СУМРАК . Машинист

— Стой! Куда прешь? — со стены свесился стражник в помятом шлеме. В руках он сжимал тяжелый самострел. — Оружие на землю брось, висельник. И руки покажи.

Я медленно воткнул клевец прикладом в мягкую дорожную пыль. Поднимать руку на городскую стражу было глупостью, которую мой новый мир мог не простить.

— Кузнец я. Из Заречья иду, — голос после схваток сел и звучал хрипло. — Работу искать.

Стражники переглянулись. Смеяться они не стали — вид у меня был такой, будто я вылез из самой преисподней: лицо в копоти, глаза воспаленные, плечи перекачаны так, что казалось, шея сейчас переломится под их весом.

— На кузнеца ты похож, как я на княжну, — фыркнул старший караула, но арбалет опустил. — Руки твои вон какие... Ладони сплошной мозолью взялись, да черные по локоть. Проходи. Только железо свое тут оставишь. В городе вольностей нет, с оружием только дружина ходит.

Я кивнул, вытащил из-за голенища нож Марфы (простой кухонный тесак) и положил его рядом с клевцом. Старик-леший дал мне силу, но законы этого мира требовали смирения перед властью посадника.

Внутри ударило жаром и шумом. Если Заречье было тихим выдохом земли, то Твердец оказался ее бьющимся сердцем. Просторные улицы и улочки были забиты народом: скоморохи били в бубны, торговцы надрывали глотки, зазывая купить соленой рыбы или лаптей, нищие тянули грязные ладони. Запахи смешивались в густую кашу: здесь сладко пахло свежевыпеченным хлебом, а через шаг — копчёностями или рыбой. Удивительно: у нас в нашем мире писали, что раньше на Руси всё в грязи и чуть ли на берёзе не сидели, а тут чисто, люди улыбаются, всё нарядные.

Я шел сквозь толпу, инстинктивно пригибая голову. Люди сами расступались передо мной. Не потому, что видели во мне угрозу — просто моя тень была слишком тяжелой, а воздух вокруг казался плотным и горячим, словно от печки. Мое присутствие давило на уши низкочастотным гулом.

Мне нужна была работа. Деньги закончились еще вчера, осталась лишь горсть соли. Найти постоялый двор без серебра нечего и думать, значит, нужно сразу идти туда, где ценят грубую силу.

**Глава 16. Кузня «Медвежий угол»**

Кузнецкий ряд гудел, как растревоженный улей. Гул сотен молотов сливался в единую симфонию созидания. Искры летели реками, шипя в лужах под ногами. Я шел вдоль фасадов, заглядывая внутрь. Здесь ковали гвозди, подковы, обручи для бочек. Мелкая работа для ремесленников.

Но в самом конце ряда, там, где улица упиралась в овраг, стояла приземистая бревенчатая изба без единого окна. Вместо вывески над дверью висела настоящая медвежья голова с желтыми клыками. Из трубы валил жирный черный дым, пахнущий жженым рогом и углем первой плавки. Удары отсюда доносились другие — редкие, тяжелые, заставляющие землю вибрировать. Так бьет пятидесятикилограммовая «баба».

Я толкнул тяжелую дверь. Внутри царил полумрак, разрезаемый лишь багровым светом горна. Посреди кузни стоял квадратный столб — основание для работы тяжеловеса. У наковальни, которая размерами напоминала скорее жертвенный алтарь, работал гигант. Ростом он был почти с меня, но вдвое шире в плечах. Его спина бугрилась мышцами, когда он заносил молот-голем, который обычный человек и сдвинуть бы с трудом смог.

Он наносил удар по раскаленному брусу металла толщиной с бедро взрослого мужчины. Брус жалобно застонал и пошел трещиной. — Металл жалеешь, Ждан, — раздался скрипучий женский голос откуда-то из угла. — Бей в сердцевину, не гладь!

У верстака сидела старуха. Сухая, сморщенная, с глазами острыми, как шилья. Она перебирала пучки сушеных трав, но взгляд ее неотрывно следил за работой кузнеца.

Гигант-Ждан зарычал что-то неразборчивое и нанес последний, сокрушительный удар. Брус лопнул с оглушительным треском. Кузнец обернулся, вытирая лоб рукавом холщовой куртки. Его лицо было черным от сажи, только зубы блестели белизной. — Кого лешак принес? — пророкотал он, заметив мою фигуру в проеме двери. — Ты чего загораживаешь свет, детина? Или работу ищешь?

— Ее самую, — сказал я и шагнул вперед, прямо в полосу света от горна. — Михалыч меня зовут. Железо чувствую.

Ждан смерил меня взглядом с ног до головы. Посмотрел на мои руки, лишенные привычных для деревенского кузнеца ожогов от цепных мехов. Посмотрел на шею, где поверх моей кожи темнел костяной амулет Велеса.

— Чувствуешь, говоришь? — он осклабился. — А ну-ка, иди сюда. Видишь этот палец? — Он указал на огромную шестерню подъемного механизма, лежащую на полу. Зуб обломан. — Третий день стоит работа. Наши зубила крошатся, металл сырой. Выкуй мне новый зуб. Инструмент вон там бери. Справишься — накормлю и угол дам. Нет — вылетишь пинком под зад.

Это был тест. Тест на понимание структуры металла. Обычный мастер стал бы калить заготовку часами. Но я видел это тысячи раз. Экскаватор ломает такие детали, если машинист ошибается с нагрузкой на сталь.

Я молча скинул остатки рубахи, чтобы ткань не стесняла движений, взял длинные клещи и подошел к горну. Сунул в пламя подходящий кусок рессорной полосы.

— Уголь мелкий сыпь, тягу сбавь, — бросил я подмастерьям, которые смотрели на меня как на безумца. — Белое каление нам не нужно, пережжем зерно. Нам нужен ровный оранжевый цвет. Как апельсин. Старуха у стены тихо хмыкнула. Ждан нахмурился, но промолчал. Когда металл достиг нужного цвета, я вынул его. Мне не нужен был лекальный молоток. Я перехватил полосу вторым комплектом клещей и, используя свой вес, колено и край наковальни как гибочный пресс, начал гнуть раскаленную сталь руками, придавая ей форму идеального зуба. Каждое движение было точным расчетом рычага. Я плющил металл ударами ручника, вкладывая в них ровно столько силы, сколько требовала физика деформации, а не ярость. Зуб был готов за двадцать минут. Пока он остывал, я зачерпнул ведро воды из кадки и высыпал туда всю соль четверговую. Размешал палкой. Закалка в солевом растворе даст нужную вязкость — зуб будет держать удар, но не лопнет от вибрации.

— Опускай, — скомандовал я Ждану.

Гигант недоверчиво поднял механизм. Тяжелая шестерня пошла вниз. Новый зуб вошел в паз старого бруса с глухим щелчком.

Идеально.

Я взял тяжелый кузнечный молот и один раз ударил по основанию стыка, осаживая металл. Затем достал зубило.

— Дай клеймо, — попросил я хозяина.

Ждан протянул мне свою личную печать — букву "Ж".

Я нагрел её добела и приложил к новому зубу. Дерево рукояти моего клевца, висящего на поясе, внезапно обожгло бедро ледяным холодом. Амулет Велеса предупреждал.

Я замер с занесенным клеймом. Что-то было не так. Звук. За ревом горна и стуком других кузниц я услышал его не ушами — позвоночником. Низкий, утробный рык, переходящий в скрежет рвущегося железа.

Дверь кузни слетела с петель, разбрызгивая щепу.

На пороге стояло существо, сотканное из поломанных кос, серпов и ржавых цепей. Голова его была перевернутым плугом. Это был Железняк — дух мертвого поломанного железа, брат того Лешего, которого я лечил, но отравленный ненавистью к человеческому труду. Видимо, часть той синей гнили, что я вырезал, нашла себе новый сосуд.

— Колдун! — взвизгнула старуха, роняя травы. — Чернобогово семя!

Оно твой след учуяло!

Трое подмастерьев бросились бежать. Ждан остался стоять, сжимая свой чудовищный молот, но даже его мощная фигура казалась игрушечной перед этим монстром.

Железняк двинулся прямо ко мне. Цепи на его теле натянулись, готовые выстрелить, как баллиста. Взгляд пустых глазниц-плугов был устремлен на мое оружие. На звездную сталь.

**Глава 17. Гнев наковальни**

Железняк шагнул внутрь, и пламя в горне жалобно зашипело, съеживаясь от мертвого холода. Ржавчина посыпалась с его тела сухим дождем, оседая на верстаках серой гнилью. Воздух стал тяжелым, дышать им было все равно что вдыхать металлическую стружку.

— Отдай то, что греет твою кровь, — проскрежетал дух, и половицы под его ногами пошли черной патиной. — Звездный камень не для рук из мяса.

Ждан взревел. Он вскинул свой молот-голем, собираясь встретить тварь ударом в грудь, но я выбросил руку назад, упираясь ладонью кузнецу в ключицу. Мой вес был тяжелее камня, и Ждан остался на месте, тяжело дыша мне в затылок.

— Стой, мастер, — ровно сказал я. — Молотом его не взять. Это не плоть, это усталость металла. Если ударишь — он рассыплется пылью и заберет с собой всю твою кузню.

Старуха у стены выводила защитные знаки узловатыми пальцами, бормоча обереги. Подмастерья забились за кадки с водой, их лица позеленели.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как золотые прожилки под кожей начинают пульсировать в такт гулу раскаленного угля. Я больше не

Михалыч, потерявший семью в бетонной коробке. Я — Камнерожденный. И сейчас я стоял в самом сердце творения.

— Ты пахнешь сломанным плугом и брошенным полем, — бросил я Железняку, делая шаг вперед. — Тебя забыли хозяева. Но здесь тебе жатвы не будет.

Тварь оскалилась перевернутым лемехом. Цепи на ее боках со свистом распрямились, устремляясь ко мне жалящими змеями. Они метили не убить — они метили опутать, сковать движения, чтобы ржавчина успела добраться до моих костей.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого я упал на одно колено прямо перед наковальней-алтарем. Удар цепей пришелся по спине. Лязгнуло так, что зазвенело в ушах. Холодное железо обожгло кожу, пытаясь высосать тепло жизни. Но моя спина встретила удар уже измененной плотью. Звенья соскользнули по каменистой корке, оставляя лишь глубокие борозды.

Не давая духу замаха для второго удара, я схватил обе цепи голыми руками чуть ниже тяжелых гирь-противовесов.

Мои пальцы сомкнулись на ржавом металле. Внутри меня щелкнул невидимый переключатель. Я перестал быть просто человеком, который толкает гравитацию. Я стал проводником. Вся тяжесть земли, вся инерция Твердеца, гул сотен молотов снаружи — всё это хлынуло через мои ступни, колени и позвоночник прямиком в ладони.

— Пей, — прохрипел я сквозь сжатые зубы.

Цепи натянулись струнами. Послышался звук, похожий на визг рвущегося троса. Железняк дернулся назад, пытаясь вырвать свое оружие, но держал уже не человек. Держал аватар первобытной мощи. Металл в моих руках начал багроветь. Сначала тускло, потом ярче углей в горне. С ржи закапала черная жижа — сгорающая скверна.

— Ждан! Бей! — крикнул я, вкладывая остатки сил в удержание. Кузнец понял без лишних слов. Он не стал размахиваться своим чудовищным молотом. Шагнув вплотную к скованному мною духу, он коротко, почти нежно опустил «бабу» на плечо Железняка. Как опускают чекан на монету.

Удар тяжелой стали о разогретую моим гневом рухлядь прозвучал как удар соборного колокола.

Произошло невозможное. Железняк не развалился. От места удара пошла ослепительная белая волна перековки. Ржавые косы вспыхнули искрами чистой окалины, плуг-голову повело от температуры плавления, а цепи в моих руках лопнули одновременно. Раздался оглушительный хлопок, словно взорвалась паровая магистраль.

Дух мертвого железа издал последний звук — тонкий писк остывающего чайника — и рухнул на пол бесформенной грудой покореженного сельхозинвентаря. Угроза исчезла. Остался лишь ржавый, покорёженный металл.

В кузне повисла тишина, нарушаемая только шипением воды, которую подмастерья в ужасе плеснули на останки твари. Я разжал кулаки. Ладони были целы, если не считать глубоких, идеально круглых ожогов там, где звенья касались кожи. Золотые нити под ними светились ярко, выжигая сажу с моего торса. Ждан смотрел на свою наковальню, затем перевел взгляд на обломки железа, и широкая, щербатая ухмылка расползлась по его закопченному лицу.

— Клянусь бородой Сварога, — пробасил он, вытирая пот рукавом. — Ты не куешь, Михалыч. Ты усмиряешь. Старуха!

— Чего орешь, медведь? — скрипнула та, хотя сидела в двух шагах. Она уже была на ногах, доставая из сумы пучки зверобоя и глиняный горшочек с густой мазью. — Дай сюда руки, дурень каменный. Ожог вон какой тепени, мясо почернело, а он стоит улыбается. Она ловко, сильными пальцами принялась втирать мазь в мои ладони. Пахнуло медом, дегтем и чем-то горьким, подземельным. — В печь эту труху, — кивнул Ждан подмастерьям на груду железа. — Переплавим на обручи. А ты… — гигант подошел ко мне и вдруг неуклюже поклонился в пояс, задев макушкой низкую потолочную балку. — Прости за проверку, мастер. Не знал, кого привел леший. Старуха закончила с одной рукой и требовательно подставила вторую.

— Закончим реверансы, пока парень кровью не истек, — буркнула она. — Доски кончились, уголь на исходе, шестерню ты ему сделал, а новую беду сам же в дом и привел. Работать кто будет? Ждан выпрямился, его лицо снова стало суровым, хозяйским. — Будешь стоять у главного горна, — отрезал он, снимая с себя кожаный фартук и швыряя его мне. — Мехами ворочать тебя ставить глупо, ты их вместе с фундаментом в землю вдавишь. Бери клещи.

Сейчас придет обоз с болотной рудой, сырую варить будем. Покажешь, как сталь звездную чувствовать. А за постой... будешь чинить мой подъемник. Тот самый палец теперь твой. И зуб тоже. Инструмент береги, чужого не бери. Имя свое сам на клеймо поставишь, когда заслужишь.

Он протянул мне огромную, жесткую, как древесная кора, ладонь. Я пожал её. Моя новая, покрытая волдырями рука утонула в его пятерне полностью. Давление было таким, что затрещали суставы, но я ответил тем же, вложив в хват ровно столько силы, чтобы старый медведь почувствовал: рядом встал равный.

— Уголь мелкий сыпь, тягу сбавь, — повторил я его недавний урок, глядя в красные глаза горна. — Белое каление нам не нужно. За спиной тихо закрылась обитая железом дверь. Город Твердец принял меня не как гостя, но как часть своего тяжелого, жаркого нутра. Впереди была долгая ночь варки стали, запах окалины и первый честный хлеб этого мира.

**Глава 19. Молоко земли**

Ночь в Твердеце пахла не страхом, а честным трудом и сытостью. Когда мы вышли из «Медвежьего угла», чтобы вдохнуть прохлады, город предстал передо мной во всем своем могучем величии. Это был не просто частокол заостренных бревен, о котором я думал по пути сюда. Твердец стоял на высоком холме, словно каменная ладонь, сжатая в кулак посреди бескрайних лесов.

Снаружи кузнечного ряда шум стих, сменившись глубоким, мерным дыханием спящего исполина. Слышно было, как внизу, у подножия холма, тяжело ворочается река — широкая, полноводная Стрыя, питающая городские рвы. Над водой клубился густой, белый туман, подсвеченный снизу огнями ночной стражи, отчего казалось, будто сама река курится священным дымом.

Улицы были вымощены не камнем, а толстыми дубовыми плахами, уложенными на мощные лаги. Древесина потемнела от времени и тысяч шагов, но ступать по ней было мягко и упруго. Вдоль стен тянулись деревянные желоба-водостоки, искусно вырезанные в виде извивающихся змей с распахнутыми пастями — работа местных резчиков, почитающих Ящера как хозяина подземных вод. Из пастей непрерывно сочилась чистая родниковая вода, собираясь в глубоких каменных чашах. Вода в них была ледяной даже сейчас, в середине лета, и светляки, выпущенные детьми днем для забавы, до сих пор сонно кружили над самой поверхностью, освещая гладь зеленоватым светом.

Город не спал мертвым сном камня, он жил ночной жизнью ремесла. То тут, то там сквозь слюдяные оконца пробивался теплый, медовый свет. Там продолжали работу: скрипели тяжелые ткацкие станы, выпуская бесконечные полотнища льна; гудели гончарные круги, где мастера лепили корчаги невиданной прочности; щелкали ножи шорников. На перекрестках под навесами стояли большие глиняные корчаги с узким горлом — зерновые сулеи. Любой путник, будь то знатный дружинник или босой сирота, мог подойти, зачерпнуть ковшом густого овсяного киселя или холодного хлебного кваса. Никто не боялся отравы здесь, под защитой законов посадника и негласного закона братчины.

— Хорошо сработали, — гулко произнес Ждан, останавливаясь рядом со мной. Он снял кожаный фартук, перекинул его через плечо и теперь казался не грозным великаном, а добродушным хозяином, закончившим дневной урок. От него пахло горном и железом. — Думаешь, почему наши мечи половецкую саблю пополам рубят, а их стрелы от наших щитов щепой летят? Не только потому, что железо доброе. Мы землю свою чтим.

Он обвел рукой широкую площадь перед Кузнечным концом. Посреди нее высился огромный деревянный идол Велеса. Днем его покрывала свежая береста, а сейчас лунный свет серебрил суровое лицо бога скота и мудрости. У подножия идола лежали свежие дары:

каравай ноздреватого хлеба с румяной коркой, кринка парного молока, еще теплого, укутанного чистым рушником с красной вышивкой по краю, и несколько крупных, восково-желтых сот дикого меда. Ни капли крови, ни одного жертвенного ножа. Только плоды труда.

— Видишь? — Ждан кивнул на молоко. — Земля наша щедрая. Если ей лгать не будешь, она тебе любую руду отдаст. А ты… — кузнец прищурился, глядя на мои руки, которые уже почти перестали болеть от ожогов и зажили. — Ты эту правду кожей помнишь. Пойдем. Уговор дороже денег, да и брюхо к спине липнет. Старуха моя, Любава, такую кулебяку затеяла с вязигой и грибами, что ради одного её запаха стоит весь этот город построить.

***

Жилище Зелейницы Любавы примыкало прямо к задней стене кузни. Низкая дверь, к которой нужно было наклоняться, чтобы не расшибить лоб, вела не сразу в тепло, а в небольшие сени. Здесь царил свой, особый мир, понятный лишь тем, кто живет в ладу с лесом. Под потолком висели гирлянды сушеных трав, создавая живой, колеблющийся свод. Связки зверобоя, плакун-травы и полыни издавали терпкий, чуть горьковатый аромат, перебивающий запах гари. На широких лавках вдоль стен стояли туеса из бересты — легкие, звонкие короба, промазанные по швам смолой, чтобы хранить запасы сухим. В углу, накрытый холстиной, дышал теплом большой пузатый самовар, похожий на купчину в атласном кафтане.

Внутри же, в горнице, оказалось неожиданно просторно. Свет давала не лучина, от которой вечно пляшут тени и щиплет глаза, а высокий светец, заправленный толстым фитилем из особым образом скрученного хлопка, плавающим в очищенном конопляном масле. Огонь горел ровно, высоким желтым языком без копоти, заливая комнату уютом.

Любава орудовала ухватом у устья огромной русской печи.

Массивная, беленая, расписанная по краям синими петухами, она занимала треть дома. Это было сердце любого славянского жилья. Печь не просто грела — она лечила грудную жабу паром с отваром малины, на ее лежанке рождались дети и отходили в Ирий старики, в её чреве томились каши и запекались гуси. Рядом с печью, в деревянном зыбке, подвешенном к потолочной балке на витых веревках, тихо посапывал младенец кого-то из подмастерьев, которого принесли на ночь к мудрой бабке — так велось исстари, чтобы ребенок набирался силы здорового сна.

— Садись к столу, работник, — не оборачиваясь, бросила старуха. Голос её потерял утреннюю скрипучесть, став мягким, как растопленный воск. — Руки давай.

Я сел на массивную скамью, покрытую пушистым меховым ковриком — не охотничьим трофеем, а старым, потертым одеялом из волчьей шкуры, дарующим покой. Любава плеснула мне в плошку густого, янтарного масла, настоенного на календуле и живице кедра. — Руны твои золотые вижу, — сказала она, принимаясь разминать мои пальцы. Давление было сильным, целительным. — Кровь твоя ныне не токмо красная, но и рудная. Тяжелая кровь, Михалыч. Опасная для дурного человека. Но Ждану ты по нраву пришелся, а значит, и городу сгодишься. У нас тут испокон веку силу уважают, коли она на созидание глядит.

Она ловко обернула мои ладони чистыми льняными тряпицами. — Ешь давай. Силу восполнять надо, пока Морена за плечи не обняла.

На столе стояло богатство, какого я не видел в Заречье. Деревянные тарелки — точеные, гладкие, покрытые лаком из льняного семени — ломились от еды. В центре возвышалась та самая кулебяка:

многослойный пирог, чья крыша из теста блестела от смазанного сверху желтка. При нажатии ножом она хрустнула, выпустив облако пара, пропитанного запахом жареного лука, речной рыбы и рассыпчатого гречишного зерна.

Рядом стояла большая миска с топленым маслом, в котором таяла ложка, гора соленых рыжиков, политых душистым подсолнечным маслом и пересыпанных кольцами белого репчатого лука. В деревянных долбленых корытцах лежала строганина из замороженной накануне осетрины — полупрозрачные

розовато-белые лепестки, которые нужно было макать в смесь соли и черного перца.

Ждан, сидевший во главе стола, широким ножом отрезал мне увесистый ломоть свежего, еще дышащего ржаного хлеба. Корка его пахла углями и медом, а мякиш был ноздреватым и влажным. — Испекли сегодня, на хмелевой закваске, — с гордостью сказал кузнец, подвигая ко мне ломоть. — Макай в мёд, не стесняйся. Наше мёд, с нашей пасеки. Пчелы нынче с кипрея брали, оно горло мягчит после пыли железной.

Мы ели молча, отдавая дань уважения хлебу. Звякали деревянные ложки о керамические мисы с толченой картошкой, смешанной с творогом и зеленым луком. Каждый кусок этой простой пищи возвращал меня к жизни лучше любых целебных эликсиров. Это была плоть самой земли — щедрой, плодородной, согретой ласковым солнцем Ярилы.

Когда первый голод был утолен, а в тяжелой ендове заплескался холодный, духмяный мед, сваренный на семи травах, Ждан довольно, едва слышно рыгнул в кулак — жест вежливости, означающий сытость хозяина, — и откинулся к стене.

— Завтра пойдешь со мной на болото, — внезапно сменил он тему. — Руду принимать будем. Болотная руда — она капризная, девка гулящая. Сегодня есть, завтра дождем смыло. Сторожат её мавки крепко. Одному ходить — пупок развяжется, в трясину уволокут. А с тобой... — он хитро улыбнулся, поглаживая бороду. — Говорят, ежели Камнерожденный по трясине пойдет, она под ним каменеет. Посмотрим, байки это аль правда. Обуешься вот в эти поршни, — он кивнул на пару огромных плетеных лаптей невероятного размера, стоящих у порога, — чтоб ногу не засосало. Да кистень возьми, водяной черт шутить не любит.

Я посмотрел на свои перевязанные руки, затем на блики огня в медовом напитке. За окном тихо шелестел листвой ночной сад Любавы, где среди капусты и репы росли редкие травы, названия которых знали только ведуньи. Впервые за долгое время тяжесть внутри меня стала не бременем изгнанника, а фундаментом строителя.

**Глава 20. Топь Велеса**

Утро выдалось сырым и тяжелым. Туман, поднявшийся от Стрыи, накрыл Твердец плотным ватным одеялом, съедая звуки и очертания. Видно было лишь на три сажени вперед. Ждан уже ждал меня у задних ворот кузни. На нем была надета кожаная юбка из толстой бычьей шкуры, а в руках он держал длинный багор с железным крюком.

— Проснулся, каменный? — хмыкнул он, оглядывая меня. Я спал прямо на лавке в сенях Любавы, укрывшись тем самым волчьим ковриком. Сон не принес покоя — снова снились жена и дочка. Снова наш двор в Мытищах, запах озона после майской грозы и смех дочки на качелях. Я проснулся со вкусом пепла во рту. Золотые прожилки под моей кожей пульсировали ровно и глубоко, словно второе сердце, напоминая, что это чужое тело больше мне не принадлежит. — Скидывай сапоги. В коже утопнешь сразу.

Я стянул тяжелые поршни и остался босиком. Прохладная утренняя роса приятно холодила ступни, но я едва ли замечал её.

— Босым пойдешь? — удивился великан, когда я шагнул к нему. — Там коряги острые, как зубы щучьи. Да и пиявок видимо-невидимо.

— Земля сама скажет, куда ногу ставить, — ответил я механически. Мой мозг работал как вычислительная машина, анализируя плотность грунта, влажность воздуха и угол падения редких солнечных лучей сквозь туман. Мне нужно выжить. Нужно стать сильнее. Где-то здесь должен быть проход обратно, аномалия, разрыв ткани миров. И чтобы его найти, придется играть по их правилам.

Мы двинулись вдоль городской стены, мимо сонных дозорных. Чем дальше мы уходили от холма Твердеца, тем мягче становилась почва. Вскоре дубовые плахи сменились пружинящим мхом, а воздух наполнился запахом гнили, стоячей воды и цветущего багульника. Идти стало тяжело. Ноги вязли по щиколотку, чавкающая грязь пыталась стянуть обувь. Под ногами что-то мерзко хрустело — то ли старые кости, то ли сухие ветки. Каждая клетка моего тела кричала о том, насколько этот мир биологически враждебен.

Ждан шел впереди, мерно работая своим длинным шестом, проверяя дно перед каждым шагом.