мышка с огромными ушами, вишневая от старости роза в пивной бутылке – дань памяти Окуджаве, маленький картонный кораблик («У него есть ребенок?»).

Детей оказалось даже двое. Как в любой безупречной семье – мальчик и девочка. Я видела их только на фотографии, где Илья, сияющий, как тогда на сцене, держал обоих (совсем взрослых!) на коленях. Август они проводили в каком-то молодежном лагере. Я не стала спрашивать ни его названия, ни имен дочери и сына, чтобы Виктория не подумала, будто мне непременно нужно влезть в их жизнь до самого основания.

За ужином мы больше говорили о Городе надежды. Почему-то мне казалось, что любые слова застрянут в той рисовой каше, которую мы ели. Очень вкусной каше. Видимо, Илья чувствовал нечто подобное и никаких вопросов не задавал. Он вообще больше молчал, разглядывая размякшие крупинки так внимательно, словно читал по ним печальный рассказ о китайских сборщиках риса.

Мне показалось, жена его сидела как на иголках. Она то и дело спрашивала меня о чем-то, но ответов не слушала, и я чувствовала себя старой маразматичкой, разговаривающей с тишиной. Ее интересовали вещи, совершенно друг с другом не связанные, и она просто загоняла меня в тупик. Я подумала, что Виктории тоже не помешало бы пожить в нашем Городе надежды.

Это я и предложила, когда с кашей было покончено. Втайне я надеялась, что на ее уговоры Илья поддастся скорее, а мне было все равно, будет Виктория рядом или нет. Целый вечер смотреть на него сквозь пламя костра и слушать его голос – какой праздник жизни! Пусть поблизости порхает яркая бабочка, в сравнении с которой я – блеклый мотылек… Нам хватит одного огня и для жизни, и для смерти.

Но оказалось, предстоит еще больший праздник – Илья вызвался проводить меня до вокзала. Вика не выказала ни малейшего желания посетить наше поселение, а Илья только вяло пробормотал, что ему надо подумать. Я уже решила, будто все кончено и мне только остается вобрать его напоследок всеми порами, пропитаться теплом, запахом и жить этим, сколько Бог даст… Наверное, что-то изменилось в моем лице – Илья словно очнулся и торопливо заверил:

– Слушайте, я еще не сказал «нет»! Вы же понимаете, все не так просто…

Он часто повторяет: «Слушайте…» Это звучит скрытой мольбой: «Слушайте меня! Как мне жить, если вы перестанете меня слушать?!» Я слушала бы его вечность, лишь изредка вставляя какие-нибудь восклицания, чтобы он не забывал о моем присутствии. Так и было, пока мы шли с ним по незнакомому мне Красному Селу. Я пыталась запомнить его слова, но больше слушала голос – негромкий, певучий. Стал он таким со временем или был с самого детства?

Мне все хотелось выведать о нем, узнать имя матери, услышать первые стихи, просмотреть семейные альбомы, которые так раздражают обычных гостей. Я заполнила бы его детскими ликами свое бесплодное нутро и вынашивала бы бесконечно долго, оттягивая трагический момент отторжения от материнского тела. А потом я нянчила бы его, целомудренно касаясь губами только лба и щек. Фантазия может обрести плоть, если ты отдашь ей свою целиком. По-настоящему я ни с кем себя не делила – у меня не могло быть детей. Я принадлежала Илье от макушки до пяток. Только он об этом не знал…

Мы шли против ветра, и у меня все время слезились глаза. Редкие фонари проспекта расплывались желтыми пятнами, в которых лишь смутно угадывались очертания. Малознакомый прекрасный город погружался в ирреальность оттого, что по нему шел человек, никак с реальностью не связанный. Он этого и не подозревал, но был весь – каждым кровеносным сосудом, всеми мышцами – порождением моей фантазии. Разве Илья Романов существовал отдельно от меня? Даже если он ходил, ел, спал и занимался сексом, его не было на самом деле. Только моя любовь могла оживить его, ведь и первый человек был всего лишь куском глины до того, как Бог вдохнул в него любовь.

– Значит, вы просто живете там, и все? Я не совсем понимаю, ей-богу!

Илья застал меня врасплох. Я и забыла о своем Городе надежды. Забыла, что вообще существуют отдельные города. Была неделимая Земля, и мы шли по ней – единственный мужчина и созданная им женщина.

– Вот приезжайте и посмотрите, – предложила я, с трудом собрав разбежавшиеся мысли. – Нет, правда! Можете даже не петь, если не… хотите. Просто побудьте с нами.

Он остановился и посмотрел на меня, забавно подобрав в усмешке подбородок:

– Одного моего присутствия будет достаточно для исцеления страждущих? Слушайте, вы меня ни с кем не путаете? Меня зовут не Иисус.

Я из последних сил попыталась отшутиться:

– Не может быть! Значит, мне дали неправильный адрес…

– Ася, сколько вам лет? – вдруг спросил Илья. – Я знаю, бестактно об этом спрашивать, но мне это просто покоя не дает, ей-богу! Вы вроде и на школьницу не похожи и в то же время только год пишете песни…

– Мне тридцать два, – ответила я без запинки.

Его неловкий вопрос даже обрадовал меня. Любой интерес с его стороны – это уже было больше того, что я могла ожидать.

– Ага, – неопределенно произнес Илья.

– В тридцать два вы уже были знамениты…

Он поправил без малейшего смущения:

– Да что вы! Гораздо раньше. Я думал, вам меньше. Вы такая… худенькая. А слабой не кажетесь, вот что интересно! Жаль, что вы не захотели мне спеть… Я попробовал бы предсказать, когда вам предстоит хлебнуть той же радости.

– Когда рак на горе свистнет…

Это вырвалось само собой, от горечи, привкус которой я ощущала постоянно. Илья внезапно расхохотался, опять напугав меня своим смехом:

– Вот так?

И пронзительно свистнул одними губами. И тут в меня словно бес вселился. Или проснулся от резкого звука, а до той поры пребывал в оцепенении, скованный отчаянием от того, что вокзал надвигался слишком быстро, а я еще так мало узнала об Илье и совсем не насмотрелась.

– Нет, вот так! – выкрикнула я и, сунув в рот пальцы, свистнула, как учил нас отец, когда мы выбирались в лес. Наверное, ему хотелось иметь сыновей.

Зайдясь восторженным хохотом, Илья звонко хлопнул по ноге, потом издал долгую заливистую трель. И тотчас за углом отголоском возник вой милицейской сирены.

– Атас! – завопил Илья, совсем как мы в детстве, и, схватив меня за руку, бросился во двор.

Мы мчались в темноту, громко шлепая по лужам. Отзвук затихшего свиста еще звучал у меня в ушах, а в мыслях восторженно колотилось: «Его рука! Его пальцы! Его ладонь! Запомни их… Он сам взял меня за руку!» Наконец мы рухнули на скамью.

Отдышавшись, Илья повернулся ко мне:

– Ну как, вы еще не передумали везти к вашим алкоголикам пьющего хулигана?

– Не передумала, – ответила я, глядя ему в глаза.

Их невозможно описать с помощью обычных средств вроде слов. Вряд ли станет понятнее, если я скажу, что глаза у Ильи – как песня. Или как роман, который читаешь запоем, сколько бы страниц в нем ни было. Или как перевернутое небо, в которое падаешь и падаешь, хмелея от восторга.

– Зря, – сказал он, не отводя взгляда. – Зачем рисковать?

Я могла бы и на этот раз отшутиться какой-нибудь пошлостью вроде: «Кто не рискует…» Но передо мной были глаза Ильи, такие чистые, словно в его жизни не было ни греховных помыслов, ни тем более поступков. И я не смогла покривить душой перед этой чистотой. Но и сказать полную правду было невозможно.

– Я хочу рискнуть, – вот все, что мне удалось выговорить.

Еще несколько секунд Илья все так же смотрел на меня, потом откинулся на спинку скамьи, заложив руки за голову, и громко простонал:

– О-о-о!

Что таил в себе этот возглас? Сожаление? Разочарование? Мое сердце колотилось, перебивая само себя, а мысли то и дело прерывались долгими паузами. Этот разнобой во мне был так похож на хмельное забытье, что я потеряла счет времени. Сколько я не пила? Сколько мы молчали? «Год», – гулко колотилось у меня в голове, но я никак не могла сообразить, к чему относится это короткое слово, вмещавшее целых триста шестьдесят пять дней.

Почему так скупы слова, содержащие в себе целую эпоху? Год, век, эра… Бесконечность не поддается пониманию обычного человека, которым чеканятся языковые формы. Долгий срок не так подавляет сознание, если его имя проскальзывает в разговоре легким выдохом… Может, мы пробыли на той скамейке столько, что успели смениться четыре сезона. Я готова была сидеть с ним рядом до старости, чтобы однажды обнаружить, что мы оба умерли. И не удивиться этому… Моя любовь с самого начала неприхотлива. Прикасаться к нему – это уже роскошь! Достаточно просто видеть и слышать. Но Илья провел меня по краешку счастья, погрузив мою руку в свою собственную. И, наверное, даже не обратил на это внимания.

– Слушайте, – вдруг очнулся он, – сколько времени? Мы сидим здесь уже целый час, ей-богу!

Час?! Год! Век… Пока я пыталась выудить часы из-под узкого манжета плаща, Илья удивленно произнес:

– Вы не научились колдовать там, в своей лесной чаще? Я будто спал с открытыми глазами… Что за чертовщина? Мне с собственной женой неловко сидеть рядом просто так, не разговаривая. А сейчас я даже не заметил этого.

– Вы же сами сказали: мы одной крови, – глупея от счастья, пробормотала я.

На самом деле это я была его крови. Сумасшедший донор, ты отдал крови столько, что вены ссохлись в левой руке. А ведь она ближе всего к сердцу… Что же будет с твоим сердцем?!

– Поедем со мной! – вырвалось у меня, и я едва не убежала, поняв, что произнесла эти слова вслух.

– Сейчас? – ничуть не удивившись, спросил он.

– Я глупость сказала…

– Это ничего, – продолжил Илья тем же тоном. – Уже столько умного наговорили без вас… Озвереть можно от такого количества умных мыслей! Вы в детстве не выписывали в тетрадку мудрые изречения?

Я призналась, что выписывала. Он расплылся в улыбке, как естествоиспытатель, довольный проведенным опытом. Потом поинтересовался, облегчило ли это мою жизнь.

– Вы ничего не знаете о моей жизни, – сказала я в надежде, что он примется расспрашивать.

Но Илья только заметил:

– Да и вы о моей не больше. Хоть я, по-вашему, и «живая легенда». Люди знают об известных мира сего лишь то, что те сами пожелают открыть. Если бы я не захотел… сам не пойму зачем… показать вам, что творится с моей рукой, вы никогда и не узнали бы, отчего у Ильи Романова случился творческий кризис.

– Спасибо, – сказала я, не представляя, что к этому добавить.

Он насмешливо отозвался:

– Вам спасибо! Вы вообще-то кто? Не врач? Ну, не нарколог, это мы уже выяснили… А вообще? Нет?

– У меня родители – врачи.

– А-а-а, – обрадовался Илья. – Теперь понятно. Значит, это наследственное.

– Что именно? – не поняла я.

Его рука обрисовала в воздухе овал:

– Печать милосердия на лице… Так, а вы-то чем занимаетесь?

Пришлось сознаваться:

– Я – строитель. Точнее, архитектор.

– Так вот почему вы строите этот Город надежды!

– Не поэтому… (Для тебя! Только для тебя!) Но да, я его спроектировала. Другой работы у меня к тому времени уже не было…

Илья только промычал что-то, и я догадалась: последних слов он не услышал. Поняв, что я заметила это, он виновато растянул губы и покаянно произнес:

– Отвратительно признаваться именно вам, но я сдохну сейчас, если не выпью. Вы не получите. Просто посидите со мной?

– Ладно.

Что я еще могла сказать? Он обрадовался и почти бегом направился к ларьку, коробка которого уныло светилась между домами. Едва поспевая за ним, я предупредила:

– Там вы не купите ничего хорошего!

Илья буркнул на ходу:

– Кто бы говорил! Вы-то должны понимать, что сейчас мне уже все равно.

– Это же ничего не исправит…

Он огрызнулся:

– Вот только без нравоучений! Я не глупее вас, уж поверьте.

– Я знаю! Но дело не в уме. Просто я уже прошла через это. И вы меня вытащили.

Он даже повеселел и остановился, не дойдя до ларька пары метров. Улыбнувшись, Илья оглядел меня с ног до головы, и я сразу по-новому почувствовала свое тело. Оно было нескладным и тощим, а лицо слишком бледным. Его жена в сравнении со мной казалась экзотическим цветком.

– Слушайте, вы что, решили теперь вытащить меня? Дудки! Ничего у вас не выйдет. Меня только Бог и может спасти.

– Каким образом?

Неожиданно Илья рассердился и выкрикнул:

– Вдохновение послав! А как еще? Что может быть сильнее и чище этого? Только оно меня и вытянет.

– Оно не придет, пока вы пьете.

Мне показалось, он готов ударить меня. Может, так оно и было, но Илья удержал себя в руках. Не произнеся больше ни слова, он подошел к ларьку и наклонился к окошечку. Я отвернулась, чтобы не видеть, как он сует голову в петлю. Мне было стыдно за саму себя… Я так нянчила и пестовала свою великую любовь к этому человеку, а когда понадобилось просто помочь ему, то оказалась беспомощна. Его жажда подмяла и расплющила меня вместе со всеми моими невероятными чувствами. Илье смешно было даже слушать меня. «Кто бы говорил!» – воскликнул он и был прав. И вместе с тем не прав до самого основания, ведь только я и могла говорить об этом.

Нет, я не валялась в свое время в канавах и не попадала в вытрезвитель. Я пила в одиночку, сидя в маленькой комнате общежития, куда переселил меня бывший муж. Раньше она принадлежала женщине, на которой он женился, потому что она могла родить ему ребенка, а я нет. Они переселились в нашу квартиру, а мне доплатили за те метры, которых я лишилась. Я пропила все эти деньги. С работы меня уволили, а родителям я ничего не говорила. Мне уже было тридцать – не самый подходящий возраст, чтобы бегать за помощью к маме с папой. Да и чем они могли мне помочь? Устроить на лечение в наркологический центр? Это я могла бы сделать и сама, если бы захотела. Но я не хотела…

– Это вам, – раздался сзади голос Ильи.

Я обернулась и едва не расплакалась: он купил мне подарок. Он – мне. Даже мое изощренное воображение не поднималось до таких высот. А Илья смотрел на меня и улыбался: светло, как ангел, и порочно, как его падший собрат. Коробочка «Рафаэлло» белела в его руках волшебной рождественской шкатулкой, спаянной из ледяных ажурных пластинок. Я приняла бы ее, даже зная, что внутри маленьких кокосовых снежков – ядовитые ядра.

Я понимала, что должна сказать «спасибо», хоть и догадывалась – с его стороны это просто отвлекающий маневр. Но чувствовала: сейчас из моего горла может вырваться лишь сипение или бульканье. И потому только молча кивнула, взяв коробку.

Мы вернулись на ту же скамью, и я убедилась, что Илья еще не совсем потерян для трезвой жизни, ведь он купил пластиковый стаканчик. Были дни, когда я припадала прямо к горлышку бутылки. Осторожно сжав стакан двумя пальцами, он приподнял его и заупокойным голосом произнес:

– Отче Бах, иже еси в винной смеси. Да изопьется вино твое, да приидет царствие твое; да будет недоля твоя, яко же в зерни, и в кабаце. Вино наше насущное даждь нам днесь и остави нам кубки наши, яко и мы оставляем бражникам нашим…

– Во шкалики шкаликов. Опрокинь, – закончила я «Всепьянейшую литургию».

– А, знаете вагантов! – обрадовался Илья. – Ей-богу, с вами приятно иметь дело.

Выпив, он издал довольный стон и доверчиво поделился:

– Сейчас полечу… Вы уже видите? Нет, вряд ли…

– А что видите вы?

– Мальчишку. Он спит на кровати с металлической сеткой «валетом» со старшим братом. Им приходится спать вместе, потому что комната всего одна, а другую кровать занимают родители. Нет, мальчишка не спит! Он, как всегда, мечтает перед сном… Слушайте, почему я вам об этом рассказываю?

– О чем он мечтает?

Илья задумчиво посмотрел в пустой стакан, потом на меня, и я почувствовала, как он колеблется. И все же ответил:

– Стать птицей. Такой необыкновенной и красивой, чтобы все любили ее.

– Вас все любят.

– Да что вы! – печально откликнулся он. – Остановите на улице десяток прохожих, и девять из них не скажут вам, кто такой Илья Романов. Моя слава очень избирательна… Это огорчает мою жену. А меня радует, ей-богу! Я горжусь, что меня любят только умные люди. Вроде вас.

Я решилась опять повернуть его лицом к детству:

– Так что стало с той птицей?

– Она полетела, – уверенно ответил Илья. – Когда я засыпал, то видел землю с высоты. Мне хотелось облететь все страны и заглянуть во все окна. Вот это у меня не вышло! – Он без сожаления рассмеялся. – Но главное, что я взлетел. Брат мне помог.

– Чем? – быстро спросила я, надеясь услышать подсказку.

– Он придал мне уверенности в себе. Это было единственным, чего мне не хватало. Он заставил меня поверить, что я смогу взлететь… В нашей комнатке я чувствовал себя как в клетке. Меня, конечно, не мучило постоянно, как бы оттуда вырваться, – я был нормальным мальчишкой… Нет! – вскричал он, отодвинувшись от меня. – Зачем я вас-то в это посвящаю?!

В ответ я сказала:

– А я хотела стать конем.

Илья поперхнулся водкой:

– Кем?!

– Конем. Наверное, потому что была тихой домашней девочкой. Я представляла, как скачу по огромному полю, и оно, поросшее ковылем, все колышется. И ветер навстречу. И где-то впереди прохладная река. И я свободна…

Он весело подхватил:

– А над конем парит птица невиданной красоты. И земля принадлежит им двоим. А слившись, они превращаются в Пегаса… Бред собачий, ей-богу! Я уже совсем пьяный…

Помотав головой, Илья щелкнул пальцем по коробке:

– Ешьте же, они не отравленные.

– Я съела бы и отравленные, – пробормотала я и поняла, как откровенно это прозвучало.

Переждав, пока я отшуршу фантиком, Илья невозмутимо спросил:

– Потому что я подарил?

Понимая, что попалась, как шестнадцатилетняя девчонка, я чуть заметно кивнула.

Тогда он спросил:

– Любишь меня, да?

Меня бросило в жар, хотя в его голосе не было ни издевки, ни торжества. Направленная на него любовь была естественна для Ильи, как лучи солнца, которые не могут пройти мимо, если оно появилось над горизонтом.

– Да, – произнесла я, не услышав своего голоса.

Сколько слышал он этих односложных признаний, вмещавших сотни ночей, невыносимых до боли в животе, и столько же дней, заполненных одной лишь безнадежностью, которая перетекала из весны в лето, и так до бесконечности? Я строила Город надежды, а сама не верила, что она может обронить в мою ладонь хоть перышко со своего крыла.

– Получается, это тебя вытянуло? – спокойно продолжил Илья, подливая себе водки.

– Да.

– А ты неразговорчива… Мне вот в последнее время тоже все чаще хочется помолчать. Но вокруг люди… Я боюсь показаться высокомерным. Человек ведь может подумать, что я пренебрегаю им, если не хочу разговаривать.

– Можете ничего не говорить, если так вам легче.

Но Илья вскинулся:

– Нет уж, я скажу! Я не желаю, чтоб наутро ты проклинала себя за то, что доверила мне свою тайну. Ты пришла ко мне и сказала все напрямик. Это вызывает во мне только уважение, ей-богу! Я не из тех людей, которые одни и те же душевные проявления в мужчинах называют настойчивостью, а в женщинах – навязчивостью. Половые признаки присущи ведь только телам… Вот когда мужчина допускает дамские ужимки… Такие фити-мити, знаешь? Или когда девушка кроет матом и сплевывает под ноги… Вот это действительно противно! А в чувствах мы все равны. По крайней мере, я так считаю, а тебе ведь мое мнение сейчас важно узнать? Ты умная девочка… Ты избавишь меня от необходимости объяснять очевидное?

Я растерянно спросила:

– Что объяснять?

– Ну… то, что ты влюбилась в свою мечту об идеальном мужчине, а я на самом деле совсем не такой… Это так глупо, ей-богу! Не то, что ты влюбилась, а то, что иногда это приходится объяснять.

– Не надо объяснять, – заверила я. – Только при чем тут идеал? Вы сегодня уже достаточно потрудились, чтобы разрушить все возможные идеалы. Но, даже если вы сейчас свалитесь под скамейку или вас вырвет прямо мне на плащ, это ничего не изменит.

Раздумывая, Илья слегка покачал головой, потом еще выпил и сунул в рот «Рафаэлло». Прожевав, он сказал вполне трезвым голосом:

– Слушай, мы уже пропустили все электрички… Пойдем, я устрою тебя на ночлег. У меня друг живет в двух шагах отсюда, переночуешь у него. Ты его не бойся… Он хоть и журналист, но вполне порядочный человек.

– Вы не любите журналистов?

– Я тех не люблю, кто пытается, унизив другого, показать, какой же он остроумный и эрудированный. А для этого не жаль и героя материала с землей сравнять… Вот от таких я держусь подальше. А Олег совсем другой, ей-богу! Я сразу понял, что интересен ему сам по себе, а не как очередная ступенька к вершине славы… Пойдем-пойдем, он уже не раз меня выручал!

Я мысленно закончила: «Когда ко мне являлись такие же влюбленные дурочки». Мне хотелось узнать, много ли их было, но я не могла спросить об этом без того, чтобы не навести Илью на мысль, что после можно будет так же рассказать кому-нибудь и обо мне.

Больше Илья не брал меня за руку. Да и теперь впору было вести его самого. Он то и дело спотыкался, налетая на нестриженые кусты, и надрывно смеялся.

– Я отвратителен, – неожиданно сказал он и остановился. – Ты правда любишь меня?

– Правда.

Если бы он прикоснулся ко мне хоть пальцем, я разрыдалась бы, но Илья только смотрел на меня, чуть покачиваясь и тяжело моргая.

– Странное у тебя лицо, – заметил он. – В толпе не обратишь внимания, а вот взгляд трудно оторвать. Так ты меня любишь?

– Зачем вы об этом спрашиваете?

Он опять рассмеялся:

– Не знаю! Нет, вру. Знаю, конечно. Мне чертовски приятно это слышать! Ты, наверное, думаешь, что мне каждый день в любви признаются? На самом деле я уже давным-давно этого не слышал, ей-богу! Все мои поклонницы куда-то испарились, когда ко мне привязалась эта болячка… Может, они как-то пронюхали, что я уже конченый человек? Слушай, а ты можешь произнести эти слова вслух, а?