Юлия Архангельская Платон

— Рад за вас, может, теперь продадите? Со скидкой, по акции или как у вас принято, — я разгорячился.

— Видите ли, у меня тоже осталось одно желание, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова. — Хотите знать какое?

— Догадываюсь, — ответил я.

— Ну, поразите меня, — он отклонился назад, заранее торжествуя.

— Вы сказали, что отказываетесь умирать. Полагаю, планируете жить вечно, — ответил я и потянулся за кошельком.

— Тепло, но ближе к холодно. Когда встречаются два человека с двумя последними желаниями, одно из которых — шляпа, это сближает, — просиял он. — У вас две попытки.

— Э, нет… Я сюда не в игры пришел играть, — оборвал его я.

— И что мешает уйти? — он замолчал, будто обдумывал ответ на свой вопрос, огляделся, остановил взгляд на мне и продолжил с упреком: — Все дело в шляпе, только в ней. Что ж, так и быть, берите и проходите к зеркалу.

Продавец указал на темную нишу. В ней пряталось зеркало в раме, по форме напоминавшей дверной косяк, поэтому я принял его за дверь, когда вошел. Сработали датчики. Вспыхнул свет: сверху, снизу, с боков, отовсюду. Кто-то разбирался в его игре и сделал так, чтобы в отражении покупатель видел только себя. Я наслаждался иллюзией и разглядывал отражение с головы до ног. Моя тощая длинная фигура в грифельно-серых джинсах, пиджаке поверх черной футболки с пылающим черепом и надписью: «Без паники» будто парила в воздухе. «Если бог существует, сегодня я предстану перед ним в таком виде, он скажет мне: „Привет“, — а я… Я воспользуюсь шляпой», — подумал я.

Репетируя невозможное, слегка поклонился и приподнял шляпу, проверив, годится ли она для джентльменского приветствия. Годилась. На голове сидела как родная. На ощупь была мягкая, приятная. Не так я ее представлял. Мне казалось, это нечто среднее между кепкой и цилиндром, жесткое, упругое, удобное, как картонная коробка. Я был доволен и сожалел, что не купил ее раньше. Подумаешь, вещь — пустяк… Может ли вещь что-то изменить в жизни? Выходит, может, когда перестаешь ее хотеть. Последнее желание сбылось.

— Отлично. Беру. Сколько с меня? — я запустил руку во внутренний карман.

— Она стоит того, чтобы выпить кофе и поговорить. Цена окончательная. Можете не снимать. Черный или с молоком? — спросил продавец.

— Дороговато, не находите?

— Продать я ее не могу, но могу выменять. Полчаса — и она ваша, — объяснил он свое решение.

— Грабеж среди бела дня, — ответил я, сдавая позиции и в очередной раз отпуская кошелек.

— Сейчас утро, — напомнил он и постучал по запястью.

— Тогда черный, — я понимал, что чудак от меня не отстанет, а шляпа мне нужна. Другую не хотел, а эту прям до смерти.

Если люди предлагают поговорить, подразумевается, что вы будете слушать. Никогда не знаешь, каким будет последний день, даже если он запланирован. Что-то обязательно пойдет не так. Хотел купить подарок, приготовить ужин, отпраздновать, лечь и отъехать. А вместо этого потрачу час — надеюсь, что не больше, — на разговор о том, как хорошо жить вечно, не старясь, не умирая в самый неподходящий момент, и вообще. Мне заранее стало скучно.

Продавец был довольно прытким для своих габаритов, подпадающих под описание: что положи, что поставь. Костюм-тройка сидел на нем впритык, черные волосы были зачесаны назад с щедрой порцией геля и забраны в длинный хвост до лопаток. Все пальцы, кроме больших, украшали кольца, а на безымянном правой руки выделялась печатка. Он одновременно походил и на мафиози, и на интеллигентного байкера. Однако вполне вписывался в колоритную атмосферу магазина с полумраком, отчетливым запахом коньяка и дорогого табака. Не успел подумать о том, что здешний антураж — тоже фишка маркетологов, продающих образ под видом вещей, как в моих руках оказался бумажный стакан эспрессо. Продавец подчеркнуто вежливо попросил не ставить его на очень редкий, очень старый и очень-очень дорогой ему столик, древность которого бросалась в глаза, а редкость вышибала слезу. Ноги столика были чуть стройней, чем у бульдога, страдавшего артритом, а на столешнице из янтаря с трудом умещались шкатулка для сигар и колода карт. Хрупкое кресло по соседству продавец пощадил. Он убавил высоту стула-самоката, перебирая ногами добрался до меня, припарковался напротив и стал пить, оттопырив мизинчик. Возникла пауза, которую я намеренно игнорировал. Он покосился на свои остроносые ботинки и начал сравнительный анализ длины шнурков, потом как бы между прочим спросил:

— А причина ухода у вас не трагическая? Несчастная любовь, приговор врачей…

— Нет, — ответил я.

— И все близкие живы и здоровы? — продолжил он, не отводя взгляд от ботинок.

— Да, — ответил я.

— Может, бедствуете или проигрались?

Он поднял ногу, затянул шнурок, свел носки ботинок вместе и стал наклонять голову вбок в поисках нужного ракурса, и когда его тело и стул готовы были последовать за головой, он вернулся в исходное положение и услышал ответ:

— Нет.

— Значит, весомых причин нет. Ладушки.

— Вы считаете, что иных причин быть не может? — спросил я.

— Дайте-ка подумать, — он вытянул руку со стаканчиком перед собой и обвел им меня, прищурив оба глаза. — Вы разочарованы. Я угадал?

— Я никогда не был очарован, поэтому — нет. Мне надоело, — быстро ответил я.

— Не рановато ли? — удивился он. — В наши годы кризис среднего возраста не редкость, с ним справляются и идут дальше. Вы не первый и не последний. Сходите к мозгоправу и будете как новенький, — назидательным тоном произнес он.

— Я проскочил станцию среднего возраста и следую к конечной. Новеньким мне не стать, — я поднял стакан в тосте.

— А сколько вам? — отпрянул он.

— Пятьдесят. Сегодня праздную.

— Святой Оскар Вай… — восторженно воскликнул он, разводя руки, но я не дал ему закончить.

— Ляпнете про Дориана Грея — и я вылью кофе на ваш неприкосновенный столик, — я угрожающе занес стакан над раритетом.

— Понял, понял, не дурак. Мысль ушла и не вернется. Кофеек держите над коленками, пожалуйста, мне так спокойнее. Вот спасибушки, так сказать, — он нахмурился. — Честно говоря, вы меня огорчили. Я-то собирался кое о чем попросить, раз уж вам терять нечего, а теперь неудобно. Извините, что развыступался и прикалывался. Думал, мы на одной волне. И вы тоже… рипнуться… Люди вашего поколения по-другому говорят. В общем, сами виноваты. Ну, и я хорош. Но я уже извинился, — выпалил он и уставился в пол.

— «Люди вашего поколения» звучит так же эпично, как «а я в твои годы». При этом беседуют обычно придурок и старый дурак. По крайней мере, таковыми они друг друга считают, — отмахнулся я от его извинений.

— Да ничего я не считаю. Просто вы поставили меня в тупик, так сказать. Честно, не знаю, как такому, как я, говорить с таким, как вы, — признался он и медленно поднял голову, стараясь не смотреть в глаза.

— С каким таким? — спросил я.

— М-да… Человеком почти вдвое старше себя, — ответил он.

— По-вашему, я старый? — меня раздражала эта тема.

— Сейчас я в этом не уверен, — сознался он.

— В таком случае без купюр можно, на «ты» нельзя. Вас устроит?

— Вполне, вполне, — согласился он скорее сам с собой, залпом допил кофе и, извернувшись, опустил стакан на пол.

— Тогда слушаю внимательно. Договор есть договор, — я устроился поудобнее и продолжал пить маленькими глотками, размышляя о том, как он выхлебал этот кипяток.

— Видите ли, я люблю историю, — начал он издалека, глядя поверх меня и потирая колени. — Преподавать муторно. Из года в год одно и то же. Но и она, если заметить, — одно и то же, только однажды — бац! — и кончится. А мне стало интересно, когда это случится. Нет, не так… Мне захотелось это увидеть, но что-то подсказывает, я не доживу. В общем, задумался, как дотянуть, так сказать, и начал бить по всем фронтам: совался подопытным в разные эксперименты, записался на курсы инъекций, сеансы микрополяризации и, главное, — в биопринтинг. Знаете? Нет?

— Простите, не интересовался, — ответил я.

— Понятное дело, вам ни к чему… Через год мне напечатают печень, потом остальное. Все, кроме мозга и кожи, обновят. Но для кожи есть крема, а для мозга — продвинутые ноотропы и микротоки. Я на верном пути. И я не толстый! — встрепенулся он и провел рукой по животу, попутно пересчитав дрожащие от натяжения пуговицы. — Это результат тибетской гимнастики, она увеличивает объем легких и благотворно влияет на организм, так сказать, а побочный эффект — как у пения. Вы видели оперных певцов, они пузатые. Вот и я тоже. Это не жир, а резервуар для воздуха. А еще я, конечно, не курю, слежу за холестерином и пью чайный гриб. Вы пьете чайный гриб?

— Нет.

— Зря. Он продлевает жизнь на три года. Я подсчитал, что умру в двести пятьдесят два года — задолго до конца света. Удручающая перспектива, — помотал головой он.

— А я тут при чем? — спросил я, сдерживая эмоции.

— Вы мой последний шанс, — он подкрепил слова умоляющим жестом.

— Од-на-ко…

Мои руки сами поставили стакан на шкатулку и заняли позицию на подлокотниках для старта. Начало нашего знакомства было интригующим, но продолжение утянуло в сюр. Шляпа резко упала в цене.

— Стойте! Вы же почти труп, ну что вам терять? — в отчаянии выкрикнул он, видя, что я собираюсь дать деру.

— Кто труп?

— Вы!

— Я?

— Да!

— Это уже слишком. Я попусту трачу на вас драгоценное время, — сказал я и протянул ему шляпу.

— Совсем забыл… Вы же торопитесь совершить креатив, — внезапно он сменил тон и отклонился назад, будто у его стула была удобная спинка. Я нахлобучил шляпу обратно на колено.

— Не могу сказать, что вы потрясли меня оригинальностью стремления, — резко ответил я.

— Я просто любопытный, — его губы медленно растянулись в улыбке и исчезли.

— Заметил, — я взял кофе и сделал глоток.

— Тогда заметьте, что я ни разу не спросил, как вы собираетесь это сделать, — он крутился на стуле вправо-влево.

— Пока не спросили.

— И вам это не кажется странным?

— Кажется, — я произнес это слово, откинув голову назад и снова посмотрел на него.

— А мне кажется, вы вернетесь домой и у вас найдется одно маленькое и важное дельце. А завтра еще одно. Я никогда не видел самоубийц с таким благополучным лицом, — добавил он ехидно.

— И сколько самоубийц вы встречали? — парировал я.

Некоторым людям нравится искать ответы на потолке. Вот и он уставился в подвесные конструкции. Губы беззвучно бормотали, пальцы перебирали воображаемые четки. Я ждал. Внезапно его внешняя активность сошла на нет. Будто какая-то шальная мысль зацепила и утянула его в трясину воспоминаний. Я не ожидал такой реакции и снова зачем-то поборол желание уйти. После перепалки пауза тянулась, как товарняк на переезде. Прежде чем заговорить, он выдохнул, сглотнул и улыбнулся одним ртом, отчего мне стало жутко.

— Можно считать, что ни одного.

— Вот и поговорили, — я потряс пустой стаканчик и нервно постукивал им по подлокотнику.

— Вот и поговорили. Да уж…

Сейчас он походил на сгорбившегося над лункой рыбака, который, сцепив руки в замок, то и дело подергивает ими от холода и что-то бормочет в темную воду проплывающим в глубине рыбам.

— В отличие от вас, — он замешкался, — я не способен на убийство.

— Я не убийца.

— А кто, добрый эльф? — хмыкнул продавец. — Вы собираетесь убить себя — вы и есть убийца, — сказал он уверенно, и мне нечего было возразить. — А я — нет, и хоть к миру у меня большие претензии, я буду молчать. Мне бы увидеть, как он разлетится на запчасти, убедиться, что он никогда и никому не причинит вреда, и все. Неужели я много прошу?

Последний вопрос был риторическим, и я не стал отвечать. Чудак медленно восставал из печали и распрямлял плечи. Руки отряхнули друг друга и переплелись на животе.

— Как вас зовут? — спросил я, чтобы ускорить процесс его преображения.

— Семь тонн… Э-э-э, Семен Липатов, простите. А Семьтонн — это ник, в одно слово пишется. А вас?

— Платон.

— Тоже ник?

— Нет, имя.

Он предложил выпить за знакомство. Я открыл рот, чтобы запротестовать, но Семьтонн спрыгнул со стула, побежал за прилавок. Нырнул, вынырнул, нырнул, вынырнул. Чем-то дзинькал, стучал, брякал. Обратно он бежал смешно, на цыпочках, осторожно неся на вытянутых руках два квадратных стакана.

— Виски со льдом, — прокомментировал он. — А до краев, чтобы сто раз не бегать. В качестве не сомневайтесь, я гурман, так сказать. Ну, за встречу! — он чокнулся с медлительностью космического челнока, совершающего стыковку, сделал большой глоток, наклонившись к руке, и только потом оседлал свой самокат. — Небольшой тайм-аут — и продолжим. Я отдышусь.

— Не вопрос, — поддержал я.

Виски и правда был хорош, и, хотя я не привык пить по утрам, сегодня можно было плюнуть на правила и позволить себе расслабиться. Жизнь решила посмеяться надо мной напоследок, высказать все, что думает, голосом случайного человека. Что ж, другой возможности у нее не будет, ей тоже сегодня умирать, а умирающих принято слушать не перебивая.

Песнь третья. Людочка

Не знаю, сколько пробыл у Семьтонна, полчаса или около того, но за это время нас никто не потревожил. Я поглядывал на дверь, как на раздражающий источник света и шума: то детский паровозик с песнями проедет, то зазывала выкрикнет тираду про лапшу удон по акции, то плач ребенка возвестит о том, что дракон не умеет позировать для семейного фото. Внезапно в проходе появилась угловатая фигура. Ее не удавалось рассмотреть против света. Определенно это было огромных размеров пальто, подобранное и подвязанное в нескольких местах, в котором ворочалась пожилая женщина. Левый рукав одежища раструбом доходил до колен и заканчивался прозрачным пакетом, правый прослеживался до локтя. Из этого модерна выглядывала черепашья шея с весьма подвижной головой в шапке на макушке. Я на что-то отвлекся, а спустя минуту нашел ее пританцовывающей у полки. Ее правая рука, по-птичьи поджатая к груди, дергалась у подбородка. Семьтонн заметил мое удивление, потом — ее, утиной походкой ковылявшую к лампе. Она дотянулась подбородком до края прилавка и елозила по нему, осматриваясь. Неожиданно она выбросила вперед руку с пакетом, что-то схватила, зашуршала, спрятала в пакет и покосилась на нас. На ее опухшем и страшном в свете зеленой лампы лице застыло выражение искренней радости. Им можно было бы умиляться, если бы открытый в широкой улыбке рот не обнажал редкие зубы, а из уголка рта на всклоченный меховой ворот не стекала слюна.

— Ай-яй! Вот де, Щемушка, — промямлила она, подергивая головой и крутя перед собой птичьей ручкой, торчащей из подвернутого рукава.

— Уходи скорей, не слюнявь стойку. Сколько раз говорить: вламываться не надо. Мне это не нравится. И воровать плохо. Плохо, Людочка, очень плохо. Я сам дам, — отчитывал ее Семьтонн.

— А что она взяла? — поинтересовался я.

— Шоколадку, — спокойно ответил Семьтонн, выпроваживая незваную гостью. Он что-то шепнул ей на ухо и повел к выходу. Она послушно засеменила, но тут же вырвалась и вперила в меня воспаленные глазки.

— Ай-яй! Бедный, пропадешь! — воскликнула она, оттопырила указательный пальчик на птичьей ручке, попыталась поднять ее и указать наверх, но та завертелась, и пальчик запутался в волосах. Прядь намоталась, ручка потянула ее вниз, и Людочка ойкнула. Кое-как высвободившись, она натянула шапку на лоб и продолжила идти, переминаясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам. — Нишего от него не шкроешь. И тебе беда, и ему беда, да-да, да-да.

— Чего раскаркалась, хорошо же все, — Семьтонн бережно подталкивал ее к выходу. По пути он взял что-то из-под прилавка. — Что на тебя нашло, добрых людей оговариваешь, разве так можно? На, держи еще одну, она с изюмом, как ты любишь. И запомни, заходить ко мне можно, когда я один. Поняла?

— Поняла, и за кого вторая кофета, поняла. Имя шкажи, а то как молиться за него без имени-то? — вцепившись в его рукав, спросила Людочка.

— Платон он, — ответил Семьтонн и снял ее руку с плеча, как мертвого паука.

— Платон, Платон, Платон, — уходила она, бормоча мое имя.

Семьтонн закрыл стеклянную дверь, налил себе выпить и усеялся с видом, который с натяжкой можно было назвать виноватым.

— Подкармливаете сладкоежку? — поинтересовался я.

— Есть такое, — буркнул он, — ее весь центр кормит, она наш талисман — к деньгам приходит.

— А на самом деле? — спросил я. Это уже походило на игру.

Мой вопрос вызвал у него мимолетную улыбку. Так улыбаются те, кому нет смысла скрывать очевидное.

— Ну да, и здесь подстраховался, — он расстегнул ворот рубашки, вытащил серебряную цепочку. Два крестика, звезда Давида, полумесяц со звездой дружно съехали вбок. Он полюбовался ими и убрал за пазуху. — Кольца тоже не простые, они с их молитвами, а печатка, — Семьтонн дыхнул на нее и протер о брюки, — с руной долголетия.

— Серьезно? — оживился я.

— Вполне. Не то чтобы я во все это верил, но в моей ситуации надо использовать любые ресурсы. Да, в чем-то я настойчив и целеустремлен, но не настолько, чтобы утешиться одной надеждой. Вы понимаете, о чем я? Просто боюсь оскорбить вас, согласно нынешним законам.

— Понимаю, — произнес я тоном заговорчщика, — не бойтесь, в собеседники вам досталась абсолютно неоскорбляемая по этой части душа.

— Вера — дело тонкое, — продолжил он, — оно требует самоотдачи, а я человек вспыльчивый, могу и наорать. Подозреваю, богу не нравится, когда на него кричат, поэтому я доверился профессионалу. Людочка — божий человек. Она лопочет с ним на своем языке, а главное — она в него верит и он для нее существует безусловно. Через нее моя просьба скорее будет услышана, чем… ну вы понимаете…

— Через церковь дольше, вы хотите сказать, — уловил я его намек.

— Мне бы не хотелось об этом говорить: зыбко это, чувственно, но представьте, что, наоборот, все реально и материально, а наши чувства и желания предметны, и вам станет ясно, какая там толчея и опт. Церковь — что главпочтамт без обратной связи. И поди угадай, какая из них на него работает, а в том, что Людочка к нему по своей козьей тропке шастает, я уверен. Года три назад с ней разговорились. Она в этом кресле, — он показал на соседнее, — сидела, обо мне плакала, а потом ласково так сказала: «Ничего, Семушка, я буду за тебя в церковь ходить, грехи замаливать. Жизнь вечная всем на небесах обещана, но, может, Он сделает для тебя исключение на земле, раз у тебя обстоятельства», — он замолчал, отхлебнул виски, поморщился и сказал: — Она не такая сумасшедшая, как считают. Мало говорит, но в точку.

— Немного отчаяния, магического мышления — и безнадежный хроник превращается в талисман. Радует одно — это дает больным людям общение и сытость.

— То есть вы не верите? — не унимался Семьтонн.

— Не верю во что? — я закинул ногу на ногу и подпер голову рукой.

— Для начала в бога, — спросил он прямо.

— Допустим.

— И в Людочку не верите? — он подался вперед, в его голосе прозвучали нотки возмущения.

— Семьтонн, я верю, что вы в нее верите и что эта вера поддерживает вас. Для этого мне не обязательно становится адептом, не так ли?

По его реакции я понял, что ответ его устроил. Он расслабился, задумался и вдруг улыбнулся собственной мысли.

— Тем лучше. Если для вас жизнь закончится ничем, то и в самом деле вам нечего терять и вы можете мне помочь с одним делом, — проговорил он нерешительно, почти по слогам.

— Насколько небольшим? Помнится, я посвятил вас в свои планы на сегодня, — заметил я.

— С ними придется повременить, — сказал он более твердо, но, заметив мое недоумение, протестующе замахал руками, расплескивая остатки виски по полу и тораторя. — Прошу, дослушайте до конца, и вы поймете, как это важно. Я суюсь везде со своей идеей фикс, и в этом смысле я на грани помешательства, потому что стеснен во всем, и во времени в первую очередь. Но это моя жизнь, и я имею право. Имею право хотеть жить, сколько мне вздумается, как и вы — умереть хоть здесь и сейчас. На днях мне предложили действительно стоящую вещь… Что не так? Да не смотрите вы на меня как на дурака!

— Семьтонн, считай я вас дураком, был бы уже дома. Вы завладели моим вниманием, к тому же я ценю прямолинейность, — я попытался умоститься поудобнее, привычным движением размял шею и вытянул ноги. — Продолжайте.

— Вы уверены? — с сомнением произнес он.

— Да, — четко кивнул я, не скрывая, что заинтригован.

— Мне предложили год лонг-флоатинга — сна в невесомости. Это, так сказать, альтернатива крионике, когда ты здоров и хочешь поставить жизнь на перемотку. Предложение эксклюзивное, я его как бы заслужил. Я же блог веду, — запинаясь, объяснял Семьтонн. — «Спорим, я тебя переживу» называется. Ник — Семьтонн, уверен, вы слышали. В деле долголетия я вроде гуру, —добавил он смутившись.

Он достал буклет из внутреннего кармана пиджака и протянул его мне. Света от шляпных софитов едва хватало, чтобы разобрать шрифт подзаголовков, но иллюстрации говорили сами за себя. Флоатинг — модная процедура расслабления и депривации чувств, ее проводят в теплой соленой воде, имитирующей невесомость. Но год… не многовато ли? Я пролистал буклет и вернул владельцу.

— Ну как? Нравится? — с надеждой спросил Семьтонн.

— Неплохая идея, но дрыхнуть год — кто на это решится?

— Ради молодости и здоровья? Да кто угодно, — он заметил скептическое выражение моего лица. — Кто угодно из тех, так сказать, у кого и то и другое стремится к нулю. Суть экспериментальной процедуры в том, чтобы усыпить организм, запустить его время вспять, клетки начнут омолаживаться, двадцать лет как рукой снимет. Так мне объяснили. Там будет специальное питание, уход и тренировки. В буклете об этом написано, но вы не прочитали, я заметил. Представитель компании, набирающий группу, уверяет, что эту методику они разрабатывают для дальних космических перелетов, чтобы астронавты не старели.

— Простите, но кто будет тащить в космос тонны соленой воды, десятки ванн и простыней, когда невесомость существует там повсеместно? — съязвил я.

— Ну не знаю, может, суть в методике, а не в ваннах, как вы выражаетесь? К тому же я подозреваю, их истинная цель — бессмертие, а не полеты на Плутон, — понизив голос, произнес Семьтонн.

— Так идите и дрейфуйте, кто вам мешает? — спросил я.

— Эксперимент серьезный. Прежде чем предложить методику правительству, надо доказать ее эффективность на практике, так сказать. Это частный исследовательский центр. Они занимаются вопросом долголетия давно и спонсоры у них солидные. По факту тот, кто хочет принять участие в их эксперименте и быстро вернуть молодость, оплачивает только питание. Так мне сказали.

— И сколько они просят? — поинтересовался я.

— Девятьсот девяносто девять тысяч рублей, — робко ответил он.

— Сомнительная сумма, — я не удержался от смеха.

— Чуть дороже, чем пышные похороны, простите за сравнение. А у меня за душой ни гроша.

— С чего вы взяли, что у меня есть гроши? — произнес я с восточно-европейским акцентом.

— Я продаю дорогие шляпы и могу отличить ротозея от покупателя. К тому же я знаю, сколько стоит ваша футболка, — отметил Семьтонн.

— Допустим… Но я не совсем понимаю, чего вы хотите от меня, — сказал я.

— Мне нужно, чтобы вы согласились на эксперимент, — он заерзал на стуле, — я хочу вас использовать, — ответил Семьтонн и впервые за весь разговор посмотрел на меня в упор.

— Я похвалил вас за прямолинейность, а теперь придется упрекнуть за наглость.

— Меня заверили, что если приведу клиента, то через год меня возьмут бесплатно, и там будет наверняка круче или круче и наверняка. Это мой шанс, понимаете? — в его черных глазах разгоралось пламя надежды, он умолял меня, казалось, еще немного — и встанет на колени.