СУМРАК . Машинист

Глава

# Глава 1. Стальной зверь

Пять утра. Звенит будильник. Скинув сон, как старый пыльник, я пью свой кофе до дна. Утром спешу на стройку, где кипит стальной поток. Машинистом вырос я, и в кабине мой мирок. Мой экскаватор — верный зверь, стальной гигант. Рычит мотор, как будто в нем живое сердце бьется...

Слушая эту песню из динамика магнитолы, я заканчивал смену. Настроение было отличным — вахта подходила к концу, скоро домой. Вот подошла последняя машина под погрузку. Всё отработано до автоматизма: зачерпнуть ковш, поднять, повернуть, высыпать в кузов.

Последний самосвал, груженный под завязку, тяжело взревел дизелем и, мигнув аварийкой на прощание, медленно пополз прочь, поднимая клубы пыли. Я заглушил двигатель. Оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего металла, навалилась на кабину. Мой верный зверь заснул.

Я откинулся на спинку кресла, вытягивая ноги. За окном занимался рассвет, окрашивая серое небо в нежные персиковые тона. Красота, которую редко замечаешь в суете рабочих будней. Три месяца ничего, кроме этого карьера, пыльных дорог и лиц таких же работяг. Но сегодня всё иначе. Сегодня — последний день.

Спустившись по гусеницам на землю, я похлопал стального коня по ковшу:

— Отдыхай, дружище. Увидимся не скоро.

В бытовке уже собирался сменщик, молодой парень Витёк. Он сонно зевал, натягивая промасленную робу.

— Ну что, Михалыч, отстрелялся? — спросил он.

— Отстрелялся, Витя. Теперь твоя очередь тут скрежетать, — я дружески хлопнул его по плечу. — Смотри тут за моим, не обижай.

— Не беспокойся, как за родным присмотрю. Ты это, домой когда?

Вечерним поездом?

— Им самым. Билет уже в кармане греет душу.

Мы перекинулись еще парой фраз, я расписался в журнале смены и побрел в свой вагончик. Душ, чистая одежда — и вот я уже не машинист экскаватора, а просто человек, который едет домой.

Сумка была собрана еще с вечера. Ничего лишнего: сменка, пара книг, нехитрые пожитки. Главное — подарки. Маленький плюшевый мишка для дочки Ленки и флакон тех самых духов, что так любит жена Аня. Я перепроверил их, аккуратно уложенных среди одежды. От одной мысли о том, как увижу их улыбки, на душе становилось тепло.

До поезда оставалось несколько часов. Я сидел на крыльце вагончика, глядя, как солнце поднимается над карьером. Где-то вдалеке снова зарычал мотор — это Витёк начал свою смену. Стальной поток не останавливался ни на минуту. Но для меня он сегодня замер.

В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось «Любимая».

— Алло, Ань?

— Привет, родной! Ну что, всё? Едешь?

— Всё, милая. Смену сдал, сижу вот, поезда жду. Как вы там? Как Ленка?

— Мы в порядке, очень-очень ждём! Ленка уже третий раз спрашивает, когда папа приедет. Весь календарь крестиками изрисовала.

Я улыбнулся. Представил, как моя маленькая егоза сосредоточенно выводит очередной крестик.

— Скажи ей, что папа уже почти в пути. Завтра утром обниму вас обеих так крепко, как только смогу.

— Мы будем ждать на вокзале! С плакатом! — засмеялась Аня. — Ленка уже рисует.

— Вот это встреча будет! Ладно, любимая, мне скоро выезжать.

Целую.

— И мы тебя. Возвращайся скорее, наш машинист.

Разговор закончился, а улыбка осталась на лице. Ради этих моментов стоило терпеть пыль, разлуку и однообразные будни.

**Глава 2. Дорога сквозь степь**

До станции нас подбросил старенький УАЗик-«буханка». Внутри пахло бензином и сыростью, но нам, отпускникам, было весело. Мы травили байки, делились планами. Кто-то собирался на рыбалку, кто-то затеял ремонт, а я… я просто хотел домой. Пить чай с чабрецом на кухне и слушать, как Ленка рассказывает о садике.

Маленький полустанок посреди бескрайней степи. Покосившийся деревянный вокзал, пара путей. Наш поезд был проходящим, стоянка всего две минуты. Время тянулось мучительно медленно.

Наконец показался огонек прожектора и донесся протяжный гудок. Земля задрожала. Приближался железный змей, уносящий меня в мир домашнего тепла.

Поезд остановился с шипением. Проводница мельком взглянула на билет и пропустила внутрь. В вагоне пахло углем, дорогой и заваренной лапшой.

Мое место — нижняя полка у окна. То, что надо. Поезд дернулся и поплыл мимо перрона. Станция, карьер, знакомые пейзажи оставались позади. Я достал телефон и открыл фотографию. Мои девочки щурятся от солнца. Скоро, совсем скоро.

Под мерный перестук колес: «е-ду-до-мой» я незаметно задремал.

Проснулся оттого, что проводница настойчиво трясла меня за плечо.

За окном сгустились сумерки.

— Чай будете? — спросила она безразличным тоном. — Да, пожалуйста. С сахаром.

Напротив расположился пожилой мужчина в очках с аккуратной седой бородкой, увлеченно читавший толстую книгу.

— Добрый вечер, — кивнул он поверх очков.

— И вам добрый, — ответил я, принимая стакан в подстаканнике.

Горячий сладкий чай обжег губы. Сосед отложил книгу:

— Тоже с вахты?

— С нее, родимой. А вы?

— Геологом работаю. Партия недалеко была. Теперь тоже к семье. Внуки заждались.

Мы разговорились. Он рассказывал про камни, которые были для него живыми существами. Я — про гигантские машины и то, как из голой земли вырастают карьеры. Мы были людьми из разных миров, но радовались одному — возвращению домой.

Ночь прошла в полудреме. А утром пейзаж изменился. Исчезли суровые степи, появились березовые рощи, аккуратные домики.

Родные места. Сердце забилось чаще.

Вот промелькнул старый элеватор, мост через речушку, где мы рыбачили с отцом. Потянулись многоэтажки. Мой город.

Поезд замедлил ход. Я встал в тамбуре, жадно вглядываясь в перрон. Где же они?

И увидел. Два ярких пятнышка. Аня в красном пальто и маленькая фигурка в розовой курточке, держащая над головой кривоватый ватман. Она и правда сделала плакат.

Двери открылись. Шаг на родную землю. Воздух здесь был другим — свежим, весенним.

— Папа! Папочка! — пронзил шум тоненький голосок.

Ленка сорвалась с места и врезалась в мои ноги. Я подхватил ее, уткнувшись лицом в волосы, пахнущие конфетами и детством.

— Приехал! — шептала она. — Приехал, доченька.

Подошла Аня. Она молчала, просто смотрела сияющими глазами. Я притянул жену к себе, не выпуская дочь. Мой настоящий мир был здесь.

— Ну, здравствуй, машинист, — тихо сказала Аня. — Здравствуй, любимая. Я дома.

— Пап, а ты мишку привез? — нарушила момент Ленка.

— А как же!

Я поднял с асфальта её творение. «С ПРИЕЗДОМ, ЛУЧШИЙ В МИРЕ

ПАПА!» И нарисованный желтый экскаватор с тремя человечками. — Это лучший плакат, который я видел, — сказал я искренне. — Повесим дома.

Дорога домой на трамвае казалась самой счастливой. Ленка сидела на коленях и тараторила обо всем на свете, Аня положила голову мне на плечо. Я смотрел на улицы родного города, которые после долгой разлуки казались новыми.

**Глава 3. Родной двор**

Вот и наша пятиэтажка. Подъезд, пахнущий щами. Возле подъезда — четверо парней. Тогда я не придал этому значения, полностью поглощенный приездом.

Внезапно один из них вскочил и грубо схватил Аню за руку. Ее глаза расширились от испуга.

— Отпустите мою жену! — мой голос прозвучал неожиданно твердо.

Парень усмехнулся:

— А ты ещё кто такой, герой? Потерялся?

— Я её муж. Прошу отпустить.

Другие парни начали подтягиваться. Атмосфера накалилась. Я чувствовал дрожь в руках, но страх за семью придавал сил.

— Папа, ты же машинист! Ты сильный! — громко сказала Ленка.

Её слова отрезвили меня. Я должен защищать своих. — Уходите, дайте пройти.

На мгновение повисла тишина. Парни переглянулись. Тот, что держал Аню, ударил резко. Рефлекторно я дернул головой, кулак скользнул по скуле. Боль обожгла, но я ударил в ответ сбоку в челюсть. Парень отшатнулся, выпустив Аню. Она прижалась ко мне, Ленка заплакала.

Остальные опешили, но низкорослый бросился вперед. Я увернулся и толкнул его в грудь. Он упал, зацепив другого. — Бегите! В подъезд! — крикнул я.

Аня подхватила Ленку за руку и рванула к двери. Один из парней пошел на меня. Я уклонился от удара, попытался пробить в живот, но он перехватил мою руку. Запах перегара бил в нос. Услышав щелчок замка подъезда, я оттолкнул парня и ударил ногой в колено. Он взвыл.

Но я не заметил низкорослого. Он достал нож и со спины воткнул мне его в бок. Острая боль пронзила тело, выбивая воздух. Мир поплыл перед глазами. Ноги подкосились, но ярость не давала упасть.

— Получи, герой! — прохрипел он.

Кровь сочилась сквозь пальцы. Сил не осталось, но мысль «Аня и Ленка в безопасности» дала последний отчаянный рывок. Я бросился на него, схватил за грудки и ударил головой. Он упал, ударившись затылком об асфальт.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Внезапно раздались сирены. Полиция. Кто-то вызвал их. Я опустился на колени, прижимая руку к ране. Боль вернулась с удвоенной силой. Последнее, что я помню — лицо Ани, склонившейся надо мной, и темнота.

**Глава 4. Деревянный потолок**

Очнулся резко, как от щелчка рубильника: была тьма, а теперь — свет и боль. Раскалывалась голова, но бок совершенно не чувствовался. Попытался открыть глаза — веки словно склеили.

Разлепив их, я пожалел.

Деревянный потолок. Не больница. Грубые, потемневшие доски с паутиной в углах.

Резко сел. Голова взорвалась болью, заставив зашипеть. Бок молчал. Опустил взгляд: на мне грубая холщовая рубаха. Под ней — гладкая кожа. Ни бинтов, ни шрама.

Огляделся. Соломенный тюфяк на топчане, глиняный кувшин, маленький стол. Окно без стекла, затянутое мутной пленкой, похожей на бычий пузырь. Пахло дымом и прелой соломой.

Дверь скрипнула. На пороге появилась невысокая седая женщина в платке.

— Очнулся, милок, — проговорила она странно, со старинным говором. — А мы уж думали, не выкарабкаешься. Головой знатно приложился.

Она поставила на стол миску с паром.

— Головой? Меня ножом…

Женщина посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Каким ножом? Нашли тебя в овраге, без сознания. Синяки да разбитая голова. Никакой раны нет, повезло тебе.

Я посмотрел на руки. Никаких следов драки. Только адская головная боль.

— Где я?

— В деревне нашей, в Заречье. Мужики нашли у Чертова оврага.

Заречье. Чертов овраг. Кусок жизни просто вырезали.

— Какой сегодня день?

— День как день. Вчера Прокопьев день был. Лето на дворе, сенокос скоро. Ешь давай, похлебка стынет.

Внутри оказалась густая серая жижа с корнеплодами. Желудок свело от голода. Я съел пару ложек. Горячая еда приглушила панику, заменив ее холодной тревогой.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Марфой кличут. А тебя как? В бреду-то имена чудные выкрикивал.

Назвать настоящее имя? Оно прозвучит здесь дико.

— Зови… Димой.

— Дима, значит. Отдыхай пока. А я к кузнецу схожу, скажу, что ты в себя пришел. Это его сын тебя нашел.

Марфа вышла. Я подошел к окну. Слюда вместо стекла. Вместо многоэтажек — добротные деревянные избы с соломенными крышами и дранки, дорога, женщина с коромыслом. Босоногая ребятня гоняла палкой обруч. Ни машин, ни проводов. Только поле и стена леса. Это другое время.

Мир рухнул. Тот низкорослый ублюдок, падая, ударился затылком об асфальт. А я… видимо, тоже. Только мой асфальт оказался порталом в дремучее средневековье. — Что это за место? — прошептал я.

— Говорю же, Заречье. Видать, память отшибло. Поешь, окрепнешь, может, вспомнишь.

Память была в порядке. Я помнил всё: драку, нож, сирены, двадцать первый век. От этого становилось страшно. Инородное тело.

— Мне нужно в город. В полицию.

Ноги оказались ватными. Я пошатнулся, ухватившись за стол.

— Экий прыткий. Три дня пластом лежал, бредил про каких-то «героев». До города не один день пути, если на телеге. А ты двух шагов сделать не можешь. Телега?

Я доковылял до двери. Свежий воздух ударил в лицо запахом сдобы, разнотравья, леса. Изба стояла на краю деревни. Впереди виднелась большая постройка, откуда доносился глухой металлический стук — кузница.

К избе приближались двое. Одной была Марфа, второй — высокий широкоплечий мужчина лет сорока с густой черной бородой и руками, выкованными из железа.

— Вот он, Прохор, — сказала Марфа, указывая на меня. — Очухался, говорю ж тебе.

**Глава 5. Кузнец и чужак**

Мужчина шагнул в избу, заполнив собой почти всё пространство. От него пахло гарью, кислым железом и свежим потом. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные под мохнатыми бровями — цепко осмотрели меня с ног до головы.

— Живой? — его голос был густым, как расплавленный чугун. — Марфа сказала, ты бредил про железных зверей и огненные змеи на нитках.

Я сглотнул. Железные звери — это мой экскаватор. Огненные змеи — поезд.

— Я упал, — соврал я первое, что пришло в голову. — С обрыва.

Память… путается.

Прохор хмыкнул, подошел ближе и без спроса схватил мою руку. Его ладонь была жесткой, как подошва кирзового сапога. Он повертел её, ощупал костяшки.

— Руки рабочие, но чистые. Мозоли старые, не от сохи. И плечи у тебя широкие, да сутулые, будто вечно над чем-то гнутым сидел. Не землепашец ты, Дима. И не дружинник — меча не носишь.

Он отпустил мою руку так же резко, как взял.

— А силушка есть, — задумчиво протянул кузнец. — В глазах горит. Только дикая она, необузданная. Как бы дров не наломал. — Мне нужно к воеводе, — твердо сказал я. — Или к князю. У меня важное дело.

Марфа всплеснула руками:

— Окстись, милок! Какой князь? До стольного града седмица пути верхами, а ты еле ноги переставляешь! Да и кто ж тебя, голытьбу приблудную, к князю пустит? Сначала виру за беспокойство заплатишь, потом плетей отведаешь для порядка.

— Я заплачу, — я потянулся к поясу, где всегда висела кожаная барсетка с документами и мелочью, но пальцы поймали лишь грубую веревку штанов. Денег не было. Ничего не было. Кузнец проследил за моими движениями и усмехнулся в бороду. — Заплатит он. Чем, воздухом своим городским? Сиди уж. Раз очухался — значит, нужен здесь. Силу твою в праздности держать — грех перед предками. Будешь помогать мне в кузне. За еду, крышу и холщовые порты. Согласен?

У меня не было выбора. Оставаться один на один в избе старухи, которая считает меня сумасшедшим, сошедшим с небес, было страшнее, чем идти к раскаленному горну. — Согласен.

**Глава 6. Обучение: Вес молота (Адаптация)**

Первые две недели стали настоящим адом. Мое тело, привыкшее к рычагам гидравлики и кнопкам джойстика, взбунтовалось против грубой физики этого мира.

В кабине экскаватора я управлял тоннами грунта одним пальцем.

Здесь же десятифунтовый молот казался неподъемной скалой. После первого часа работы у горна мои ладони, несмотря на мозоли, покрылись кровавыми волдырями. Спина отказывалась разгибаться, а руки тряслись так, что ложка стучала о зубы во время ужина.

Я привык смотреть на землю иначе, чем обычный человек. За годы за рычагами экскаватора я научился читать грунт по цвету крошки, чувствовать натяжение тросов без приборов и понимать, куда пойдет многотонная стрела под любым углом. Моя машина была огромным металлическим организмом, который приходилось чинить прямо в поле, перебирая и чиня с помощью подручных средств то, что нельзя починить в карьере в мороз и дождь, ведь простой — это минус по зарплате. Да и до развала Союза я поступил на инженерный, почти закончил, но не вышло — развал СССР, не до учёбы, пришлось искать работу, хорошо, друг вытянул на вахту в карьер, там и стал экскаваторщиком.

Мои навыки инженера оказались бесполезны. Я пытался объяснить Прохору принцип действия мехов или угольной пыли, но он смотрел на меня как на юродивого. «Дурь городская», — отрезал он, когда я предложил сделать заслонку для тяги. Зато моя пространственная логика пригодилась сразу. Когда старый ручной клин для раскола крицы затупился, я, взяв уголек, начертил на земляном полу схему двуручного клина-саморуба. Прохор посмотрел на чертеж, сплюнул, но через три дня выковал именно его. Работа пошла вдвое быстрее.

Я учился дышать дымом. Учился отличать звон перегретой стали от звона готового железа по вибрации пола. Учился спать на соломе, от которой чесалось всё тело, и мыться ледяной водой из колодца по утрам, пока пар изо рта не становился похож на густой туман. Постепенно первобытный ужас перед неизвестностью сменился холодной сосредоточенностью. Это была просто другая работа. Опасная, тяжелая, но понятная. Если ударить сюда — металл пойдет трещиной. Если нагреть докрасна — станет мягким. Законы физики остались прежними, изменился только инструмент.

Однажды вечером, работая над сложной заколкой для дочери местного старосты, я заметил странность. Металл в горне вел себя иначе. Когда я опускал заготовку чуть ниже обычного, пламя словно ластилось к ней, отдавая жар охотнее. Прохор, следивший за мной краем глаза, вдруг отложил свой инструмент.

— Подай-ка клещи, — буркнул он. — Нет, те, длинные. Жми сильнее. Я сжал рукояти. Кузнец сунул полосу металла прямо в самое сердце белого огня. Обычно там железо мгновенно оплавлялось, превращаясь в рыжие капли. Но сейчас полоса светлела, набирала температуру, оставаясь целой гораздо дольше положенного. — Ты дышишь не так, — внезапно сказал Прохор, щурясь на огонь. — Когда злишься или стараешься, воздух вокруг тебя… густеет. Словно ветер сам дует в нашу сторону. Жар держит.

Я замер. Адреналин старой драки, напряжение мышц при подъеме тяжелого бруса — каждый раз, когда я вкладывал усилие, мир вокруг отзывался.

— Ты не простой найденыш, Дима, — кузнец выпрямился, вытирая сажу со лба. — В тебе спит дух. Древний, тяжелый, как камень. Земляной, должно быть. Потому и спину гнешь тяжело, и жара не боишься.

**Глава 7. Становление: Искра**

Слово «дух» звучало дико, но оно объясняло слишком многое. Той ночью я не мог уснуть. Вышел во двор. Небо здесь было черным-черным, без городской подсветки, усыпанное звездной пылью Млечного Пути. Оно давило своей бесконечностью. Я подошел к наковальне. Положил руку на холодный рог. Вспомнил свою машину. Вспомнил ту колоссальную мощь, которую чувствовал, поднимая полтонны гравия. Представил, как энергия течет по венам, собираясь в кулаке.

Я с силой ударил открытой ладонью по холодному металлу.

Обычный человек отбил бы себе кисть до синевы.

Наковальня вздрогнула. По каменному основанию, на котором она стояла, пробежала сетка тонких трещин. Сама наковальня издала низкий, басовитый гул, который ушел глубоко в землю. Моя рука даже не заболела. Лишь кончики пальцев слегка покалывало, а дерево рядом с порогом избы сухо треснуло, рассыпавшись трухой.

Во мне проснулась ярость — не слепая, человеческая, а древняя, минеральная. Ярость сжатой породы. Я понял, что могу крошить камни голыми руками. Могу остановить летящий топор

предплечьем, если успею напрячься. Но вместе с этой силой пришел животный страх. Что, если я сорвусь? Что, если во время спора я случайно раздавлю человеку горло, просто сжав плечо чуть сильнее нужного?

На следующее утро я попросил Прохора научить меня контролю.

— Контролю учат волхвы в капищах, — проворчал он, раздувая меха. — Им требы нужны, подношения. А я — кузнец. Я знаю только одно лекарство от лишней силы.

Он вытащил из углей брусок сырого железа весом в полтора пуда.

— Держи.

Я принял брусок. Он обжигал даже сквозь толстую рукавицу. — Пока горячо — бей. Ровно, вдоль волокон. Пока искры из глаз не полетят, а гнев не выйдет наружу. Гнев и сила — они как шлак. Надо выбивать их работой, пока сталь внутри не станет чистой.

Так начались мои настоящие тренировки. Днем я махал тяжелым молотом, выковывая плуги и подковы. Ночью, когда деревня засыпала, я уходил к Чертову оврагу. Брал огромные валуны и пытался сдвинуть их с места напряжением воли и мышц, чувствуя, как дрожит земля под ногами.

Моя адаптация шла полным ходом. Я перестал шарахаться от жара и дыма. Научился понимать язык местных — певучий, с проглоченными гласными. Узнал, что князя здесь нет, правит посадник в городе хотя это по старому посадник а с новой верой всё чаще они себя называют князьями. Твердец, а лес вокруг деревни зовется Диким Логом, и ходить туда боятся — там пропадают люди.

Мой словарный запас пополнился словами «порча», «навь» и «ведовской корень». Цивилизация осталась где-то за гранью памяти, превратившись в далекий сон.

**Глава 8. Испытание огнем**

Спустя полгода жизнь вошла в колею. Меня перестали называть Приблудным. Теперь я был «Дима-кузнец», хоть клеймо ставил еще Прохор. Я научился читать небо, предсказывая дождь, лечить ожоги паутиной и медом, и разговаривать с животными — лошади и волы чувствовали исходящую от меня тяжесть и слушались одного моего взгляда.

Но прошлое не отпускало. Каждую ночь мне снилась Аня. Ее красное пальто, плакат Ленки. Боль тоски стала привычной, как зубная — тупой, фоновой, но способной пронзить острой вспышкой в самый неожиданный момент.

Тревогу принес осенний ветер. На околице завыли собаки. Мужики, вышедшие проверить скотину, вернулись бледными.

— Навьи бродят, — крестились они. — Три двора на дальнем выселке выжрали дотла. Скотину порвали, людей… костей не собрали. Деревня погрузилась в липкий страх. Люди боялись выходить за ворота после заката.

Беда пришла на третий день. Мы с Прохором уже закрывали кузню, когда дверь слетела с петель. Внутрь ввалились трое. Лица белые, глаза черные, маслянистые, движения дерганые, ломаные. Нежить. Та самая навь, о которой шептались мужики. Они не чувствовали боли и не знали усталости.

Один бросился на Прохора. Зубы клацнули в сантиметре от горла кузнеца — тот едва успел увернуться, схватив кочергу.

Второй прыгнул на меня. Инстинкты рабочего человека сработали раньше страха. Я не стал отступать. Шагнул навстречу, нырнул под склизкую лапу и нанес прямой удар основанием ладони в грудь. Хрустнуло. Тварь отлетела назад, впечатываясь в стену из дикого камня. Но тут же поднялась, сломанные ребра торчали наружу.

Третий оказался быстрее. Он метнулся ко мне сбоку. Я выставил блок, принимая удар когтистой лапы на предплечье. Острая боль резанула кожу, но мышцы, закаленные месяцами у наковальни, выдержали. Я перехватил конечность, используя инерцию врага, развернул его и швырнул прямо в открытый горн.

Тварь вспыхнула сухим факелом, издав звук лопнувшего пузыря, но вместо того чтобы сгореть, начала двигаться еще быстрее, размахивая горящими руками.

Внутри меня что-то щелкнуло. Страх исчез. Осталась только механика.

«Это просто неисправный механизм, — подумал я отстраненно. — Перегрузка системы».

Я схватил огромную кувалду для разбивки шлака. Она весила килограммов сорок. Для обычного человека поднять ее в замахе — невыполнимая задача. Я поднял её легко, как перышко. Моих сил хватало.

Первый удар размозжил череп горящей нежити, оборвав визг. Второй превратил в кашу того, кто пытался достать Прохора. Третий добил того, кого я швырял в стену.

Наступила тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием кузнеца и треском угля.

Прохор медленно разогнулся, опираясь на кочергу. Посмотрел на развороченную грудную клетку последней твари, затем на меня. Потом перевел взгляд на кувалду в моих руках, которую я держал на весу без малейшего напряжения.

— Вот теперь, — прохрипел он, тяжело дыша, — мы точно знаем, зачем тебя прислали нам Предки. Тебе пора в Твердец, Дима. Твоя сталь созрела. Сидеть в деревне больше нельзя — либо сожжешь её случайно, либо придут другие. Те, кто управляет такими псами. Героем тебе быть или погибелью — решать тебе, но учиться этому будешь не у меня.