Стюарт Джеффрис Краткая история глупости

Встреча со странной женщиной

Более двух тысячелетий назад импульсивный юноша по имени Херефонт отправился в авантюрное путешествие. Он проделал путь примерно в 250 миль от Афин до расщелины в Дельфах, до места, которое греки называли Омфалосом, или Пупом Мира. Херефонт хотел задать простой вопрос мудрому человеку, сидящему на треножнике над расщелиной, – этим человеком была женщина, которая, скорее всего, находилась под воздействием галлюциногенов, изменяющих сознание.

Сегодня Омфалос удобно расположен недалеко от дороги EO 48, но ее в 440 году до н. э. еще не было. Херефонту пришлось подниматься в предгорья, омываться святой водой из Кастальского источника, а затем, прибыв в Дельфы, пройти по Священной дороге, среди величественных статуй, росписей и храмов, созданных благодарными клиентами оракула. Среди этих сокровищ были 12-метровая колонна, увенчанная колоссальным сфинксом, храм, построенный афинянами в ознаменование победы в Марафонской битве, и золотой лев, стоящий на задних лапах, на 117 слитках белого золота.

Возможно, в конце Священной дороги Херефонт остановился перед храмом Аполлона, чтобы вникнуть в смысл назидательных изречений, высеченных на его стенах, а именно: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры». Затем он вошел внутрь. Скорее всего, в нос ему ударил запах жареного мяса от совершавшихся неподалеку жертвоприношений, а в ушах зазвенела болтовня паломников, пришедших туда в поисках ответов на важные вопросы, будет ли неурожай, окажется ли счастливым брак или получится ли выиграть битву. Были опубликованы гекзаметры с путаными и загадочными жреческими пророчествами, которые были плодом enthousiasma, божественного вдохновения, например, вот это, приведенное Павсанием:

Всё это кажется не особо полезным для государственных чиновников, стремящихся предотвратить бедствия и нехватку продовольствия.

Затем Херефонт прошел к adyton, внутреннему святилищу храма, где крестьянка, якобы избранная за безупречную жизнь (что бы это ни значило), в одиночестве сидела на треножнике над расщелиной, впитывая поднимающиеся оттуда испарения. Ее звали Пифия, хотя это, скорее всего, было официальным названием ее должности. Пост оракула в Дельфах занимало несколько женщин. Они были представительницами бога Аполлона, пророчицами или сивиллами. Были ли они вдохновлены божеством, находились ли в состоянии опьянения от изменяющих сознание газов – или и то и другое, – остается неясным.

Недавно геологи предположили, что пары´ из расщелины представляли собой галлюциногенные углеводороды, такие как этан или этилен. Древние источники утверждали, что пророческий транс жрицы вызывали пары от сжигаемых листьев священного лавра (возможно, то была конопля) или газ, выделяемый разлагающимся трупом змея Пифона, которого Аполлон убил и бросил в яму, хотя последнее кажется надуманным. Только идиоты верят, будто пары´ жареной змеи обладают галлюциногенными свойствами.

В любом случае Херефонт – вероятно, вспотевший после путешествия, ослепленный сокровищами и прочим великолепием, которое он только что увидел, полный благоговения перед святыней, куда он только что вошел, и, как можно предположить, начинающий слегка галлюцинировать, – задал вопрос о Сократе, который хранил в сердце с самых Афин: «Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее»[45].

Что бы вы ни думали об этом суждении, оно, безусловно, куда прямолинейнее, чем ее загадочные предупреждения о надвигающемся неурожае.

Затем, насколько нам известно, Херефонт вернулся в Афины, чтобы сообщить своему другу и наставнику благую весть, после чего навсегда исчезнуть из анналов истории. Сократ, однако, не обрадовался, узнав, что он наименее глупый из смертных, но был озадачен. Спустя время, в 399 году до н. э., когда примерно 500 афинских мужчин судили его по обвинению в нечестии и развращении афинской молодежи, он произнес: «Что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех?»[46]

По крайней мере, именно такие слова Платон вкладывает в уста Сократа, говорящего неудачную речь в свою защиту. Сократ задает хороший вопрос: в конце концов, суд над ним состоялся в позднем бронзовом веке, задолго до появления шкалы интеллекта Стэнфорд – Бине или любого другого теста на IQ. На каком основании Аполлон или его пифийский рупор могли решать, кто из людей мудрее всех?

Сократ был озадачен по двум причинам: он верил, что оракул не может лгать, и знал о себе, что не мудр. Из последнего мы можем извлечь два парадокса: во-первых, только мудрые знают, что они не мудры, и, во-вторых, только глупые воображают, что они не глупы. Утверждение Сократа о знании, что он не мудр, основано на добродетели смирения и для последователей сократовской мудрости служит необходимым условием мудрости. Но это недостаточное условие: некоторые невежественные люди, особенно глупые, не обладают ею. «Смирение – это не особая привычка к самоуничижению, – писала ирландско-английская мыслительница Айрис Мердок, – скорее, подобно обладанию неслышным голосом, это бескорыстное уважение к реальности и одна из самых сложных и основных добродетелей»[47]. Это не та добродетель, которой следует хвастаться. Когда Дональд Трамп сказал репортеру: «Я думаю, что я гораздо смиреннее, чем вы можете представить»[48], – он продемонстрировал обратное. Если бы только он побольше читал Платона! Но ведь взращивание смирения, которое Сократ считает необходимым для преодоления собственной глупости, – это тяжелый труд; этим не хвастаются, хотя без него невозможно познать себя, а без познания себя никогда не станешь добродетельным.

Сократ поведал судьям, что, услышав рассказ о своей непревзойденной мудрости, он решил расспросить каждого из тех, кого мог найти, кто утверждал, что мудр, или казался таковым. Его целью было постичь истину о том, что такое мудрость и кто ею обладает. Действительно, диалоги Платона – единственное сохранившееся свидетельство того, как Сократ испытывал умы тех, кто считал себя мудрым и/или ошибочно полагал, что знает то, чего на самом деле не знает, как выяснялось после вопросов, заданных Сократом. Эти люди не просто невежественны, но и невежественны в отношении своего невежества, что, как мы увидим, одна из главных форм глупости.

Но кто же тогда мудр? Сократ в конце жизни нашел истину и рассказал о ней судьям. «А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость сто´ит немногого или вовсе ничего не сто´ит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, всё равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не сто´ит его мудрость»[49].

Таким образом, каждый сократовский диалог или, по крайней мере, те, которые не отягощены метафизическими, космологическими или другими сомнительными воззрениями Платона (такими как безумная гипотеза в «Республике», что философы должны быть монархами и правителями любого разумно устроенного государства), представляет собой образец интеллектуальной терапии: в ней благодаря тщательному допросу Сократом человек, вначале считавший себя мудрым, осознаёт истину, что это не так. Переводчик Платона Бенджамин Джоуэтт хорошо это сформулировал:

Самоуничижение – первый шаг к знанию, даже самых обыденных вещей. Никто не знает, насколько невежественен, и никто не может достичь добродетели и мудрости, если хотя бы раз в жизни не был убежден в своей ошибке. Процесс возвышения души не сильно отличается от того, что религиозные писатели называют обращением, если мы заменим в осознании грех на чувство невежества[50].

Обращение происходит не из невежества в знание, а из неосознанного невежества в осознание собственного невежества, благодаря чему человек становится мудрее в отношении своей нехватки мудрости и, что наиболее важно, осознаёт масштабы своей глупости. Без этого духовного пути от невежества по отношению к своим недостаткам к их осознанию человек никогда не сможет вести праведную жизнь. Платон и Сократ, как и многие древнегреческие мыслители, считали, что праведная жизнь заключается в преодолении собственного невежества в отношении одних вещей и осознании того, что невежество в отношении других может быть непреодолимым. Знание об этом последнем виде невежества – признак мудрости. Дело не в том, что невежество само по себе есть зло, а скорее в том, что нежелание или неспособность преодолеть невежество – зло.

Таким образом, глупость – это не просто недостаток, а зло, возможно, даже величайшее из зол. Столетия спустя немецкий философ эпохи Просвещения Иммануил Кант утверждал, что можно быть одновременно и добрым, и глупым, во что, похоже, и сегодня многие верят; древнегреческие же философы придерживались иного мнения. Например, Аристотель в «Никомаховой этике», основанной на заметках его сына, сделанных примерно через 60 лет после смерти Сократа, писал: «Невозможно ни быть собственно добродетельным без рассудительности, ни быть рассудительным без нравственной добродетели»[51]. Греческий термин eudaimonia, часто ошибочно переводимый словом «счастье», точно отражает это: для Аристотеля eudaimonia – надлежащая цель человеческой жизни, но, в отличие от счастья, это не субъективное состояние. Скорее, eudaimonia – это объективная черта человека, ведущего достойную жизнь, сочетание благополучия и процветания. Правда, такое благополучие может сопровождаться субъективным чувством счастья, возникающим от осознания человеком того, что он живет добродетельно, но это не существенно. Свиньи могут с удовольствием валяться в грязи, глупо предаваясь блаженству в своем неведении высших вещей. Глупость при этом – не добродетель. Это глупое блаженство, по словам Аристотеля, может даже быть частью их функции, благодаря которой они процветают. Свинья, которая не валялась бы глупо в грязи, не только упускала бы грязные радости, но и изменила бы своей функции процветающего валяльщика в грязи.

Для людей всё иначе. Счастливое валяние в грязи – не для нас. Было бы злом валяться в грязи, и не важно, в буквальном смысле или в метафорическом, как многообразные формы одурманивания, свойственные глупости нынешнего века: потребительство, низкосортные развлечения и хвастовство своим нелепым образом в социальных сетях. Можно быть счастливым и глупым, но не добродетельным и глупым. Джон Стюарт Милль, который на фотографиях выглядит совершеннейшим антиподом грязевых ванн, писал: «Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей, недовольным Сократом, чем довольным глупцом. И если у глупца или свиньи иное мнение, то это потому, что они могут смотреть на вопрос только со своей стороны, в отличие от тех, кто может сравнивать обе точки зрения»[52].

Различие между свиньей и человеком представляло проблему для Милля, поборника утилитаризма, который утверждает, что конечной целью человеческой жизни, ее summum bonum (высшим благом), должно быть наибольшее счастье для наибольшего числа людей, и в принципе не может возражать, если всё человечество будет счастливо, по-свински бултыхаясь в грязи. Но для Аристотеля или Сократа это не проблема: глупое валяние в грязи в неуместном самодовольстве – это предательство своего человеческого предназначения, а следовательно, зло. Глупость – зло, которое мы можем и должны преодолеть.

Но зачем вообще об этом беспокоиться? Кому хочется знать, что он глуп? Если неведение – блаженство, разве глупость, которая подразумевает неведение о собственном неведении, не блаженство в квадрате? Осознание своего свинского погружения в недостойные удовольствия – это хорошо, потому что, только зная о своей глупости, можно стать менее глупым. Но это парадоксально: если ты глуп, как перестать быть глупым? Разве сама глупость не препятствует осуществлению столь желанного изменения образа жизни? Запомните эту мысль.

Сократ стремился разозлить тех, кто преисполнен раздутых иллюзий относительно своей мудрости. И не только конкретных людей: Сократ, как он сказал судьям, обращался с людьми, словно с лошадью, «большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли»[53]. Он видел себя человеком, «который, смешно сказать, приставлен к городу, как овод к лошади»[54], а Афины – вялым конем, ставшим не просто невежественным, но и глупым. Более того, его задачей было положить конец этому древнему царству глупости. Словно овод, он «целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает, – так говорил Сократ судьям и, соответственно, всему афинскому народу. – Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите»[55]. Решение судей признать его виновным продемонстрировало то, что Сократ, будучи мудрым, подозревал, а именно их глупость. Приговорив его к смертной казни, они проголосовали за то, чтобы продолжать действовать, не считаясь с его мудростью.

Подобно Джейд Гуди, Сократ гордо демонстрировал свое невежество. Незадолго до вынесения смертного приговора он сказал судьям: «Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю»[56]. Обратите внимание, что здесь Сократ не говорит, что ничего не знает. Вместо этого он говорит, что знает «недостаточно». Главное не в том, что он желает восславить невежество, а в том, что он хочет разоблачить тех, кто притворяется, будто знает то, чего на самом деле не знает. Враг знания, по мнению Сократа (и Платона), – не невежество. Не знать – не стыдно. Тот, кто не знает и осознаёт свое невежество, может что-то сделать с этим недостатком знаний, начать учиться, познавать мир и совершенствоваться.

Это может показаться разочаровывающим, особенно тем, кто ищет истину. В конце концов, стремление к мудрости и знанию в идеале должно приводить не только к осознанию потенциально пугающей степени собственного невежества и/или глупости. Но Сократ, во всей своей привлекательной скромности, понимал, что мудрость состоит не в обладании истиной, а в неустанном стремлении к ней. Это стремление – трудное и вряд ли успешное дело, подобное поиску черной кошки в темной комнате. Можно не поймать свою добычу, но само стремление к ней – средство, с помощью которого преодолевают невежество и ведут доблестную битву с демоном глупости. В некотором смысле эта битва – сократовская трактовка аксиом, начертанных на стенах храма Аполлона: не просто познай самого себя, но и познай свои недостатки, чтобы лучше их преодолеть. Другая максима, «Ничего сверх меры», тоже уместна: мы можем мечтать о поиске истины, но было бы излишним ожидать, что эту изменчивую добычу можно поймать. Впрочем, такое стремление кажется абсурдным: Сократ, если он мудр, был бы глупцом, преследуя то, что нельзя или, по крайней мере, вряд ли можно поймать. Но это не так: мудрость состоит прежде всего в том, чтобы избавиться от горделивой привязанности к невежеству или, что в меньшей степени представляется нравственным прегрешением, от невежества относительно того, насколько невежественен человек. Носить невежество как знак отличия более позорно, чем не знать о своем невежестве и, следовательно, быть неспособным носить такой знак.

Что для Сократа означает глупость? Два греческих термина здесь ключевые: agnoia и amathia. Agnoia означает «незнание», невежество, а amathia принимает несколько форм, но, по сути, означает «неспособность учиться». Хуже, чем amathia, то есть неспособность учиться, оказывается нежелание учиться. Это самая позорная из форм глупости, и именно ее Сократ хочет обличить.

Ободрительные слова для глупого мальчишки

Это раскрывается в знаменитом приписываемом Платону диалоге «Алкивиад I», в котором Сократ беседует с бывшим сердечным другом Алкивиадом. Это совершенно блистательный диалог, сталкивающий две противоположности: стареющего, некрасивого, мудрого отвергнутого друга и великолепного, амбициозного 19-летнего афинянина. Первый советует второму преодолеть самообман, который приводит многих самодовольных идиотов в политику, прежде чем они обретут необходимые навыки, смирение или проницательность.

Это важнейший текст для последующих мыслителей, изучающих глупость в частности и философию в целом. Для французского философа-постмодерниста Мишеля Фуко «Алкивиад I» стал основополагающим документом новой философии, в которой, следуя призыву Дельфийского оракула «Познай самого себя», мы учимся заботиться о себе. Для немецкого философа Фридриха Ницше он олицетворяет собой Сократа, этого «мистагога науки», как «одну из поворотных точек и осей так называемой всемирной истории»[57]. Сократ соблазнил не только Алкивиада, но и всех нас на то, чтобы поддаться его личной глупости, а именно навязчивому стремлению к истине посредством рационального исследования.

Тем, кому трудно представить встречу этих двух во всем различных древних греков, может быть интересно обратиться к картине Франсуа-Андре Венсана «Алкивиад, которого учит Сократ» (1776)[58]. На ней Алкивиад в великолепном шлеме с перьями и откровенно неуместной розовой мантии, закрепленной на плече поверх столь же великолепного нагрудника из золота с патиной, слушает, как суровый старый мудрец в унылом одеянии пытается направить его на путь истинный. Видно, что нарциссичный щеголь Алкивиад глуп – и не только потому, что он, по глупости своей, не может или не хочет понять, что розовое сто´ит надевать на поле боя лишь тогда, когда хочешь стать мишенью для лучников.

Диалог оказывается настолько захватывающим не в последнюю очередь потому, что в нем представлены два приема, характерные для сократовского метода, каждый из которых можно рассматривать как форму перекрестного допроса. В результате собеседник учителя понимает, что не осознавал своего невежества и не знает казавшееся ему известным. Сократ называет себя акушеркой, поскольку рассматривает свою роль в этих диалогах как помощь собеседникам в развитии их разума. Первый прием, elenchus, – это способ достижения истины через последовательность вопросов и ответов, служащий для опровержения аргумента собеседника или подрыва его риторической позиции. В этом диалоге, например, Алкивиад утверждает: «Ведь справедливое и полезное, как я полагаю, – это не одно и то же: скольким людям, чинившим величайшую несправедливость, это принесло выгоду, в то время как другим, хоть и вершившим справедливые дела, по-моему, не повезло»[59]. Здесь elenchus заключается в том, что Сократ ставит под сомнение утверждение, побуждая Алкивиада согласиться с другими утверждениями, противоречащими его первоначальному, и тем самым показывая, что исходный тезис ложен, а противоположное истинно.

Второй прием – сократовская ирония, которая заключается в притворном невежестве, призванном побудить собеседника к высказываниям, которые затем можно оспорить. Здесь ирония состоит в том, что Сократ притворяется невежественным, чтобы лучше разоблачить истинное невежество Алкивиада. Для Сократа это было насущной проблемой, поскольку он беспокоился, что Афины переполнены государственными деятелями, которые невежеством и нежеланием учиться пятнают золотой век его любимого полиса. Таким образом, в «Алкивиаде I» Платон устами Сократа критикует общепринятую политическую практику. Он пытается бороться с глупостью не одного лишь Алкивиада, а Афин в целом.

Этот древний диалог взывает к нам из глубины веков. Хотя Алкивиад и превосходил красотой Дональда Трампа или Бориса Джонсона, он так же, как и они в начале карьеры, готов был ринуться в политику, не обладая нужной компетентностью и, что еще хуже, будучи преисполненным самодовольства и гордыни, которые заставили его поверить, что ему не нужно преодолевать эти недостатки. «Алкивиад I» – это предупреждение о том, какие бедствия могут последовать, когда глупость, полная неоправданного самолюбия, жажды власти и гордыни, проникает в политику.

Претензии Сократа к сердечному другу, таким образом, удивительно актуальны для современной политики. Дело не только в том, что такие люди, как Джонсон или Трамп, невежественны в вопросах, необходимых для того, чтобы быть хорошими правителями, но и в том, что, не следуя наставлению Дельфийского оракула «Познай самого себя», они не осознают своего невежества. В результате они рискуют стать опасными не только для себя, но и для тех, кому должны служить. Например, в 2020 году президент Трамп, выступая в Белом доме, призвал высокопоставленных чиновников здравоохранения рассмотреть инъекции отбеливателя в организм человека в качестве средства борьбы с Covid–19[60]. Горделивое невежество Трампа в вопросе, как следует прививаться от особенно вирулентного вируса, побудило его продвигать сомнительное снадобье вместо того, чтобы следовать сократовскому пути от самоуничижения к мудрости, признавая, сколь слабо он разбирается в подобных вопросах, и обращаясь за консультациями к научным советникам. В том же году Борис Джонсон устроил вечеринку на Даунинг-стрит, 10, по случаю своего дня рождения, за что позже получил штраф от полиции. Это была одна из шести подобных пьяных тусовок, происходивших в Великобритании во время карантина из-за Covid–19, когда Джонсон часто появлялся на телевидении, призывая людей строго соблюдать правила социального дистанцирования[61]. Можно сказать, что Трамп был глуп, будучи настолько самодовольным, что вообразил не только то, что не невежественен в вопросах лечения коронавируса, но и то, что знает больше, чем его научные советники; Джонсон же был настолько полон глупой гордости, что вообразил, будто на него не распространяются те правила, соблюдать которые он призывал избирателей.

В одном из эпизодов диалога Сократ спрашивает Алкивиада, верно ли утверждение, что те, кто не разбирается в каком-либо вопросе, например в кораблестроении, должны полагаться на знания тех, кто в этом разбирается, и, следовательно, разумно выходить в море на судах с меньшим риском затонуть. Алкивиад соглашается с этим и признаёт, что ошибки совершают не те, кто обладает экспертными знаниями в какой-либо области, и не те, кто осознаёт свое невежество и поэтому полагается на экспертов, а те, кто не знают, думая, что знают. Именно эта последняя группа оказывается самой уязвимой; это те, кто неоправданно уверен в своих знаниях, отправляясь в море на самодельных судах, которые тонут, едва отплыв от берега, в чем можно видеть прекрасное космическое возмездие.