Юлия Архангельская Платон

Песнь четвертая. Последний ужин

В доме, насквозь пропитанном сандалом, жарко пахло жареной уткой и сочными апельсинами. Сын разжег камин и накрывал на стол.

— Здравствуй, отец мой, — произнес Пашка и поднял руки над головой.

— Здравствуй, сын мой, — ответил я, вешая пиджак в шкаф. — Дурацкое приветствие, не находишь?

— Норм. В нашем мире положено кого-то в открытую боготворить, я выбрал тебя. Ты мой бог, — подмигнул он.

— Прекрати издеваться. Что греешь? — спросил я.

— Утку по-пекински. В честь юбилея куплена и будет разделана на пятьдесят символических утей. Рис от шефа, нарезка, закусь всякая. Поляна благоухает. Смывай микробов и велкам.

Я сел, как обычно, во главе обеденного стола, Пашка — рядом. Богатая трапеза занимала лишь четверть нашей деревянной махины, что некогда вмещала толпу из двадцати гостей. В памяти воскресли образы давних друзей и жены, сидящей напротив, на расстоянии трех бросков солонки юзом, бурные посиделки до утра и ее развеселые корпоративные девичники, на которых я выполнял роль официанта и таксиста. Взяв первую попавшуюся бутылку из четырех, поставленных для разнообразия, сурово спросил:

— Бакарди, в кабинете спер?

— Представь себе, купил. Все три, четвертую выменял на ту, что спер в кабинете, но то был не Бакарди. Не отвлекайся, у меня тост.

Щуплый, с гоголевским каре, тонкими, почти женственными чертами лица, Пашка всегда был ухожен до кончиков ногтей и выглядел безупречно в неизменном черном френче. Ворот белой водолазки напоминал римский воротничок, и сам он в столь стильном, строгом одеянии походил на клирика. Прочистив горло, он встал и выпалил на одном дыхании:

— Отец, Па, предок и тэдэ, поздравляю тебя с днюхой. Тебя, самого сильного, доброго и прикольного представителя человечества, талантливого и небезупречного, как сама природа. Тебя, человека, который однажды не пожалел на меня генетического материала и, надеюсь, об этом не пожалеет. Будь рядом маман, она бы влепила мне подзатыльник за то, что я начал не со здоровья и долголетия и не закончу любовью с прилагающимися земными и неземными благами, положенными всякому по умолчанию. Но я говорю, что думаю, и хочу выпить за то, что ты есть. Просто классный, настоящий, без всяких но, если, и точка, — он чокнулся со мной, осушил стакан и с размаху поставил его на стол.

— Спасибо, красноречивый потомок.

Его слова тронули меня. Выпив, я смотрел на донышко и смаковал на губах легкий привкус праздника. В душе зрел ответный тост, но тут Пашка протянул первый подарок.

— От Ма открытка, держи.

На оборотной стороне видовой открытки побережья Испании размашистым почерком было написано: «С днюхой, старый хрыч! Желаю тебе научиться-таки наслаждаться жизнью, как я. Поверь, аппетит приходит во время еды, и полтос — лучшее время переходить к десертам». В нижнем углу вместо подписи красовался перламутровый отпечаток помады с губ. Вполне в ее духе. Я отложил открытку и задумался.

— Ты расстроен? — Пашка вглядывался в мое лицо.

— С чего бы? — соврал я чистосердечно. — Она не забыла обо мне, обозвала и поцеловала. Разве не повод для радости?

— И ты не ревнуешь ее к «десертам»? — он взялся за утку, положил себе в тарелку любимые крылышки, мне — несколько кусочков грудки и полил их оранжевым соусом.

— Нет. Твоя Ма все же прелесть. Глупо говорить: подрастешь — поймешь, но это так. Иногда, чтобы спасти любовь и брак, надо развестись. Мы вырастили тебя, и каждый пошел своей дорогой, пока не поздно. Она влюблена в жизнь, а к жизни ревновать глупо.

— Никогда не мог ее понять и вряд ли смогу простить, — сказал он, отвинчивая крышку у бутылки с ромом.

— Простить за что? Тебе было семнадцать, — возмутился я.

— Я не о себе. Как ты мог ее отпустить?

— Элементарно. Закрыл глаза и разжал руки, — показал я.

— Па, я серьезно. Она же была с тобой счастлива, — проговорил он, не отрывая взгляд от льющегося в стакан рома.

— Ключевое слово «была». Была счастлива со мной, а потом захотела быть просто счастливой, и имеет на это полное право. Почему ты поднял эту тему сейчас? — спросил я.

— Из-за открытки, глупой открытки, Па. Она могла позвонить. Открытки — это ненормально. Ты и тут найдешь ей оправдание? — напирал он.

— Это обида. Ты влез в мою шкуру и все-таки говоришь о себе. Вылезай, ради бога, она тебе не по размеру. Разве я похож на человека гораздого принести себя в жертву? Похож на того, кто отпускает любимую женщину и тут же сворачивается на полу, чтобы, сопя, состариться в уголочке? — сурово ответил я и сам себе поверил.

— Па… — отпрянул Пашка.

— Не папкай. Когда я говорил, что мы с мамой были вместе, пока растили тебя, это не значит, что мы замуровали себя в доме и не могли разбежаться. Могли. Еще как. Но нам нравилось жить вместе и с тобой. Мы были счастливы, и трудно было определить, где заканчивается один из нас и начинается другой. Это называется семья. Женись, тогда и поговорим, теоретик. Ты вырос, но мы не перестали любить тебя как ребенка. Взрослые тоже перерастают отношения, но не перестают любить, разлетаются по миру, но сохраняют душевное родство. Как-то так, Паш.

— Иллюзорное родство, — подметил он.

— Допустим, — хмыкнул я. — Но я рад, что у нее хватило смелости обрубить концы и отчалить от всего привычного до скуки. Я восхищаюсь ее поступком.

— А как по мне, так она тебя кинула и сбежала. Повода для восторга не нахожу.

Я резко вскочил на ноги.

— Подожди, сейчас вернусь, — поставив разговор на паузу, пошел вглубь дома.

Во всех приличных домах семейные фотографии стоят на каминной полке. Мой дом не был приличным в этом отношении. Каминная полка пустовала. Фотографии хранились где-то наверху, в кабинете или в спальне. Я примерно представлял где. Терпеть не мог придурошных фоторамочек, выставленных напоказ в напоминание о том, как здорово было когда-то. К тому же они притягивают пыль и любопытные взгляды случайных людей, приходящих явно не для знакомства с моей вышколенной биографией. Перепрыгивая через ступеньку, влетел в кабинет, пробежался по книжным шкафам, сунулся в комод, в нижнем ящике среди рукописей отыскал фотоальбом. Выдернул первую попавшуюся фотку Веры, спустился вниз и, показав Пашке фото, спросил:

— Вот твоя мама, посмотри на нее и скажи, заслужила она старость со мной?

Пашка смотрел на нее, будто видел впервые. Пристально, жадно. И вдруг отвернулся, а я не смог. Ее красота завораживала. Пашка унаследовал ее, и, если бы родился девочкой, я бы сдал его в монастырь. Недавно в витрине киоска на обложке журнала я увидел знакомое лицо и прильнул к стеклу. Это была прекрасная Галь Гадот, из-за нее я пропустил свой автобус. Точь-в-точь Вера в молодости. Я помню ее глаза и взгляд — то уверенный, дерзкий, то глубокий, нежный. Им она меня и зацепила, я пошел бы за ней на край света, но она осталась со мной, выбрала меня.

— Неважно, — сказал он и продолжил есть. — Ты не заслуживаешь жизнь без нее.

— Спорный вопрос. Если бы все повторилось, я бы отпустил ее снова, потому что нельзя человека сделать счастливым. Осчастливить на миг можно, а сделать счастливым против воли — нет. Сколько ни старайся, — я убрал фото вместе с открыткой на край стола.

— Вот тут ты ошибаешься, Па. Можно, еще как можно.

Он выпрямил спину, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, поправив пуговицы с гравировкой «ПАН» на рукавах. Я не понял, что она значит, но было не до того.

— И как ты себе это представляешь? — поинтересовался я.

— Я над этим работаю, — ответил Пашка.

— Стоп. Что?! — не сдержался я.

— Да-да, — продолжил он тоном лектора. — Я тебе не говорил, но это не то же самое, что врать. Мы общаемся раз в полгода, а события происходят чуть чаще. Да-да, я заработал на собственный проект. С прошлого мы свалили и лабораторию купили. Миха Гений в ней безвылазно живет, циферки считает, перепроверяет мою догадку. Ошибаться нельзя, мы на себе пробуем — и пока работает. Кажется, мы нашли решение всех человеческих проблем. Тумблер нашли. Названия у проекта нет, не придумали, между собой зовем его «Счастьем». Знаю, ты не любишь спойлеры, одно скажу: ты будешь мною гордиться.

— Святые скептики, где-то я это слышал.

Теперь я принял его позу, скрестил руки и закинул ногу на ногу. Мы сидели напротив, как отражение друг друга.

— В этот раз будет иначе, — гордо заявил Пашка.

— Свежо предание. Ей-богу, почему ты не можешь работать без сверхусилий и сверхценных идей? Ты не похож на романтика. Прости, но я не вижу пользы для людей в твоих проектах вроде «Дудочки для крыс» с музыкой в торговых центрах. Это чистой воды манипуляция, от нее выигрывают только торговые компании и банки, выдающие кредиты, — я сделал ход.

— Не только, и я не подорожник, чтоб быть полезным, — парировал Пашка. — Па, я необих, изучаю поведение людей, моя работа — контролировать, прогнозировать, управлять. И в этом я преуспел. Если бы нырнул в психологию, как хотела Ма, то заблудился в человеке на всю жизнь, потому что сознание — это лабиринт, а подсознание — лабиринт в лабиринте. Даже психиатрия, претендующая на всезнайство, — не наука, а богословие. Там бы я был полезным, с вашей точки зрения? — он сделал акцент на слове там.

— Сомневаюсь, — покачал головой я и плеснул себе рому.

— И правильно делаешь. Меня привлекают только толпа и поведение человека в толпе. Поэтому я пошел в нейромаркетинг и подался в технологи, будь они неладны. Здесь все заточено на механику: мотив — стимул — реакция. Это научная магия. Да, сначала я очаровался силой. Казалось, мы подчинили природу и можем вертеть людьми как захотим, а потом испугался, что заиграюсь и замараю руки кровью. Уговаривал себя, что в любой момент выйду из игры, ведь подобных мне тьма, и не я, так другой возьмет заказ. Потом взял последний, провел в Думу чемпиона, который двух слов связать не мог. Помнишь то чудо тупее паровоза, что веслами махал быстрее всех в стране? — я кивнул. — Очень важное качество в политике, но за него отвалили. Знаешь, я могу заставить весь город прыгать на одной ноге и кидать в проезжающий грузовик деньги. Меня не поймают, никто ничего не докажет. Мы шаманы, иллюзионисты, мы вне закона и работаем на тех, кто сами себе закон. Это круто и гадко, Па, — он сжал губы и умолк, налил до краев и выпил залпом. — Хватит фокусов. Мне скоро двадцать пять, и я до фига понял: и то, что сам себе не принадлежу, и то, что используют меня, и то, что мир — фальшивка. Все врут. Неважно, по какую сторону стоять, лжецов или обманутых, потому что каждый в итоге обманывает до кучи и самого себя. Чуешь, что мне остается? Уйти в утиль или создать последнюю несокрушимую иллюзию. Надеюсь, после люди будут счастливы, а мои коллеги-долбоящеры останутся не у дел. Я тоже, но мне пофиг.

— Мне казалось, тебе нравится твоя работа, ты азартен и любишь побеждать, — сказал я.

— Любил, но победа победе рознь, — он опустил голову, и волосы закрыли его лицо. — Пусть я был наймитом и выполнял заказы — чем мне успокоить совесть? Тем, что я вышколенный киллер с М200, а не маньяк из переулка?

— Выходит, все-таки совесть… Любопытно. Людей пожалел? — спросил я.

— Чего их жалеть, им так удобно и выгодно. Это очевидно. Говорю же, я не фрейдист, чтобы искать истоки их инфантилизма. Мы работаем с готовым продуктом, создаем им подложный мир, пичкаем образами, обещаниями, водим на поводке веры и надежды, рисуем завтра, куда они не попадут никогда. Наша цель — формировать стимулы, закреплять навыки, поведенческие реакции, передающиеся по наследству, во благо всеобщей кротости и послушания. Высокая, высокая цель, — сгримасничал он. — Не их я пожалел, себя пожалел, время убитое, способность видеть только видимое, черт бы ее побрал, ну и знания, которые, как меч самурая, в хозяйстве не пригодятся. А на войну я больше не пойду.

— Отвоевался, значит?

— Вроде того. На днях мне вручили губернаторскую грамоту за особый вклад в развитие общества региона. Я поржал над формулировкой, а потом напился и приснился мне странный сон. На холме стояли люди в белом, человек сорок, а я сидел поодаль на изумрудной траве и листал ленту в телефоне. Они явно ждали от меня чего-то, но что — понять не мог. Видел, им скучно, и включил музыку. Она была грустная, и они заплакали. Взрослые, дети, старики утирали слезы. Они не утешали друг друга, а смотрели на меня как на источник печали. Тогда я сменил мелодию на весёлую, и люди бросились в безудержный танец. Они вскидывали руки, трясли лохмами, прыгали, кружились — безумие нарастало, пока наконец они не выбились из сил, тяжело дыша. Я озадачился и нашел мелодию, что вдохновляет меня во время работы, Uzh Melody. Они прислушались, привели себя в порядок и потом смотрели на меня долго, будто прощались. Взгляд их был ясный, светлый. Не сказав ни слова, они бережно взяли детей на руки и двинулись прочь. В тот момент я осознал: они получили то, за чем пришли. Теперь этот сон преследует меня. Я долго размышлял и понял, зачем они потревожили мой покой, и что я им должен дать. Уверен, сон вещий и сбудется, — добавил Пашка.

— Сны и муки совести, толпа и музыка. Не знаю, но первая ассоциация — это твой проект «Крысылов» для гипермаркетов. Ты пробовал трактовать сон, а не воспринимать буквально? — спросил я.

— Иногда банан — это просто банан, Па. Люди разные, но устроены одинаково. Упрощает задачу и то, что до них никому нет дела. Жалость — это не про меня. Я эгоист, единственный ребёнок и всё такое… Когда понял, что многое могу сделать с ними и для них, то прислушался к своим желаниям. А хочу я выходить на улицу и видеть счастливые лица, а не грустные рожи. Бесит меня фон, и изменить его — моя цель. — Он криво улыбался и дирижировал стаканом, предлагая выпить. — Представь себе, заглянул в сонник… Нет-нет, подожди. Я высоко ценю человеческую наблюдательность. Оказывается, видеть себя в чёрном — к смерти близкого. Белые одежды говорят о божественном вмешательстве в дела мои скромные. И то и другое — дрянь, поэтому буду понимать сон буквально: люди приходили ко мне за счастьем.

— Это попахивает утопией, чем-то из рода фантастики, — я закурил стик, чтобы не вставать к окну.

— Давай так: сначала сделаю, потом расскажу. Если испытания пройдут успешно, я осчастливлю целый город. Разве не здорово? Па, ну серьезно, разве ты не хочешь в одночасье стать счастливым? — спросил Пашка.

Я чуть не подавился.

— Что значит стать? Мне и так хорошо, — ответил я.

— Па, мы вроде теперь начистоту — и снова ложь. Я отдал пьесу, которую ты мне дал почитать, своим экспертам. Они утверждают, что текст написан человеком, находящимся в глубокой депрессии.

— Господи, ну хоть кто-то догадался, уж думал, помру нерассекреченным, — ответил я, выпустив дым в потолок. — Наконец-то можно признаться: я никуда не уезжаю, это отмазка, скоро меня найдут с дыркой во лбу. Маски сброшены. Финита ля комедия.

— Не перебивай меня, — продолжил он. — Тогда я стянул из комода другую рукопись и тоже отнес им, разумеется, не сказав, кто автор. Второе заключение было таким же, но с нелицеприятным дополнением, — он оттянул ворот водолазки вверх, склонил голову набок и вывалил язык. — Я сказал, что знаком с автором, что он человек веселый, жизнерадостный, но они были непреклонны. И знаешь, я им верю.

— Все это интересно, Паш, и твои эксперты — молодцы, хорошо соображают. Только, видишь ли, в чем дело, со мной у них вышла промашка. Всякий мыслящий человек несет в себе страдание, но оно не имеет ничего общего с депрессией, которую с легкостью диагностируют у каждого второго и жадно лечат, — парировал я.

— Ты хочешь сказать, что люди, работающие крутые корпорации, споткнулись на тебе?

— Уже сказал. Можешь поднимать их и уносить на исходные позиции. Я не противник психоанализа, более того, в чем-то они правы. Но! Между «я устал» и «мне надоело» лежит пропасть. Так вот, я не устал и могу прожить столько же, было бы желание.

— Так ты не пошутил? — озадаченно спросил он.

— Нет. Мы не выбираем, когда рождаться, но у нас есть возможность вовремя уйти. Это трудно, ведь биологически мы зависимы от внутреннего завода и вынуждены ждать, когда он закончится, — Пашка повел бровью. — Когда я говорю «мы», то имею в виду похожих на себя. Остальные, конечно, не ждут. Люди вообще жизнелюбивы, они боятся умирать и просят других без конца проворачивать ключик у себя на спине, чтобы задержаться тут подольше. Я же сделал все задуманное и увидел достаточно, а без желаний и стремлений не вижу смысла коптить небо. Прости, не собирался поднимать эту тему, думал ограничиться запиской, — я вытянул из держателя прогоревший табачный стик и закатил его под тарелку.

Пашка встал и начал ходить по залу, заложив руки за спину и опустив голову. Иногда он останавливался, смотрел перед собой, с силой втягивал воздух, шумно выдыхал и шел дальше. Я смешал коктейль из Мохито, выпил, закусив обветренным икорным бутербродом и смешал новый. Некоторые черты характера Пашки меня раздражали, но его привычку думать я обожал. Он не говорил первое, что придет в голову, не заполнял паузы словесным мусором. Если ему требовалось время подумать, он его брал, и брал столько, сколько нужно. Он остановился, облокотившись на спинку стула.

— Я не вправе влиять на твое решение. Просто скажи: когда? Есть вещи, которые мы делаем из интереса, но есть и те, что совершаем во имя и ради. Мой проект не забава. Я мечтал удивить тебя, но не знал почему. Теперь понял. Ты говоришь, будто увидел все, тогда скажу тебе: ты заблуждаешься. Уверен, когда увидишь мой мир, ты останешься. И маленький спойлер: ты снова будешь не один.

— Любишь ты говорить загадками. Делай что делаешь, и будь что будет. Ты уже удивил разительной переменой в себе — считай, дело сделано. Мне приятно, честное слово. Не торопись. Сам знаю, что такое дедлайн, как он нервирует и сказывается на результате. Не надо «ради» и «во имя», прошу. Утром мои планы изменились. Представь себе, иду покупать шляпу, встречаю странного типа, слово за слово, он делает мне заманчивое предложение, и я соглашаюсь.

Я понимал, что история с Семьтонном — полная шляпа, особенно если пересказывать ее в сжатой форме. Пашка бы меня точно высмеял. В смятении чувств я достал помятый буклет из заднего кармана, помахал им и бросил на стол:

— Тут я собираюсь провести год, самозабвенно релаксируя, потом посмотрим, — мой голос не дрогнул, и, довольный собой, я переключился с напряженного разговора на салат.

Пашка изучал буклет с холодностью криминалиста. Он закинул ногу на ногу, используя верхнюю как перекладину, поставил на нее локти, вытянул руки перед собой, сгорбился и уставился в телефон, набирая в нем текст большими пальцами со скоростью колибри. Мыслитель Родена, версия 2.0. Он что-то искал и параллельно с кем-то переписывался. Его телефон несколько раз пикнул. Читая сообщения, он морщил лоб, хмыкал, нукал и отвечал на сообщения, хитро прищуриваясь. В ожидании вердикта я подошел к окну. Ветер стих, валил снег и таял, не долетая до земли. На дорожке собирались лужи. Отклонившись, я увидел в отражении огонь в камине, потом снова улицу, потом огонь и завесу снега одновременно. Необыкновенное ощущение посетило меня — забавное, что ли. Вдруг заметил свою тень, заслонившую половину окна, отпрянул, отвернулся и присел на подоконник с чувством, что оказался в первом ряду. Пашка прокашлялся.

— Значит, так. Их страница не актуальна. По факту был совковский санаторий. Какое-то время он проработал как спа-курорт, сейчас рекламы нет, но, судя по налогам, у конторы аншлаг. Поразительная честность. Однако мир слухами полнится, и весьма интересными. «Логос групп», «Логос групп»… Идиотское название даже для филиала. Вроде «Смысл компани». Па, ты в курсе, что будешь лабораторной крысой? — спросил он.