СУМРАК . Машинист

**Глава 9. Три мира**

На следующее утро Прохор разбудил меня до рассвета, когда над рекой еще стоял густой, как молоко, туман. Мы не пошли в кузню. Вместо этого старик повел меня вдоль кромки Чертова оврага к старой, расщепленной молнией березе. Кора на ней была черной от копоти, а корни обнажились, вцепившись в землю мертвыми пальцами.

— Садись, — прохрипел кузнец, опускаясь на поваленный ствол сам.

— Хватит тебе железо тягать. Пора душу свою взвесить.

Я сел напротив. От земли тянуло могильным холодом и сыростью. — Ты спрашивал, где ты, Дима. Я отвечал — в Заречье. Но это лишь имя деревни. Правда глубже лежит. Мир наш, людской, зовется **Явью**. То, что ногами топчешь, что руками держишь. Кузня моя — Явь. Твердец-город — Явь. Твоя баба с дитем, коли живы остались — тоже здесь были.

Он достал из-за пазухи кисет с махоркой, скрутил самокрутку дрожащими пальцами.

— Под нами, глубоко во чреве Земли-Матушки, спит **Навь**. Царство Мары и Чернобога. Там нет времени, там только тлен и тени тех, кто ушел без чести или чья жила оборвалась грязно. Те псы, что вчера ночью в дверь ломились — это мороки Нави. Нежить бессловесная. Они сквозь камень проходят, их огнем просто так не возьмешь, если веры в ударе нет. А ты его сжег. Значит, кровь твоя человеческая пока сильнее тьмы держит.

— А выше? — спросил я, вспоминая странное чувство полета, когда бил кулаком по наковальне.

Прохор поднял узловатый палец к небу, затянутому серой хмарью.

— Выше **Правь**. Обитель Сварога-Кователя да детей его: Перуна-громовника, Велеса-пастуха и Стрибога-ветродуя. Это закон мироздания. Если Явь — это тело, а Навь — дух гниющий, то Правь — это душа живая и стержень железный. Когда волхв требы кладет, он мост в Правь строит. Когда воин за род умирает — он в Ирий небесный уходит, в полк Перуновый.

Старик затянулся, выпустил едкий дым.

— В твоем мире, видать, эти грани истончились. Машинами вы Правь заменили, сталью холодной богов подменили. Потому тебя сюда и бросило. Река Смородина между мирами берега свои всегда стирает, чтобы баланс был. Где пусто стало — оттуда и черпает. У нас тут железа мало было, руда бедная. Вот Сварог через щель межмирья и плеснул… тобой.

— Я не бог, Прохор. Я просто Михалыч с экскаватора. — Был. Теперь ты — Камнерожденный. Сын Яви по плоти, но с искрой Прави в сердце. Марфа говорит, ты во сне звал «Лену». Женское имя. В нашей речи нет имени «Лена». Может, сама Макошь, пряха судеб, нить твою вытянула, чтобы узел развязать.

**Глава 10. Оружие для чужака**

К вечеру, когда солнце окрасило пыльные окна в багровый цвет, мы закончили. Передо мной на верстаке лежал не меч и не секира. Это был клевец — узкое, граненое навершие в форме четырехгранного клюва, насаженное на короткую рукоять из черного дуба. На каждой грани клюва были вырезаны древние резы, (руны): Коловрат, Громовик и знак Сварожича.

— Что это за знаки? — я коснулся пальцем глубокой борозды, напоминающей вращающееся колесо с загнутыми лучами. Линии казались живыми, от них исходило едва заметное тепло. — Никогда таких не видел.

Прохор перестал протирать руки ветошью и подошел ближе. — Это славянские резы, парень. Предки рунами их звали, но то слово чужое, греческое. А у нас всегда резы были — черты судьбы по дереву да камню резать. Каждая такая черта — узел силы.

Он ткнул мозолистым пальцем в первый символ:

— **Коловрат**. Знак солнца, бесконечного движения Прави. Он путь указывает во тьме и сжигает морок. Если нежить поганая к тебе полезет, этот знак ей глаза выжжет до самого мертвого дна. Назначение его — рассеивать навь и возвращать миру светлый ход времени.

Затем он указал на крест, заключенный в круг:

— **Громовик** (восьмиконечная звезда Перуна). Грозный оберег. Запечатывает зло внутри предмета или человека, не дает ему расползтись. Ударишь такой печатью — вражья воля дрогнет, рука у супостата отсохнет, а колдовской наговор назад хозяину полетит.

Его предки над порогом чертили, чтобы беда в дом не шла.

И последний, похожий на пламя свечи:

— **Сварожич**. Живая искра небесного огня. То частичка души батюшки-Сварога. Она саму суть вещи мертвой выжигать будет. Обычное железо нежить лишь калечит, рвет мясо, а эта звезда падшая дотла испепелит. Никакая кривда против него не устоит. — Легкий слишком, — разочарованно пробормотал я, взвешивая оружие в руке. Граммов четыреста, не больше. После моей кувалды это казалось зубочисткой.

— Для дурной силы твоей легкий, — кивнул Прохор. — А для дела — самый вес. Им не рубят, им бьют в стык брони. Или в лоб нежити. Рукоять дубовая гнить начнет, стоит ей лжи коснуться. Как побелеет дерево — значит, предали тебя други твои новые.

Я перехватил клевец обратным хватом. Баланс был идеальным. Оружие ощущалось продолжением руки — таким же привычным, каким раньше казался джойстик управления гидравликой.

**Краткая справка по назначению знаков резов:**

*

**Коловрат:** Указывает путь сквозь навь, защищает от морока иментальных атак нежити.

*

**Громовик:** Блокирует враждебную волю, отражает проклятия изапечатывает агрессивную энергию.

*

**Сварожич:** Наносит чистый урон энергетической сущностиврага, игнорируя физическую броню и гниение плоти.

**Глава 11. Выбор пути**

Вечером у печи Марфа достала потрепанную колоду карт, хотя на картах они походили скорее на деревянные плашки с выжженными ликами.

— Спрашивай, — проскрипела она, протягивая их мне. — Только не о бабе своей плакать будешь сейчас. О дороге спроси.

Я взял теплые деревяшки. Лики смотрели строго: суровый мужчина с рогатым посохом (Велес?), женщина с веретеном (Макошь?) и бородатый гигант с молотом (Сварог?). Моя рука дрогнула. Эти боги теперь были настоящими. Ждущими дыма костров и шепота молитв. Я положил карты обратно. Мне не нужна была магия дерева, чтобы понять правду.

— Я пойду в Твердец, — сказал я, глядя в огонь. — Узнаю, что случилось с моим миром. Можно ли открыть врата обратно. — Нет врат, которые человек может открыть, — тихо сказала Марфа. — Их открывают только Боги. Либо кровью великой, либо жертвой страшной. Готов ли ты платить такую цену за возвращение? Я посмотрел на свои ладони. Мозоли сошли, кожа стала твердой, как старая кора. Под ногтями навсегда въелась угольная пыль этого мира.

— Мой дом там, где Аня и Ленка. Но пока этот мир пожирает Навь, покоя мне не будет. Да и долг перед вами…

— Долг свой ты отработал, когда моих коров от мора заговорил одним своим присутствием, — перебила старуха. — Кровь нам дала земляную силу, болезни ушли. Оставайся, куй железо. Будешь зятем мне, дочке моей муж нужен крепкий.

Я перевел взгляд на Прохора. Кузнец тяжело вздохнул, поднялся и вышел в сени. Вернулся он со свертком грубой кожи. Внутри оказались краюха хлеба, шмат соленого сала, огниво и туго набитый кошель.

— Серебро наше, лесное, — буркнул он, отводя глаза. — На первое время хватит. Дальше сам.

— Спасибо вам, — я поклонился в пояс, чувствуя себя невероятно глупо и одновременно тепло. Впервые за полгода кто-то заботился обо мне.

— Коня дать не могу, — отрезал Прохор. — Жеребчик один, борону таскать некому будет. Ногами пойдешь. До Твердца три дня пути лесом. Держись закатного солнца, но к Дикому Логу не суйся. Там тропы путаные, Леший водит. Ежели увидишь деревья корнями вверх — падай лицом в мох и уши воском залепи, иначе русалки с болот криком душу вынут.

Ночью я долго сидел на крыльце. Над трубой избушки кружили светлячки — маленькие души предков, провожающие путника. Я надел чистую рубаху, портки, подпоясался сыромятным ремнем, куда подвесил клевец. Закинул сумку за спину.

Марфа вышла проводить, всучила мне тряпичный узелок. — Тут травы сонные и соль четверговая. От упырей самое верное средство — солью в глаза сыпани, ослепнут. И хлеб не переводи зазря, крошки птицам кидай, пусть весточку домой несут.

Рассвет застал меня на развилке дорог. Позади осталась деревня Заречье, дымящие трубы кузни и люди, ставшие мне семьей. Впереди темнел стеной вековой бор. Воздух стал густым, запахло прелой листвой и мокрой шерстью.

Я поправил лямку сумки, проверил, легко ли выходит клевец из петли, и шагнул под сень деревьев. Шум человеческого жилья остался за спиной. Впереди был только треск веток, далекий вой и неизвестность города Твердец, где правили посадники, а на площадях все еще стояли идолы древних славянских богов.

**Глава 12. Хозяин троп**

Первый день пути прошел в благоговейной тишине старого бора. Здесь не было привычного мне леса из парков и лесополос. Эти деревья помнили походы вещего Олега. Мох свисал с ветвей седыми космами, а папоротник-орляк поднимался выше человеческого роста, скрывая под своими листьями прошлогодние кости.

К вечеру я сошел с едва заметной тропы к ручью напиться. Вода была ледяной, ломящей зубы, но сладкой. Когда я выпрямился, мир изменился за один удар сердца. Солнце, стоявшее еще высоко минуту назад, вдруг скрылось за тяжелыми иссиня-черными тучами, хотя ветра не было вовсе. Деревья сомкнулись кронами так плотно, что наступил густой, осязаемый полумрак.

Тропа исчезла. Вместо нее под ногами змеилась узкая звериная стежка, уводящая в непролазную чащу. Я попытался вернуться по своим следам, но стволы вековых дубов словно сдвинулись, закрывая проход плотной стеной коры. Корни выползали из земли, как бледные черви, цепляясь за сапоги мертвой хваткой.

— Заблудился, путник? — голос прозвучал прямо над ухом. Он не был громким, но вибрировал внутри черепа, отдаваясь болью в зубах, как гул роя озверевших пчел.

Я резко обернулся, выхватывая клевец. Никого. Лишь старый пень, поросший опятами, которые теперь складывались в подобие гротескного лица.

— Не то оружие ты на плече носишь, железнорукий, — проскрипел тот же голос, и кора на ближайшем вязе пошла глубокими трещинами, расходясь, как лопающаяся кожа. Из древесины проступило лицо с пустыми глазницами. — Сталью Лесного Хозяина не удивишь.

Леший. Прохор предупреждал о нем. В моем мире это были сказки для детей, здесь — суровая реальность выживания. Сердце заколотилось где-то в горле, но паники не было. Только холодный расчет: если гидравлика вышла из-под контроля, нужно срочно глушить двигатель — Мне нужен путь на закат, дедушка, — громко сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пусти. Не ради охоты или баловства иду, долю семейную ищу.

Дерево издало звук, похожий на скрип старой калитки, смазанной дегтем. Из дупла высунулась бледная, тонкая рука, пахнущая грибницей, сыростью и гнилью.

— Долю, значит? А плату за проезд через мои угодья?

В славянских мифах Леший любил загадки или требовал жертву.

Жертвовать было нечего, кроме хлеба Марфы, а он нужен самому. — У меня нет меда и блинов, хозяин. Но есть руки. Если валежник какой раскидать надо или ручей заваленный расчистить — скажи. Смех Лешего напоминал треск ломающихся сухих сучьев во время пожара. Земля под моими ногами дрогнула, и корни мгновенно обвили лодыжки, запястья и пояс, сдавив ребра. Резкий рывок — и вот я уже висел вниз головой, чувствуя, как кровь приливает к мозгу, а в глазах темнеет от пульсирующего давления.

— Работу нашел? — прошипел дух, наклоняясь ко мне. Его дыхание пахло прелой землей и разложением. — Вот тебе работа. Вытащи мое сердце.

Он указал корявым пальцем на свой собственный ствол. Там, где должно быть дупло, сквозь кору пульсировал комок синего, призрачного света, опутанный сетью красных вен и синих жил-сосудов. Древесина вокруг него стремительно чернела и осыпалась черной трухой. Гангрена живого дерева.

— Вытащишь — выведу. Сломаешь — тут и останешься, мохом покроешься, слизнем станешь.

Корни швырнули меня вперед, впечатав коленями во влажный перегной перед исполином. Я упал на колени перед деревом. Клевец в руке казался нелепым зубилом против такой махины. Но выбора не было. Я занес руку и ударил.

Металл вошел в дерево неожиданно легко. Как только граненый клюв коснулся синей искры, раздался оглушительный визг, переходящий в ультразвук. Леший забился в конвульсиях, его тело-кору начало разрывать изнутри. Красные жилы лопались одна за другой, обдавая меня фонтанами густой, светящейся смолы. Она жгла кожу не хуже кипятка, шипя и пузырясь, прожигая плотную холщовую рубаху.

Я бил снова и снова, вкладывая в удары всю ярость человека, которого жестоко оторвали от семьи. Я работал этим клевцом тысячи раз, дробя гранит и базальт в карьере. Это было то же самое движение, просто цель теперь кричала и истекала светом. С последним ударом синий огонь хрустнул. Я вырвал светящийся кристалл размером с кулак. Он обжигал ладони даже сквозь рукавицу. Боль от ожогов на лице и руках внезапно стихла, сменившись приятным теплом, а кристалл начал остывать, тускнея и превращаясь в обычный кусок мутного кварца.

Леший рухнул на землю грудой мертвого бурелома. Тяжело дыша, я стоял над ним, сжимая камень. И тут мертвое дерево затряслось мелкой дрожью. Кора осыпалась сухим водопадом, и на ее месте остался стоять сгорбленный старик в одежде из грубо выделанного лыка. Лицо его было серым, пергаментным, глаза тусклыми, почти слепыми.

— Ты убил меня, железо, — прохрипел он, оседая на землю. — Нет, — ответил я, тяжело опираясь на клевец, чтобы не упасть вслед за ним. Ноги предательски дрожали. — Я вырезал твою болезнь. Держи.

Я протянул ему остывший кристалл. Старик недоверчиво взял его костлявыми пальцами и прижал к впалой груди. По его телу прошла волна видимого тепла. Глаза вспыхнули ярко-зеленым огнем лесного пожара. Он медленно распрямился, суставы щелкали, становясь ростом с молодую сосну.

— Смелый. И глупый, — пророкотал уже совсем другой, чистый бас. — Кто же врачевателю нож дает? Чуть глубже резанул бы — истлел бы весь бор до самого Твердеца, одни угли остались.

Леший топнул ногой. Земля содрогнулась так, что я еле устоял, и впереди, сквозь заросли орешника, пробился яркий солнечный свет. Тропа стала широкой, ровной и утоптанной, будто здесь годами ходили сотни людей.

— За дерзость свою и милосердие прими дар, — старик снял с шеи шнурок из сыромятной кожи. На нем болталась костяная фигурка медведя, покрытая древними царапинами. — Наденешь — мимо волков и медведей пройдешь, они тебя за вожака своего примут. Но береги его, чужак. Медведь Велеса честный бой любит, силу уважает, а ты вон какую грязь из нутра моего выгреб. Долг за мной теперь. Позови шепотом в самую темную ночь, когда небо без звезд — услышит Дедко.

Он растворился в воздухе, оставив после себя запах хвои, озона и крепкого табака. Я надел амулет на шею. Руки все еще тряслись от переизбытка адреналина, но я чувствовал странный, звенящий прилив сил.

**Глава 13. Топь и Алатырь**

На второй день лес стал ниже, суше и злее. Под ногами зачавкала ржавая вода. Я вышел к Черному болоту. Тот самый Дикий Лог. Воздух здесь был тяжелым, сизым, пропитанным запахом метана. То и дело из трясины всплывали пузыри газа, издавая протяжные, утробные стоны — казалось, сама земля дышит могилой.

Я шел по единственной сухой гряде, пружинящей под ногами, когда услышал плач. Тонкий, детский, полный такого отчаяния, что оно ножом резало душу. Слева, среди окон открытой воды, покачивалась зеленая кочка, а на ней сидела маленькая девочка в белом сарафане. Она била ладошками по воде и рыдала:

— Помогите! Мамонька! Тону!

Инстинкты отца сработали быстрее разума. Девочка выглядела точь-в-точь как Ленка в три года, такая же курносая, с двумя смешливыми ямочками. Я шагнул с гати в воду, даже не подумав проверить дно шестом.

И провалился сразу по грудь. Ил схватил ноги намертво, превратившись в бетонную смесь. Вода была ледяной, сводящей судорогой икры. Я дернулся вверх — бесполезно. Вязкая масса держала крепко, засасывая сантиметр за сантиметром. Трясина начала медленно, неотвратимо втягивать меня в свое брюхо. Девочка на кочке перестала плакать. Ее лицо изменилось пугающе быстро. Кожа натянулась на черепе, став полупрозрачно-синей, рот растянулся от уха до уха, обнажив ряды тонких игл-зубов, как у пираньи. Глаза загорелись желтым фосфорическим огнем. Анчутка.

Болотница.

— Тепленький пришел, мя-я-ягонький, — просвистела она, и десятки таких же «детей» начали подниматься из черной воды вокруг меня. Их тела не имели веса, они буквально стояли на поверхности ряски, лишь слегка приминая ее.

Паника сжала горло удавкой. Обычный человек утонул бы здесь за минуты, задохнувшись в холодной грязи. Но полгода работы с пневматикой научили одному закону физики: если зажало грунт — нельзя дергаться рывками, нужно использовать рычаг и вес собственного тела правильно. Паника сжигает кислород. Я перестал сопротивляться погружению. Наоборот, я сделал глубокий вдох, задерживая дыхание, и позволил себе уйти чуть глубже, расслабив ноги, снимая мышечное напряжение и давление с захвата ила. Затем, используя клевец как упор-трезубец, вонзив его в твердое дно (спасибо знакомому геологу, который учил чувствовать породу), я напряг широчайшие мышцы спины и таза, совершая резкое винтовое движение корпусом, выворачивая тазобедренные суставы. Раздался мерзкий, чавкающий звук рвущихся корней водорослей. Ил отпустил правую ногу. Еще одно усилие, толчок свободной ногой — левая свободна.

Я оттолкнулся от дна, взрывая поверхность болота фонтаном грязной воды. Анчутки заверещали высокими, режущими слух голосами — они ненавидели чистую силу жизни и сопротивление.

Они привыкли брать тех, кто слабеет.

Но их было слишком много. Они прыгнули разом, вытянув когтистые пальцы. Острые, похожие на рыболовные крючки когти рванули мою рубаху на плечах, оставляя глубокие борозды на коже. Одна тварь вцепилась зубами в предплечье, пытаясь прокусить вену. Я почувствовал, как в рану проникает трупный яд.

И тогда я вспомнил слова Марфы про соль четверговую. Левой рукой я нашарил на поясе тряпичный узелок. Рванул завязки так, что посыпались узлы. Горсть крупной белой соли полетела прямо в морду ближайшей нежити, целясь в горящие желтые глаза. Раздался звук, с которым бросают сырое мясо на раскаленную сковороду. Плоть анчутки задымилась едким белым дымом, она упала в воду бесформенным куском пузырящейся слизи. Остальные шарахнулись в стороны, шипя, как разъяренные гадюки. Соль выжигала их тьму Нави, действуя сильнее кислоты.

Воспользовавшись секундным замешательством, я размахнулся клевцом. Звездная сталь встретилась с плоским черепом болотницы. Раздался хруст проламываемой кости, и верхняя половина твари просто испарилась, развеянная зеленоватым ядовитым дымом. Оружие работало идеально, рассекая саму суть нежити.

Остальные духи, поняв, что добыча им не по зубам, отступили обратно в темноту вод, злобно сверкая глазами из-под ряски. Путь был свободен. Я выбрался на сухое место, подтягиваясь на руках, тяжело дыша. Рубаха висела клочьями, укушенное плечо горело огнем и начинало опухать, но я был жив. И я понял главное: моя человеческая сила инженера здесь умножается на законы этого мира. Знание физики спасает от ловушек природы, знание химии (соль убивает кислоту-тлен) защищает от магии смерти.

**Глава 14. Пробуждение Прави**

Ближе к сумеркам третьего дня я поднялся на высокий, продуваемый всеми ветрами холм. Впереди, в долине, лежал Твердец — частокол заостренных бревен, крыши богатых теремов, сизый дым очагов. Цель была близка. До ворот города оставалось не больше часа ходу.

Именно поэтому я пропустил момент удара. Земля ушла из-под ног внезапно, беззвучно. Огромная паучья лапа, покрытая жестким черным волосом, толщиной с хорошее бревно, выстрелила из оврага справа и подбросила меня в воздух метра на четыре. Время замедлилось. Я видел каждую травинку внизу. Удар о землю пришелся на спину и затылок. Искры посыпались из глаз. Вышибло дыхание. Клевец вылетел из ослабевшей руки и зазвенел по камням в нескольких метрах.

Из оврага выбралось нечто. Размером с молодого племенного быка, телом напоминающее паука-охотника, но вместо хитина — ссохшаяся человечина, сшитая толстыми сизыми жилами. Шесть красных глаз слепо смотрели в разные стороны, лишая тварь слепых зон. Арахнид-пожиратель. Нежить высшего порядка, страж древних черных капищ.

Тварь метнулась ко мне, плюя липкой паутиной из жвал на брюшке. Я перекатился вбок, чувствуя, как нити прожигают землю там, где я только что лежал, с шипением испаряя влагу. Эта кислота разъедала даже камни.

Арахнид поднял сегментированное брюхо, готовясь выпустить новую струю смертоносного яда. Нужно было действовать немедленно. Взгляд зацепился за рукоять клевца. До него метра три. Не доползти.

«Если гора не идет к Магомету…»

Я уперся руками и коленями в сухую, пыльную землю. Закрыл глаза, вспоминая кабину экскаватора. Вспоминая тяжесть ковша, полного мокрого гранита. Представил, что мои руки — это гидравлические поршни огромного давления, а земля — это платформа, которую можно толкнуть.

Земля подо мной глухо застонала. Мелкие камешки подпрыгнули, зависнув на мгновение в воздухе. Я толкнул не почву — я толкнул гравитацию вокруг себя, создав зону уплотнившегося воздуха. Волна невидимой силы ударила в бок многоногой твари, отбрасывая её на несколько шагов прочь, прямо к краю оврага, заставив неуклюже перебирать лапами.

Этого хватило. Я рыбкой нырнул вперед, скользя животом по пыли. Пальцы сомкнулись на холодной стали клевца. Рукоять отозвалась вибрацией, впиваясь в ладонь тысячей невидимых иголок. Дуб почернел там, где я его касался — металл жадно впитывал мой гнев, заряжаясь им.

Арахнид развернулся удивительно быстро для своей туши. Его челюсти защелкали, выпуская капли черного яда, которые оставляли дымные следы в воздухе.

Я не побежал. Я пошел навстречу, тяжело переставляя ноги. Каждый шаг отдавался легким землетрясением. Мои кости больше не были просто кальцием. Сплав земной плоти и звездного металла менял меня изнутри, переписывая код ДНК под этот мир. Я чувствовал, как кровь течет по венам тяжелее ртути, горячая и густая.

Тварь прыгнула, надеясь раздавить массой, припечатать к земле. Я присел низко, пропуская огромное волосатое брюхо над собой, используя инерцию падения врага. Запахло падалью и пылью. И нанес один единственный, идеальный удар снизу вверх. Прямо в мягкое, безволосое подбрюшье, туда, где сходились суставчатые лапы, защищенные лишь тонкой мембраной.

Граненый клюв Небесного камня вошел в плоть нежити как горячий нож входит в масло. Никакого сопротивления костей.

Внутри Арахнида не было алой крови. Было лишь черное марево Нави, клубящаяся тьма первородного хаоса. Но она столкнулась с сиянием Прави, заключенным в моем оружии. Произошел микровзрыв. Клевец пробил позвоночник твари и вышел из спины, увязнув глубоко в каменистой почве оврага.

Арахнид замер. Его шесть глаз одновременно посмотрели на меня с невыразимой древней ненавистью умирающего бога. Суставы лап подкосились. А затем существо рассыпалось в прах. Сухая, жирная пыль накрыла меня с головой, забиваясь в нос и легкие.

Я подошел к клевцу, взялся за рукоять обеими руками и потянул. Ноги по колено ушли в утрамбованную землю — отдача от того удара была колоссальной, сравнимой с работой копера. Оружие вышло наружу с чавканьем. Рукоять из черного дуба осталась чистой, белоснежной там, где я её держал. Металл очистил дерево ложью этой твари.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь, ногти сорваны, но раны затягивались на глазах, покрываясь серой, каменистой коркой, похожей на шлак. Под кожей рук мерцали тонкие золотые прожилки, похожие на электрическую схему высоковольтного кабеля.

Я спустился с холма к воротам Твердеца уже другим человеком. Я больше не был Михалычем, потерявшим семью. Я становился Камнерожденным — аватаром тяжелой, первобытной мощи этого мира, способным голыми руками крошить черепа чудовищ и двигать горы. Ради того, чтобы однажды проложить дорогу домой.

**Глава 15. Ворота Твердеца**

Створки городских ворот оказались выше, чем казались снизу — в три человеческих роста, окованные потемневшей от времени медью. От них пахло гарью, конским потом и вареной репой. Я подошел ближе, тяжело переставляя ноги. Пыль Арахнида покрывала меня с головы до пят серым саваном, а изодранная рубаха едва прикрывала торс.