Стюарт Джеффрис Краткая история глупости

Глупости умного профессора

«По большей части, – произнес американский математик Джон Аллен Паулос, выглядя немного смущенным, – мной двигали избыток энтузиазма, жадность и высокомерие. Я увлекся. Или сошел с ума»[22].

Паулос, типичный лохматый профессор, преподающий в Университете Темпл в Филадельфии, рассказывал, как он чуть не потерял все сбережения, сделав нечто исключительно глупое. «Это было начало 2000-х, рынок процветал, и мои инвестиции в различные индексные фонды приносили хорошие результаты, хотя и не особенно воодушевляли». И тут он получил неожиданный доход. «Это повлекло за собой ряд неудачных инвестиционных решений, которые мне даже сейчас стыдно вспоминать»[23]. Он инвестировал в WorldCom, «ведущую», как похвалялась ее реклама, «мировую коммуникационную компанию для цифрового поколения», по 47 долларов за акцию. Сегодня WorldCom помнят как рухнувшую из-за чехарды фальсификаций в отчетности и расточительности руководителей телекоммуникационную компанию, акции которой обесценились после крупнейшего бухгалтерского мошенничества своего времени, но у профессора Паулоса не было «преимущества ретроспективного анализа». Он продолжал:

После покупки акций я невольно задумался: а почему бы не купить еще? Я далеко не азартен, но заставил себя не думать, а просто действовать, приобрести еще акции WCOM, причем они стоили значительно дороже тех немногих, что я уже купил. И это было не в последний раз. Обычно я упрям и недоверчив, но это было подобно влюбленности[24].

Паулос, по его словам, стал жертвой нескольких когнитивных заблуждений. Например, предвзятости подтверждения: это умственный трюк, при котором, совершив покупки, он искал причины, доказывающие, что это блестящее решение, и одновременно игнорировал доказательства обратного. И он покупал всё больше и больше акций, даже когда их цена падала, демонстрируя еще одно искажение, ошибку невозвратных затрат: люди готовы пойти на больший риск, чтобы защитить уже вложенные деньги, чем чтобы получить деньги, которых у них еще нет.

Паулос поддался еще одному заблуждению: если у вас достаточный уровень интеллекта и правильный метод анализа, то вы можете довольно точно предсказать, какие акции покажут хорошие результаты. Он ошибался: WorldCom потерпела сокрушительное поражение и объявила о банкротстве в 2002 году. Компания потеряла 180 миллиардов долларов (110 миллиардов фунтов стерлингов), а ее акции обесценились.

Сам профессор Паулос пишет о своих катастрофических инвестициях в книге «Математик играет на фондовом рынке» как об одном из примеров того, как очень умный человек совершает исключительно глупый поступок. Но этот случай можно понять и по-другому: не будь Паулос настолько умен, он, возможно, и не совершил бы подобной глупости. За свою карьеру он стал очень проницательным в указании на интеллектуальные неудачи других. В книге «Неграмотность в математике» с подзаголовком «Математическая неграмотность и ее последствия», который можно счесть проявлением ретроспективной иронии[25], он рассматривает реальные примеры глупости людей, обманутых верой в такие явления, как экстрасенсорика, астрология, НЛО, страхование и – конечно же – успешный торг на фондовом рынке.

В логике нашего рассказа история Паулоса иллюстрирует еще кое-что, а именно: проблему понимания глупости и отличия ее от множества других очень схожих явлений.

«Глупость – это недостаток интеллекта, понимания, разума или находчивости. Она может быть врожденной, приобретенной или реактивной. Слово „глупый“ (stupid) происходит от латинского слова „stupere“». По крайней мере, таково определение глупости в «Википедии». Но действительно ли всё так просто? Невежество – это не глупость. Ошибки не обязательно означают глупость. Безрассудство, заблуждения, самообман – также не глупость. Неанглийские термины, такие как греческое amathia или немецкое Dummheit, не очень точно соответствуют понятию глупости. Умные профессора совершают глупые поступки. Что же тогда такое глупость?

Одна из проблем заключается в том, что глупость приписывается не только самим людям, но и их действиям. Это только усложняет ситуацию. Хуже того, хотя мы называем глупым человека или его поступок, для некоторых философов, изучающих глупость, люди оказываются глупыми преимущественно из-за групп или традиций, к которым принадлежат. Именно это делает глупость уникальным по опасности недостатком характера. Многие другие человеческие недостатки – такие как пьянство, недостаток пунктуальности или такта – исключительно личные и поэтому легче поддаются искоренению, но, по словам философа Саши Голоба, глупость – это продукт групп и обществ, в которых мы формируемся. Он пишет: «Большинство наших концепций и умственных инструментов мы получаем из общества, в котором нас вырастили <..>. Как только глупость овладевает группой или обществом, ее особенно трудно искоренить, поскольку изобретение, распространение и нормализация новых концепций – тяжелая работа»[26].

Это одна из теорий. Поговорим о Консервативной партии.

Джон Стюарт Милль, английский философ викторианской эпохи и член парламента от Либеральной партии, утверждал, что консерваторы – «самая глупая партия»[27]. Если глупость – прерогатива групп и традиций, то это предполагает, что все члены Консервативной партии глупы постольку, поскольку их умственные способности были выкованы в интеллектуальном горниле самой глупой партии. Но это кажется натяжкой: наверняка были и есть неглупые члены Консервативной партии. (Возможно еще, что умные ушли оттуда из-за боязни почувствовать себя не на своем месте.) Но как же глупость умного профессора Паулоса? Очевидно, он совершил глупость, но это не сделало его глупым. Но что значит совершить глупость? Одна из гипотез, опять же предложенная Голобом[28], заключается в том, что глупость – это неспособность оптимально использовать свои когнитивные способности. Такое определение представляется глубоким, поскольку такая неспособность не тождественна слабым когнитивным способностям. Для Голоба слабые когнитивные способности – это нечто иное. Глупость для него представляет собой синоним неразумности. А неразумность, очевидно, противоположна интеллекту, который, если его хоть как-то можно уловить, измеряется тестами на IQ. Очевидно, было бы глупо называть профессора математики неразумным или глупым, хотя описание его инвестиционных решений в подобном ключе не кажется надуманным.

Совершив глупость, Паулос, возможно, сообщил нам нечто важное о ее природе. Глупость связана с конкретной областью. Как существуют футболисты, обладающие высоким футбольным IQ, но функционально безграмотные, или люди с высоким эмоциональным интеллектом, неспособные даже завязать шнурки, так и глупость Паулоса, возможно, была относительной и проявлялась только за рамками его компетенции. Говоря языком Голоба, он не смог оптимально использовать свои когнитивные способности.

Здесь пригодится еще один термин: безумство (folly). «Многое, что кажется глупостью [Dummheit], на самом деле безумство [Narrheit]», – утверждал Фридрих Шлегель в 1797 году[29]. Проблема заключается в том, что понятие безумства замутнено долгой историей его проявления. Многочисленные fools Шекспира – от Мальволио в «Двенадцатой ночи» до Шута в «Короле Лире» – часто предполагают, что безумство на самом деле означает способность говорить правду. Когда Эразм писал «Похвалу глупости» («In Praise of Folly»), он, как мы увидим далее, не одобрял умных профессоров, которые терпят интеллектуальные и финансовые неудачи, торгуя на фондовом рынке.

Мы могли бы также использовать выражение «недомыслие». Паулос проявил недомыслие в том смысле, в котором его определил канадский психолог Кит Станович: «Недомыслие – это специфическая для конкретной области неспособность действовать осмотрительно, например, из-за плохой оценки риска»[30]. Возможно, действия Паулоса стоило бы рассматривать так: потеря огромных сумм денег в результате всё более необдуманных ставок на фондовом рынке кажется чем-то совершенно иным, а не недостатком когнитивных способностей, тупостью или неразумием. Неспособность оптимально использовать свои когнитивные способности – это не то же самое, что наличие слабых.

Однако ни то ни другое – не то же самое, что глупость, особенно если мы следуем за Голобом, который определяет ее следующим образом:

Индивид или группа А глупы по отношению к цели G и понятию C, если (i) использование А понятия C в стремлении к G самоограничивающее и (ii) причина использования понятия C заключается в том, что концептуальный арсенал А либо не включает в себя несамоограничивающее понятие, способное играть ту же объяснительную роль, либо такое понятие присутствует в этом перечне, но А имеет к нему лишь ограниченный когнитивный доступ[31].

Чтобы пояснить свою точку зрения, Голоб приводит в пример генерала Хейга, командовавшего британскими войсками на Западном фронте с декабря 1915 года до конца Первой мировой войны. Хейг был человеком, воплощавшим поговорку, что британские войска – это львы, которыми командуют ослы (якобы глупые животные). Сэр Иэн Гамильтон, руководитель Галлиполийской кампании, предполагал, что Хейг рассматривал Западный фронт как «мобильные операции на стоянке», то есть что он считал пехоту стационарной кавалерией и что стратегию Верховного командования можно выстраивать соответствующим образом. Хейг не считал пехотные полки кавалерией в буквальном смысле. Скорее, обвинение заключается в том, что основная концептуальная основа, которую он использовал для осмысления происходящего, была заимствована из кавалерийской войны, на которой он обучался, – окопы анализировались на языке «мобильных операций», хотя и с оговоркой, мол, на самом деле ничего не двигается.

Для Голоба это образцовое проявление глупости. «Для Канта глупость – это болезнь определяющего суждения, неспособность перейти от общего к частному». Голоб же утверждает обратное: «Глупость – это скорее неспособность перейти от частного к общему и, как следствие, неспособность развить необходимые понятия» (курсив автора)[32]. В этом смысле миллион человек погибли из-за глупости Хейга.

Если Голоб прав в этом, то Паулос вне подозрений. Он проявил неразумие, а не глупость, занимаясь инвестициями. Его проблема с безрассудными инвестициями заключалась не в том, что он не развил необходимые концепции, как любой глупец, а в том, что он попался на удочку целого ряда предвзятостей подтверждения и других иллюзий. «То, что люди позволяют себя обманывать кладоискателям, алхимикам и устроителям лотерей, объясняется не их глупостью»[33], как говорил Иммануил Кант.

Конечно, такое детальное таксономическое уточнение не смогло бы облегчить тот жгучий стыд, который профессор и сейчас часто испытывает, думая о том, сколько он потерял, купив акции WorldCom. И один журналист так и спросил его, сколько же в самом деле он потерял. Паулос не признался. «Много, – был ответ. – Остановитесь на этой формулировке»[34].

И всё-таки стыд от того, что он оказался блестящим ученым, который допустил те же интеллектуальные неудачи, которые диагностировал у других, удалось отчасти компенсировать. Паулос сумел возместить потери, написав прибыльную книгу о том, как становятся жертвами мошенников в дотком-индустрии. Это раскрывает правду о глупости. Глупые люди отличаются от неразумных: первые способны учиться на своих глупых ошибках; вторые же – нет.

Смирительная рубашка общепринятого мышления

Не исключено, правда, что само наше обсуждение глупости также глупо. Оно не учитывает нормативный характер использования этого выражения. Хуже того, оно рискует полностью упустить из виду формы интеллекта, которые не вписываются в социальные нормы общества. Это не значит, что определение глупости, данное Голобом, в чем-то неправильно, но оно недостаточно для всестороннего описания того явления, которое, собственно, определяет. Оно не учитывает вероятность, что некоторые виды поведения, считающиеся глупыми, на самом деле разумны. Возможно, тест на IQ, который мы используем для отделения умных от глупых, и стигматизация некоторых групп людей (не только рас, но и тех, кто живет с различными нехватками, расстройствами и нарушениями) – сами по себе аспекты глупого похода и неспособности учесть различные способы быть разумным, проницательным, сообразительным или проявлять другие когнитивные качества.

Рассмотрим, например, случай Пита Уормби. В 2017 году, когда Питу было 34 года, ему диагностировали аутизм, а в 2024 году – синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Он посвятил себя улучшению положения других людей с аутизмом, которые гораздо чаще сталкиваются с депрессией, тревожностью и сокращенной продолжительностью жизни и, что важно, чаще оказываются безработными, чем люди без этого диагноза. В своих работах Уормби воспевает нейроразнообразие – неологизм, введенный в конце 1990-х годов австралийским социологом Джуди Сингер как зонтичный термин для описания таких состояний, как аутизм, дислексия и СДВГ. Цель Сингер заключалась в том, чтобы привлечь внимание к тому, что многие люди с атипичными формами нейронных связей также проявляют необычные навыки и способности. Ее цель была политической: она хотела сделать для людей с нейроотличиями то, что предыдущие движения сделали для других стигматизированных групп, или, как она выразилась в одном из интервью, «сделать для людей с неврологическими особенностями то, что феминизм и движение за права меньшинств сделали для своих групп»[35].

Безусловно, для человека вроде меня, который не относится к нейроотличным людям, чтение о странных, а то и просто глупых, практиках, распространенных в наших нейротипичных обществах, может быть одновременно и когнитивно дезориентирующим, и, возможно, освобождающим. Именно такие чувства я испытывал, читая книгу Пита Уормби «Нетипичный: мир, не созданный для аутичных людей, и что нам с этим делать» (2023). В ней он описывает себя похожим на Маугли из «Книги джунглей» Редьярда Киплинга, на человека, познающего обычаи странного чужого мира, при этом рядом с Уормби не было Балу или Багиры, которые могли бы его направлять. Постепенно, как пишет Уормби, он разобрался в законах нейротипичного мира, но они едва ли представлялись ему разумными. Действительно, одно из удовольствий от чтения его книги – впервые увидеть, насколько глупы многие нейротипичные практики. Он пишет:

Наш мозг работает настолько непохоже на то, как функционирует мозг нейротипичных людей, что порой меня совершенно поражает это несоответствие. Как вообще может быть, например, что намекать на что-то в странной пассивно-агрессивной форме – это стандартный метод, чтобы человек что-то для тебя сделал? Как вообще получается, что один из лучших способов поддерживать и укреплять дружбу – это постоянно спрашивать человека: „Как ты?“, не слушая по-настоящему ответ? Почему, в конце концов, уединение – пребывание наедине со своими мыслями – считается, среди прочего, согласно распространенному представлению, одним из признаков несчастья? С моей точки зрения – с точки зрения слегка раздраженного человека с аутизмом, – всё это выходит за рамки разумного[36].

Читая это, я попеременно смеялся и хмурился: смеялся над забавным анализом глупых социальных норм и хмурился от того, насколько правдиво это описание глупого, контрпродуктивного функционирования нейротипичного общества. Фраза «за рамками разумного» особенно уместна: возможно, то, что представляет собой гетеросексуальный нейротипичный мир, структурно неразумно, другими словами, основано на неосознанной глупости. Почему нейротипичные люди просто напрямую не говорят, что им нужно? Почему мы задаем бессмысленные вопросы? Почему нас так беспокоит уединение, что мы клеймим его? Выходит, мы глупые? Изображение Уормби искаженной перспективы кажется мне отчасти похожим на стихотворение Крейга Рейна «Марсианин отправляет открытку домой» (1979), в котором растерянный инопланетянин описывает странные человеческие обычаи: «Ночью, когда все цвета гаснут, они прячутся попарно / и читают о себе – в цвете, с закрытыми веками»[37]. То, что выглядит нормальным с одной точки зрения, в другой оптике может представать странным, необычным, очаровательным или, иногда, глупым.

Всё это относится к рассматриваемому нами определению глупости, поскольку то, что нейротипичная норма воспринимает как вполне разумное и логичное, с другой точки зрения выглядит совершенно нелепым. Если мы хотим определить глупость таким образом, чтобы это отражало не только необходимые и достаточные условия этого термина, но и то, как он используется в нормативном контексте, а иногда и для злоупотребления или стигматизации, нам необходимо признать: будет ли что-то считаться глупым или разумным, в значительной степени зависит от точки зрения человека. Нейроотличному человеку, например, с диагнозом «замедленная обработка слуховой информации», может потребоваться некоторое время, чтобы усвоить сказанное кем-то, но это не означает, что он тупой, недалекий или глупый. Человек с инвалидностью может обладать интеллектуальными способностями и умениями, о которых нейротипичные авторитетные лица в их ограниченных когнитивных возможностях едва ли мечтают. «У людей с аутизмом бывает, к примеру, феноменальная память на факты, они часто обладают высоким интеллектом, который не отражается в результатах вербальных тестов на IQ, и способны длительное время концентрироваться на задачах, использующих их природный дар обнаруживать ошибки в зрительных образах», – пишет редактор Wired Стив Силберман в статье «Нейроразнообразие меняет традиционное представление о человеческом мозге». «По меркам людей с аутизмом, „нормальный“ человеческий мозг легко отвлекается, чрезмерно социально ориентирован и страдает от дефицита внимания к деталям»[38].

Это не просто семантическая проблема, а практическая; она имеет последствия для процветания или деградации человеческого общества. Насколько же безрассудно со стороны традиционного общества допускать высокий уровень безработицы среди нейроотличных людей или маргинализировать их на рабочих местах, которые не позволяют использовать их потенциальные сверхспособности. «Одна из причин, – пишет Силберман, – в силу которых подавляющее большинство взрослых с аутизмом – это хронически безработные или частично занятые, которые вынуждены выполнять работу, создающую иллюзию деятельности, например, сбор брелоков в специализированных мастерских, заключается в том, что сотрудники отдела кадров неохотно нанимают работников, выглядящих, ведущих себя или общающихся непривычным для нейротипичных людей образом – скажем, используя клавиатуру и программы для преобразования текста в речь, а не болтая возле кулера».

Но такая неохота – неразумие, даже глупость. Силберман утверждает, что нейроотличные люди уже внесли огромный вклад в человеческое общество благодаря блестящим способностям, не свойственным нейротипичным людям. Рассмотрим, например, трех гениев с дислексией: Карвер Мид был отцом сверхбольших интегральных схем; Уильям Дрейер разработал один из первых секвенаторов белков; а Герман Холлерит, изобретатель машины для обработки и сортировки перфокарт, способствовавшей началу эпохи вычислительной техники, в детстве выпрыгнул из окна школы, чтобы пропустить урок правописания.

Силберман дает умный совет для тех, кому трудно понять ценность нейроотличного интеллекта. Примечательно, что он облекает его в компьютерную метафору. «Один из способов понять нейроразнообразие – помнить, что, если на ПК не установлена Windows, это не значит, что он сломан. Не все особенности нетипичных для человека операционных систем – ошибки». Следствие этого заключается в том, что различные формы интеллекта следует приветствовать (а различные формы глупости, соответственно, искоренять), при этом социальные нормы иногда могут быть бесполезными ограничениями. То, что один считает инвалидностью, требующей медицинской помощи, другой может воспринять как признак интеллекта. «Попытка сделать кого-то „нормальным“ не всегда оказывается лучшим способом улучшить его жизнь», – говорит Ари Неман, американский активист по защите прав людей с инвалидностью и соучредитель Сети самозащиты аутичных людей[39].

Это особенно глупо, если учесть, что некоторые нейроотличные люди (в частности, те, у кого так называемый высокофункциональный аутизм) не только лучше общаются с помощью компьютерных устройств, чем лицом к лицу, но и преуспевают в онлайн-среде и в работе, связанной с высокими технологиями, – зачастую даже в большей степени, чем их нейротипичные сверстники. Харви Блюм доказывал в новаторской статье «Нейроразнообразие: о неврологических основах гик-культуры» (1998), что нейротипичность – это лишь одна из форм организации мозговой деятельности, и, возможно, даже худшая. «В современных когнитивных исследованиях, – пишет Блюм, – распространено предположение, что человеческий мозг – самый сложный во всей известной Вселенной кусок вещества в два с половиной фунта весом. Из этого аргумента следует, что, поскольку в мозге происходит так много всего, случайные сбои неизбежны: отсюда аутизм и другие отклонения от неврологической нормы». Но это, по его словам, глупо. «Кто может сказать, какая форма организации мозговой деятельности окажется лучшей в любой конкретный момент?» Кибернетика и компьютерная культура, например, могут способствовать формированию своего рода аутистического образа мышления[40].

Однако традиционно работодатели отдавали предпочтение лишь одному типу личности. В США, по оценкам Стэнфордского проекта по вопросам разнообразия, в 2019 году 80 % людей с аутизмом были безработными или работали неполный рабочий день, что, казалось бы, абсурдно, поскольку многие из них обладают нераскрытым потенциалом. И действительно, этот потенциал всё чаще признают компании, которые меняют практику найма, чтобы учитывать потребности нейроотличных людей. Microsoft, например, с 2012 года целенаправленно работал с нейроотличными людьми, изменив ранее жесткий процесс собеседования. Многие из нормативных действий, требуемых на собеседовании – зрительный контакт, крепкое рукопожатие и умение «продать» себя, – могут вызывать трудности у людей с аутизмом. Как отмечала в 2019 году Гвен Моран в журнале Fortune, «люди с аутизмом, тревожными расстройствами и некоторыми другими когнитивными особенностями могут испытывать трудности, сталкиваясь с интенсивными процессами собеседований, которые длятся неделями и иногда включают четыре или пять интервью за один день»[41].

В ходе работы над книгой 2015 года «Нейроплемена: наследие аутизма и будущее нейроразнообразия»[42] Стив Силберман обнаружил, что некоторые работодатели меняют процессы найма, чтобы учитывать потребности нейроразнообразных кандидатов. Одна компания, по его словам, даже предлагала кандидатам собирать объекты из конструктора Lego вместо того, чтобы объяснять, какими хорошими сотрудниками они будут. Это могло не иметь отношения к доброте, но всегда было хорошим бизнесом: на рынке труда, где наблюдается дефицит кадров, компании прагматично ищут новые таланты. Или, как гласил заголовок статьи Гвен Моран в Forbes за 2019 год, «поскольку найти работников становится всё сложнее, Microsoft и Goldman Sachs надеются, что нейроразнообразные таланты станут этим недостающим звеном».

Возможно, как утверждает Силберман, существует параллель между биологическим разнообразием и нейроразнообразием: «В лесах и приливных лужах ценность биологического разнообразия заключается в устойчивости: способности противостоять меняющимся условиям и сопротивляться нападениям хищников. В мире, меняющемся быстрее, чем когда-либо, признание и развитие нейроразнообразия – лучший шанс цивилизации на процветание в неопределенном будущем»[43]. И со стороны человеческого общества было бы глупо упускать подобный шанс.