Юлия Архангельская Платон

Жирный крестик в календаре напомнил, что мне исполнилось пятьдесят. Я ждал этот день полжизни, поэтому распланировал до мелочей и точно знал, с кем встречусь, с кем отпраздную и каким будет последний вечер. Еще на грани пробуждения я испытывал смешанные чувства радости и страха. Час пробил. Предвкушение свободы должно было развеять душевные сомнения, но страх нарастал. Яркий, жгучий, животный, первобытный. И вдруг я понял, что боюсь. Боюсь себя. Мое отсроченное решение прозвучало смертным приговором. Впереди зияла пустота. Пустота, в которой не наступит второе, третье ноября и больше не случится ничего. В моем сюжете все обрывалось сегодня. Пятясь в душе от самого себя, я стал думать, что проснулся слишком рано, что стоило насладиться последним сном, поваляться, никуда не торопиться хотя бы сейчас.

За окнами густела ночь, уличный фонарь боролся с туманом, швырял на стены призрачные тени и заливал рабочий стол молочным светом. Я укутался в одеяло, поджал ноги и уткнулся лбом в холодную кожу дивана. На руке завибрировали часы — будильник, установленный на шесть утра, мигала надпись: «Вперед на рудники». Я отключил его, ведь накануне уволился, а сбросить настройку забыл. В полном смятении спускался на кухню, по пути включая свет. В пустом доме каждый шаг сопровождал скрип паркета и ступеней, поэтому я побежал. Щелчок электроподжига, шипение газа, бряцание упавшей ложки, хлопок крышки кофейной банки, глухой стук дверки шкафа — все привычные звуки раздражали. Я распахнул окно, чтобы впустить шум улицы: ветер, топот прохожих, рокот прогреваемых машин. Кофе по привычке пил, присев на подоконник, курил и наблюдал, как соседи из коттеджа напротив уезжают на работу, ругаясь и сто раз проверяя, все ли выключили и заперта ли дверь. Налаявшись, они вышли на дорогу к заведенной машине, заметили меня в окошке и помахали, я помахал им в ответ.

Налив вторую чашку, я открыл ноутбук и стал кропотливо перебирать почту с заурядными поздравлениями от друзей и коллег, ныне обитавших в интернете. Почти машинально я отправлял им в ответ душевное спасибо и лайкал открытки на своих страницах в соцсетях. От монотонной работы сердце и ум пришли в равновесие, я открыл Word и приготовился писать прощальное письмо. Я знал, что раньше срока не вырвусь, и остался бы, найдись у меня незавершенные дела. Ведь я довожу начатое до конца и ухожу, когда никто не смотрит и не тянет ко мне руки. В последнем я мог быть уверен. Год, как жил один и даже кота не завел.

Казалось, все пойдет как по маслу, но не тут-то было. Так и эдак я прикидывал, с чего начать письмо, и не мог сосредоточиться. У меня не осталось ничего второстепенного: ни людей, ни вещей — все лишнее давно было выброшено за борт. Думая об оставшихся, я курил, смотрел на пустой экран и прикидывал, кому адресовать послание.

Допустим, я написал бы его Вере, одной из самых замечательных женщин на свете. Без преувеличения. После свадьбы я понял, что любовь бывает без страданий. Конечно, о ней не напишут в книгах, потому что это нормально, а все нормальное скучно. Но нам скучно не было, пока она не сверилась с собственным календарем, где тоже, видимо, стоял крестик, и не сбежала в Испанию. Написать ей — идея на миллион. Это была бы первая предсмертная записка в истории, накатанная в соавторстве. Представил, как она читает, перечитывает, берет ручку и размашисто пишет: «Ну и дурак!»

Адресовать письмо Пашке у меня не хватало духу. Он человек с устоявшимися взглядами, довольно жесткий, и способен принять мое решение без лишнего драматизма, чего не скажешь о других. Но, конечно, есть одно но… Записки друзьям и женщинам пишутся в свободной форме, легко и непринужденно. Речь в них идет в основном о любви и дружбе, для коих смерть не преграда, а закончить их можно пожеланием встречи в новой жизни, при более веселых обстоятельствах. Письмо сыну — не записка, а монументальный труд всей жизни, или я ни черта в них не смыслю.

Близких друзей у меня не осталось. Последний, Антон, недавно умер от ковида. Он тоже работал в отделе новостей, мы сидели напротив, вместе ходили обедать в кофейню на углу, а по выходным, бывало, он выбирался ко мне на шашлыки. Мы могли бесконечно болтать о чем угодно, кроме работы. Лежали в саду, пили вино, и это было прекрасно. С ним бы я попрощался, но, к несчастью, он меня опередил.

Можно было уйти по-английски, но меня самого раздражает в людях такая привычка. Я считаю ее признаком невоспитанности, ведь нужно уметь говорить до свидания даже тем, к кому не собираешься возвращаться. А я как раз пытался покинуть мир без лишней суеты, просто сказав напоследок: «Всем спасибо, до свидания». Вот оно! Идеальное послание далеко не идеального человека, который мог, но не стал утруждаться.

«Всем спасибо, до свидания».

Впервые в жизни я остался доволен своим перфекционизмом. Однако перед тем, как откланяться, я хотел исполнить свое последнее желание — купить шляпу. Не абы какую, а английскую, созданную для носки в безветренную погоду и элегантного жеста приветствия. Несмотря на контекст, я по-прежнему считал это хорошей идеей. Поднялся в кабинет, распечатал записку и оставил ее на столе, как новый роман в завершенном виде. Даже если бы ее нашли, вряд ли бы прониклись смыслом и запаниковали. В конце концов, это просто слова на бумаге, пока к ним не прилагается все объясняющее тело в шляпе.

Песнь вторая. Дело в шляпе

Маркет плейсы — штука удобная, но все же я не мог расстаться с привычкой ходить за покупками в торговые центры, как в неомузеи еды и вещей. Яркое, скромное, пестрое, громкое собрано в одном месте и распределено по секторам, как гласит карта при входе. Кто бы ее читал. Потоки людей захлестывают распродажи, пульсируют под фоновую музыку, громкую, но незаметную. Она задает ритм, разгоняет кровь, подстегивает желание купить то и это и унести то и это к себе. Мой сын со своими соплеменниками занимается маркетинговыми технологиями. По его мнению, я и мне подобные, замечающие музыку и то, что не должны замечать, просто занозы, но скоро и нас наука приравняет к общему знаменателю. В кого он такой затейник? Я ощущаю себя двигателем научного прогресса, отлучаясь молоком в магазин и возвращаясь с одной коробкой молока под скрежет его зубовный. Орешки в кармане не в счет.

Пришел к открытию. До музыки. До толп. Витрины зажигались одна за другой, как окна домов. На фуд-корте редким прохожим предлагали завтраки. Включился дохлый фонтан. На перекрестках задвигались громоздкие фигуры драконов. Они как умели завлекали посетителей в кинотеатр на премьеру апокалипсиса со своим участием. Поплутал, нашел наглухо закрытую шляпочную и устроился на лавочке под очередной фантастической фигурой. Дракон угрожающе наклонялся, открывал пасть, из пасти выезжал мигающий смертоносный огонь, а сама атака сопровождалась жутким скрипом суставов и противным: «Э-э-э…» Испепелив все живое, он заваливался назад, чтобы снова напасть с неиссякаемым напором и безразличием в пластмассовых глазах. Дракон убивал бы меня и убивал, если бы не пришел продавец. Пухлый коротышка в шляпе и светлом плаще нараспашку поверх черного костюма-тройки повозился с замком у пола и отработанным пинком отправил наверх трещотку жалюзи, закрывавшую вход. Нашарил выключатель, но витрина не вспыхнула, не обдала жаром, подобно соседним, и надпись: «Дело в шляпе» на белом фоне и вешалка с одинокой шляпой в конце предложения остались пребывать в аскетичной скромности, без иллюминационных излишеств. В самом магазине стало чуть светлее, чем хоть глаз выколи.

«Модные бутики, чего от них ждать», — я дал продавцу время раздеться и зашел.

По обе стороны от входа и вдоль стены слева высились солидные деревянные полки вроде книжных. На них, подсвеченные софитами, выстроились шляпы. Изогнутый прилавок по правую руку напоминал барную стойку, на стеклянной витрине за ним вместо джинов, ликеров и вин красовались шляпы недоступной ценовой категории. В центре бутика, на фоне задрапированной шторами стены, стояли кресла и столик в окружении трех манекенов, облаченных в строгие костюмы. В позах троицы читалось: «Господа, что сидели здесь, на минуту отлучились по важному делу.». И дверь. По диагонали от входа в темной нише я заметил дверь — выше и шире той, в которую вошел.

Стою, глаза разбегаются. Спиной чувствую, продавец смотрит на меня, и это раздражает. Шляп было многовато для определения одной методом тыка или исключения. К тому же они начинали казаться одинаковыми, а еще сверлящий взгляд на спине… Я смирился с тем, что ничего в них не смыслю и повернулся. Продавец разглядывал меня, чему-то улыбаясь.

— Я не знаю, где находится шляпа, что мне нужна, — сказал я и подернул плечом.

— Понимаю. Пока не знаешь где, это может оказаться где угодно, — он отвечал, немного растягивая слова.

— Может, поможете мне ее найти?

— Конечно, помогу. Вспомните, где видели ее в последний раз, — мгновенно отозвался он.

— Вы издеваетесь?

— Нет. А вы?

Это «а вы?» он умудрился проговорить, зевая, и достал пилку для ногтей.

На секунду я представил ситуацию со стороны, чуть не рассмеялся и произнес по слогам:

— Я при-шел ку-пить шля-пу.

— Замечательно. Так бы сразу и сказали. Какую хотите? — затараторил он с улыбкой и напускной заинтересованностью. Пилка отправилась под прилавок, а он застыл с распростертыми объятиями, готовый поймать в них любое желание.

— Вашу.

Определенно, выбор за меня сделало подсознание. Толком не успел сообразить, как слово «вашу» грохнулось на прилавок. У него на голове была новая шляпа — не лучше, не хуже, но намного живее тех, что стояли на полках, как урны в колумбарии, или покоились на головах манекенов. Продавец удивился, снял шляпу, вынул торчащую из-под канта бирку, посмотрел на нее, аккуратно вложил обратно, бережно водрузил шляпу на голову и снова уставился на меня. Несмотря на полноту, внешность его была привлекательной, а черты лица изящными. Первое, на что обратил внимание, — выразительные темные глаза, возможно, карие, но в этом сумраке сказал бы черные. Второе — высокий лоб без залысин и тонкие губы, что смыкаясь и растягиваясь в улыбке, исчезали с лица.

— Она на мне, потому что не продается. Это брак. Ее недочернили. Цвет не смущает? То есть она немного не черная и очень синяя, темно-синяя, так сказать, — доходчиво пояснил он и поднес шляпу к настольной лампе у кассы, чтобы я мог убедиться.

Лампа идеально вписывалась в мрачноватый интерьер. Видавшую виды латунную ножку венчал приплюснутый стеклянный абажур, матово-белый снизу, темно-зеленый сбоку и неопределимого оттенка серого сверху. Рядом с лампой все становилось зеленым, включая синюю шляпу.

— И все-таки она синяя, — не сдавался продавец, утягивая шляпу за собой, — пойдемте к свету, и я докажу. Он резко оттолкнулся от прилавка и поплыл в сторону двери.

«Что за…» — я вытянул шею, чтобы посмотреть, как это у него получается. Тут он оттолкнулся от стеклянной полки и продолжил движение, растеряв волшебство и усердно разгребая руками воздух.

«Чудак на чем-то катается», — дошло до меня. Я встал на цыпочки, продавец передвигался на барном стуле. Обычном барном стуле, только с колесиками, явно изготовленными на задворках Челябинска.

— Не стоит. Я куплю ее без доказательств. К тому же у меня есть синий костюм, — остановил его я, приглаживая полы пиджака.

Он уже добрался до конца прилавка, навалился на него, подпер голову руками, будто приготовился слушать длинную-предлинную историю, и спросил учтиво:

— Вы школьный учитель, да?

— Слава богу, нет. А вы?

— А я да.

Таким тоном отвечают, что сейчас половина десятого. Мне стало интересно, и я спросил:

— А что вы делаете здесь?

— Шляпы продаю.

— Не в том смысле, — сказал я.

— А у этого занятия есть другой смысл? — он расплылся в улыбке.

Я был не готов к общению с людьми. Максимум, который себе представлял, — зашел, купил, вышел. И все! Выкрутился хуже некуда:

— Хотел спросить, а как же дети?

— Ах, дети… — продолжил он мечтательно. — Дети не перестают рождаться, и новые учителя, кстати, тоже. Но кто-то должен продавать шляпы.

— Звучит трагично.

— Я думал, вы скажете — цинично.

— По-моему, трагично.

Одна фраза, одна эмоция, один взгляд — так в природе между людьми происходит процесс мгновенного узнавания. Ты еще не знаешь человека, а уже стоишь перед ним как вкопанный. С ним иногда происходит то же самое. Узнать же мы можем только тех, кого отчасти знаем, — отражение самих себя и родственную душу, что в принципе одно и то же. Самое интересное выпадает на первые минуты, пока вы не начали внутреннюю интеллектуальную игру «Найди десять отличий».

— Ладно, зато честно. В общем, однажды я ясно понял, что хочу продавать шляпы, — сказал продавец. — А вы чего хотите?

— Я бы хотел купить шляпу.

— А если честно? — спросил он шепотом, наклонил голову набок и подставил ухо.

— Рипнуться, — ляпнул я, но тут же смекнул, что всегда успею обратить сказанное в шутку.

— Противное слово. А когда, если не секрет? — спросил он серьезно.

— Сегодня, — ответил я.

— И зачем вам понадобилась шляпа? — искренне удивился он.

— Это мое последнее желание.

— Вы хотите сказать, что на бракованной шляпе, — он крутил ее перед собой, как сломанный компас, — желания закончились?

— Именно так и сказал, — подтвердил я.

— Вы не сумасшедший? — хмыкнул он. — Не то чтобы я сомневался, просто любопытно.

— Кто знает…

— Итак, вы не сумасшедший, — он по очереди загибал пальцы. — По крайней мере, на вид. И одержимы идеей, диаметрально противоположной моей. Вы хотите умереть — я не хочу, наотрез отказываюсь, — загнув пятый, он шлепнул ладонью по прилавку.