Юлия Александровна Лавряшина Город надежды

– Как ни странно, свободен.

– Слушай, со мной что-то происходит…

– Та девушка, да?

– Не такая уж и девушка… И она ведь даже не особенно красива. И ничего толком не было, ей-богу!

– Да я верю…

Илья требовательно спросил:

– Что же происходит? Я места себе не нахожу. Сколько их уже приходило таких… И все объяснялись в любви.

– А ты всех сплавлял мне…

– Ну не всех!

– И на том спасибо…

Понимая, что выглядит ревнивым идиотом, Илья пробормотал в трубку:

– А она как? Ты совсем не произвел на нее впечатления?

– Я ведь тебе сразу сказал, что мимо. – Олег звучно зевнул. – Ой, извини, это случайно.

– Я заканчиваю. Слушай, а почему ты… Почему она…

Олег издал отрывистый смешок:

– Она прошла проверку. Чем ты недоволен?

– Да ты ведь самый шикарный парень на свете, – искренне отозвался Илья.

Ничуть не растаяв, Олег проворчал:

– Она любит тебя, придурок. И она не подросток. Это не блажь, неужели ты не понял?

– Я тебе не придурок! Все я понял.

– Вот только не злись! Я у тебя тоже кое-что хотел спросить… Помнишь, когда я писал о тебе, там был такой вопрос… Что-то вроде того, как ты воспринимаешь чужой восторг, направленный на тебя?

– Я даже помню, что ответил. Что это не вызывает у меня приступа самолюбования. Так и есть, ей-богу!

Чуть помедлив, Олег добавил:

– И еще ты сказал, что сразу стал воспринимать это как должное. Как заслуженное по праву.

– К чему ты это сейчас?

– Чужую любовь ты тоже воспринимаешь как должное? Ты уже не считаешь это подарком судьбы?

Переложив трубку к другому уху, Илья резко сказал:

– Подарок – это то, что доставляет радость. Думаешь, много радости складировать все эти разбитые сердца? И потом я же не кинозвезда, ко мне не какие-нибудь сопливые чушки лезут, а все сплошь умницы. Я их гейшами к себе взял бы, ей-богу! Для интеллектуальных бесед.

– Пока беседовать с ними мне приходится… С твоей Асей мы до утра проговорили, представляешь?

– Нет. Слушай, я тут сижу как на иголках… Может, это магия какая-нибудь? Приворот или как там это называется?

Его терпеливый друг неожиданно вышел из себя:

– Хватит городить чушь! Если влюбился, так и признайся. Что ты как пацан…

Устыдившись, Илья виновато спросил:

– А ты-то как? У тебя кто-нибудь есть сейчас?

– У меня всегда кто-нибудь есть, ты же знаешь.

– Она сейчас рядом?

– Не беспокойся, она уже спит. И потом, я же не называл тебя по имени, сплетни не пойдут… Что для тебя сделать, Илья?

– Вот и назвал…

– Она уже спит, говорю тебе!

– Слушай, что мне делать, а? – с тоской произнес Илья.

Помолчав, Олег предположил:

– Ты ведь все равно не разведешься?

– Ты в своем уме?! Нет, конечно!

– Тогда пройдет. Что там говорят насчет времени?

– Завтра я поеду к ней.

Олег выдохнул смех:

– Э, нет. До завтра ты еще не излечишься, приятель. Зачем тебе это?

– Ты сам сказал.

– Что? Что я сказал?

– Что я должен признаться себе.

– А, так ты все же влюбился… Но хоть что-то было?

– Мы свистели с ней на весь город и удирали от полиции. Чуть-чуть пофантазировали вместе. А потом я напился и отвел ее к тебе.

– Это я уже видел.

– Она сварила мне суп. Я целовал ее. А она захотела купить мне булочек.

– Не густо. Это может и пройти.

– Что делать-то, черт побери?!

– Попробуй выждать. Не езди к ней завтра. Тяни, как алкоголик: один день, еще один.

Илья улыбнулся:

– Этот прием я уже знаю… Она рассказала тебе о своей общине? Я понял, что их всех там удерживает. Возможность уйти в любой момент. Ведь на самом деле мы все страдаем клаустрофобией. В той или иной степени… Если бы этих ребят заставляли жить вместе, они наверняка уже разбежались бы и запили снова. Главное, что цементирует отношения, – это ощущение, что тебя никто к ним не принуждает. Ты сам этого хочешь. Бедную свободу уже столько раз прокляли в нашей стране, а ведь, как ни крути, без нее все мы – только рабы друг друга.

Олег решился перебить:

– С чего это ты вдруг заговорил о свободе? Тебя ведь устраивает твоя жизнь?

– Я полгода ничего не писал. А сегодня случилось.

После короткой паузы Илья услышал:

– Так вот в чем дело. Я так и думал, что просто любовь тебя так не зацепила бы.

– Это связано. Не разорвешь.

– Я понимаю. Так что ты решил?

– Я поеду к ней. Только вот Вика со мной просится…

У Олега вырвался удивленный возглас. Потом он предположил:

– А может, это как раз то, что нужно. Будет возможность сравнить и выбрать. Только Вику не обижай.

– Ладно, не учи меня жить, красавчик!

– Я смотрю, тебе полегчало?

– Кажется… Ну что, спокойной ночи?

– Уснешь?

– А что остается? На луну выть не собираюсь. Слушай… Спасибо тебе.

– Да не за что! – небрежно отозвался Олег. – Веди следующую.

– Да пошел ты!

Он отключил трубку и положил ее на стол. От мусорного ведра к раковине промчался маленький таракан, но Илья даже не рванулся за ним. Его внезапно перестало заботить то, что было связано с этим домом.

«А дети? – поймал он себя. – Нет. Дети – нет».

Илья стал думать о них, но поймал себя на том, что делает над собой усилие, притягивает воспоминания, пытаясь прикрыться ими, отгородиться от напугавших его слов о разводе. Он по-прежнему не допускал такого исхода, но то, что ему приходилось отделываться от этой мысли, которая так и лезла на ум, уже казалось предательством.

«Как было хорошо!» – Илья в панике хватался за очередное воспоминание. Дочке года четыре, сын тогда еще не родился, но Илья так торопил это событие, что уже покупал мальчишеские игрушки. Они играли с Катькой в охотника и тигра: вооруженная до зубов девочка привязала его бельевой веревкой к книжному шкафу – тому самому, что до сих пор стоял у него в кабинете. Тигр чудовищно рычал и рвался на волю, его ноздри жадно хватали запах мяса, выползающий из кухни, однако веревки держали его. Охотник уже подкрадывался, чтобы вспороть зверю брюхо, а хищник метался все неистовее. И вдруг увидел, как на краю шкафа показалась безмятежно-голубая голова глобуса. Тигр взвыл, пытаясь уклониться, но было уже поздно. Весь мир восстал против него…

Некоторые эпизоды, выпущенные памятью, корябали сердце. Как тот, который вспомнился, когда Илья тихонько сходил за гитарой и принялся почти беззвучно наигрывать новую песню, благо боль в руке уснула раньше его. Однажды, застав его с инструментом на кухне, сын бросил с усмешкой: «Бать, ты просто фанатеешь от самого себя! Ты же сегодня уже играл эту песню».

Илья тогда здорово обиделся, однако даже не одернул сына, зная: стоит ему повысить на Лешку голос, и перед глазами тотчас возникнет картинка восемнадцатилетней давности. Тогда Илья не звонил домой перед тем, как вернуться, опасаясь, что телефон разбудит полугодовалого малыша. Он открыл дверь своим ключом, бесшумно вошел в комнату и остолбенел: на длинном раскладном столе, застеленном одеялком, сидел совершенно голый ребенок, его сын. В горестной позе – спинка сгорблена, плечики опущены, голова бессильно покачивается – просматривалось что-то стариковски-беспомощное. Заслышав шаги отца, Лешка поднял личико, и мокрые губки плаксиво потянулись книзу. Илья схватил мальчика, даже не сняв куртки, и задохнулся от незнакомой болезненной жалости.

– Я с тобой, я с тобой, – шептал он сыну, а тот даже не плакал, словно несколько минут одиночества иссушили его.

Илья накинулся тогда на жену, а та неубедительно оправдывалась: выскочила только на секунду, что-то зашипело на плите…

– Ты бросила его! – кричал Илья и ненавидел Вику, как никогда больше, ни до, ни после.

Острые и, казалось бы, взаимоисключающие чувства, пережитые Ильей в тот день, сплелись в клубок такой прочности, что время его не ослабило. И стоило рассердиться на сына, как горький комок немедленно разбухал в горле: он так одинок, а ты еще и пытаешься обидеть его.

На самом-то деле он старался не обижать никого. Чтобы не раздражаться на родителей, которые легко выводили его из себя, Илья вообще перестал с ними встречаться, предоставив это брату. Даже то, что он переправлял влюбленных в него девушек Олегу Рябову, не было низостью. Ведь Илья наверняка знал: ничего плохого там с ними не случится, только по доброй воле… Это был изобретенный им способ лечения. Практически безболезненный.

Для себя самого Илья такого способа пока не обнаружил. И потому, уже засыпая, удивился, что за весь вечер его ни разу не потянуло выпить. А ведь это было если не лечение, то, по крайней мере, анестезия.

Зато с утра Илья напился обстоятельно и крепко. Не успела Вика затворить за собой входную дверь, а он уже стоял на бортике ванны, извлекая единственный канат, который мог накрепко привязать его к кровати и не отпустить в Город надежды.

– Я буду дома, – сказал он жене и собирался сдержать слово, хотя Вика наверняка не восприняла это как клятву.

Опять устроившись за кухонным столом, Илья наполнил стакан почти до краев. Никакой закуски ему не требовалось, ведь на этот раз он собирался выпить не в удовольствие, а во спасение. И нужно было приговорить всю эту новую бутылку, потому что меньшая доза не свалила бы его с ног.

– За Город надежды, который словно Китеж уйдет на дно этой посудины! – провозгласил Илья, подняв стакан, и радостно улыбнулся.

Самому Илье не особенно нравилась своя улыбка. Он находил ее неестественной, театральной. Виктория утверждала, будто ей он улыбается по-другому: тихо и мило. Илья терпеть не мог слова «мило», но жена настаивала, что в этом случае оно самое подходящее. Однако в такие минуты он себя не видел и знал свое лицо лишь по концертным записям. И оно не только не вызывало у него восторга, но иногда и раздражало. Тогда Илья в недоумении спрашивал себя: «Как можно влюбиться в такую мерзкую рожу?!»

Подтрунивая над ним и называя Илью «публичным мужчиной», Виктория даже не догадывалась, в какой степени ее муж зависит от той самой публики, в которой ей виделась только несчастливая соперница. Илья всегда подчеркивал, что он не кинозвезда, его работа больше обращена внутрь него самого, чем вовне, и все же молчавший телефон действовал на него угнетающе. Когда звонки отвлекали от работы, он раздражался, но, если их не было вовсе, начинал сходить с ума. Ощущение невостребованности подавляло его настолько, что он уже и писать ничего не мог, и музыки не слышал.

С самого детства Илья знал за собой эту почти физическую потребность быть необходимым. Тогда роль публики – обожающей, готовой принять на веру каждое его слово – выполнял Михаил. Те два года, что старший брат служил в армии, Илья провел в непрерывной депрессии. Когда появилась Вика, брат отмел естественные сомнения юного Ильи железной рукой: «Ты не можешь вечно жить со мной. А ей я смогу тебя доверить. Это вполне земная женщина, такая тебе и нужна. Кто-то один в семье должен быть нормальным человеком».

В какой-то момент Илья поймал себя на том, что рассуждает об этом вслух, повторяя слова брата, но его сознание к тому времени уже стало настолько аморфным, что Илья тотчас выронил вожжи, дав себе полную волю.

Много позднее, вспоминая этот день, Илья не мог объяснить себе, каким образом все же добрался до Города надежды. Он был так пьян, что несколько раз заваливался под деревья, но не мог сообразить, в каком из городов это было. Ему запомнилось мутное окно электрички, за которым все слилось в одном мазке хмельного импрессиониста. И смеющееся, почти мальчишеское лицо… И собственный смех… Его давно перестало страшить, что кто-нибудь может узнать в едва живом балагуре Илью Романова. Ведь брат сказал: «Любому скорее придет в голову, что ты похож на Илью Романова».

Иногда ему мерещилось, будто они с Михаилом – подкидыши. По всем законам генетики они не могли родиться у таких людей, какими были их родители. Даже внешне оба сына выглядели выходцами из другого племени – высокие, широкоплечие, густоволосые. Рядом с ними щуплый, плосколицый отец казался пигмеем. Он был так молчалив, что Илья не помнил его голоса. Зато мать обычно пронзительно гнусавила, и хотелось заткнуть уши. Она никогда не говорила о чем-то, всегда – ни о чем. Конечно, им и в голову не приходило учить младшего сына музыке. Мальчишка бренчит что-то на гитаре, доставшейся от покойного соседа, и пускай себе забавляется…

Первые песни Илья показывал только брату. Они прятались за длинным рядом разновеликих гаражей, по крышам которых в другое время носились с гиканьем и громыханьем. Поозиравшись, Илья принимался тихонько напевать, а Михаил слушал затаив дыхание. В нем самом песни не звучали, и потому талант брата казался юному атеисту необъяснимой загадкой природы. Цепенея от восторга, Миша любовно пестовал мысль, что ему суждено беречь этот невиданный росток и помогать ему пробиться к солнцу из той серой плесени, в которой они родились.

Но, вернувшись из армии, Михаил обнаружил брата студентом исторического факультета и, несмотря на то что знал об этом из писем, опять пришел в отчаяние. Не выбирая выражений, он орал:

– На хрена тебе сдалась эта история?! Тебе же на эстраду надо! Не мог хотя бы в институт культуры поступить?

Илья же был так рад возвращению брата, что даже бранные слова ласкали ему слух. Блаженно улыбаясь, он отнекивался:

– Ну не мог, не мог! Слушай, Мишка, что-то мне надо узнать из прошлого, понимаешь? Нет? Я и сам не знаю что…

Этого он так и не узнал, ведь после первой сессии брат заставил его перевестись на эстрадное отделение института культуры. Музыкального образования у Ильи не было, и принимать его отказывались. Но Михаил, который к тому времени уже три месяца отработал в шахте и кое-что скопил, умело дал взятку и пристроил своего «мальца» на палубе корабля, отправляющегося в край заветной мечты.

Примечания