- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Софья Стахова Узел судьбы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Хорошо.
Он поставил передо мной вторую корзину, почти вдвое больше первой.
– Тогда начнём.
***
Через несколько дней я окончательно перестала считать, сколько раз за день Харуки говорил мне слово «нет».
– Нет. Этот лист не сюда.
– Нет. Ступку сначала вымой.
– Нет, не трогай.
– Нет, не торопись.
Иногда мне казалось, что это было его любимое слово.
– Вы вообще умеете говорить «да»? – Не выдержала я однажды.
Харуки поднял голову от книги и несколько секунд молча смотрел на меня, будто всерьёз обдумывал вопрос.
– Да.
– Всё-таки умеете, – улыбнулась я.
– Но редко. Иначе ученики начинают слишком нравиться сами себе.
Я тихо фыркнула. Похоже, спорить с ним было совершенно бесполезно. В тот день посетителей оказалось немного.
Пожилая женщина забрала мазь для суставов, молодой плотник пришёл за настойкой от кашля, а ближе к полудню в лавку вошёл мужчина лет сорока, крепко прижимая ладонь к боку. Он тяжело дышал и заметно морщился при каждом движении. Харуки бросил на него всего один взгляд.
– Садитесь.
Мужчина осторожно опустился на подушку.
– Дрова таскал?
– Откуда знаете?
– По рукам вижу.
Он спокойно кивнул в мою сторону.
– Посмотри.
Я подошла ближе. На ладонях мужчины действительно были свежие мозоли, кое-где содранная кожа, под ногтями забилась древесная пыль.
– Работает с деревом, – тихо сказала я.
– Это и без тебя понятно.
Харуки даже не посмотрел в мою сторону.
– Что ещё?
Я замялась. Мужчина сидел немного сгорбившись, стараясь не делать глубоких вдохов.
– Больно... здесь.
Он осторожно коснулся правого бока. Я уже открыла рот, собираясь спросить, где именно началась боль, но Харуки едва заметно покачал головой. Не сейчас. Я прикусила язык. Несколько минут он сам расспрашивал пациента: когда появилась боль, что он ел утром, была ли температура, тянет ли при движении, отдаёт ли в спину. Я слушала молча, стараясь не упустить ни одного вопроса. Когда мужчина ушёл, унося с собой свёрток с лекарствами, я наконец не выдержала:
– Почему вы спросили про завтрак?
Харуки закрывал крышку одной из банок.
– А почему тебя это удивило?
– У него же болел бок.
– Именно.
Он поставил банку обратно на полку.
– И что?
– При чём здесь еда?
Харуки посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто вопрос задала не я, а кто-то, впервые увидевший травы.
– А при чём здесь бок?
Я растерянно замолчала. Он подошёл к окну и распахнул ставни настежь. В лавку сразу ворвался тёплый летний воздух.
– Человек приходит не с болезнью, он приходит со своей жизнью. Если будешь смотреть только туда, где болит, очень скоро начнёшь лечить не людей, а отдельные части их тела.
Он снова повернулся ко мне.
– Расскажи мне об этом человеке. Не о его боли, а о нём самом.
Я задумалась. Вспомнила его руки, одежду, лицо. То, как он вошёл.
– Он привык терпеть.
Харуки ничего не сказал, и я продолжила:
– Наверное, редко жалуется. Даже сейчас долго не приходил, хотя боль, скорее всего, появилась не сегодня.
Он едва заметно кивнул.
– Ещё.
– Работает много, почти без отдыха.
– Почему ты так решила?
– Он всё время извинялся за то, что отвлекает вас, и сказал, что ему ещё нужно вернуться к работе.
Харуки улыбнулся.
– Видишь, ты наконец перестала смотреть на болезнь.
Я невольно опустила взгляд. Только сейчас поняла, что почти забыла про больной бок. Зато запомнила совсем другое: усталые глаза, сбитые костяшки пальцев, осторожные движения человека, который привык сначала закончить работу и только потом думать о себе.
Харуки снова сел за стол, раскрыл толстую книгу и сделал в ней короткую пометку
– Травы может выучить любой. Гораздо труднее научиться замечать человека раньше, чем его болезнь.
Я ещё долго молчала. А вечером, возвращаясь в свою комнату на постоялом дворе, неожиданно поймала себя на том, что разглядываю прохожих совсем иначе.
Старик, продававший веера, всё время растирал левое плечо. Молодая женщина придерживала поясницу, хотя старалась этого не показывать. Мальчишка, который громче всех смеялся на улице, заметно прихрамывал на правую ногу.
***
Дни постепенно перестали отличаться друг от друга. Каждое утро начиналось одинаково. Я открывала ставни, впуская в лавку прохладный воздух, растапливала жаровню, проверяла, не отсырели ли за ночь травы, и только потом бралась за работу. Иногда Харуки уже сидел за столом с книгой, иногда появлялся позже, но неизменным оставалось одно: прежде чем произнести первое слово, он успевал заметить всё, что я сделала неправильно. И каждый раз оказывался прав.
Весенние дожди пришли неожиданно. Воздух пропитался запахом мокрой земли, а корзины с лекарственными травами приходилось переносить всё дальше от дверей. Однажды я слишком поздно закрыла окно, и несколько пучков ромашки отсырели. Пришлось долго сушить их заново, надеясь, что удастся спасти хотя бы часть.
Харуки молча перебрал каждый цветок. Потом отложил всю корзину в сторону.
– Выбросить.
Я растерянно посмотрела на него.
– Но они почти высохли, жалко же...
Он поднял один цветок и осторожно растёр его между пальцами. Запах оказался едва заметным.
– Лекарство не имеет права быть «почти». Если тебе жалко травы больше, чем человека, который будет ими лечиться, тебе не место в этой лавке.
В тот вечер я впервые своими руками выбросила целую корзину испорченных растений, и ещё долго чувствовала себя так, будто предала их.
К середине лета покупателей стало так много, что мы почти перестали присаживаться. Я растирала мази, варила отвары, подписывала свёртки, принимала поставщиков, а вечером с трудом чувствовала собственные ноги.
– Устала? – Спросил однажды Харуки, не отрываясь от книги.
Я машинально ответила:
– Нет.
Он медленно поднял голову.
– Неправильный ответ.
– Почему?
– Потому что ты врёшь.
Я смутилась.
– Не хотела жаловаться.
– А я не спрашивал, жалуешься ты или нет. Лекарь, который не замечает собственной усталости, однажды начнёт ошибаться, и за эти ошибки будут платить другие.
После этого он впервые сам отправил меня домой раньше обычного.
Осенью Харуки всё чаще позволял мне принимать простых пациентов самостоятельно. Но сам оставался неподалёку, разбирал записи или сортировал травы, не вмешиваясь в разговор. Я знала, что он слышит каждое слово.
Как-то раз ко мне пришла молодая мать с мальчиком лет шести. Ребёнок упорно молчал, крепко стиснув губы, и я долго не могла понять, что его беспокоит. Когда они ушли, Харуки спросил:
– Почему ты решила, что болен мальчик?
– Потому что...
Я замолчала.
– Его привели ко мне.
– Именно. А ты не подумала, что иногда человек приходит к лекарю вовсе не за тем, кто страдает сильнее.
На следующий день женщина вернулась одна. Оказалось, всё это время её мучили сильные головные боли, но она стеснялась говорить о них при сыне. После того случая я перестала слушать только слова. Люди рассказывали гораздо больше своими взглядами, жестами и молчанием.
К первым холодам я уже безошибочно различала запахи десятков растений. Пальцы сами находили нужную баночку, пока глаза были заняты книгой. Я больше не путала похожие листья, не забывала вовремя переворачивать травы во время сушки и могла приготовить большую часть отваров, не заглядывая в записи. Однажды вечером, закрывая лавку, я вдруг поняла, что Харуки весь день ни разу не сделал мне замечания. Эта мысль показалась настолько непривычной, что я даже остановилась посреди комнаты.
– Харуки-сан...
– Что?
– Сегодня вы ни разу меня не поправили.
Он некоторое время молча смотрел на меня, потом спокойно ответил:
– Поправил.
– Когда?
– Про себя.
Я рассмеялась, и он тоже едва заметно улыбнулся, наверное, впервые за всё время нашего знакомства. И почему-то именно эта почти незаметная улыбка обрадовала меня гораздо сильнее любой похвалы.
***
В тот день всё началось как обычно. Харуки уже сидел за столом, просматривая записи за прошлую неделю. Услышав мои шаги, он поднял голову и коротко кивнул.
– Доброе утро.
– Пока не знаю, – привычно ответил он.
Некоторые вещи за этот год так и не изменились. Харуки закрыл книгу, поднялся из-за стола и взял с полки дорожную сумку. Я удивлённо посмотрела на него.
– Вы уходите?
– Да.
– Надолго?
– До вечера.
Он перекинул ремень через плечо.
– В соседней деревне роженица. Меня позвали ещё вчера.
Я понимающе кивнула.
– Тогда я пока разберу поставку трав.
– Разберёшь.
Он уже подошёл к двери.
– Потом примешь пациентов.
Я замерла.
– Одна?
– А здесь есть кто-то ещё?
– Но...
– Юкиэ, ты уже год спрашиваешь разрешения сделать то, что давно умеешь. Пора прекращать.
Он открыл дверь.
– Если возникнет что-то действительно серьёзное, дождёшься меня. Если нет... – Харуки пожал плечами. – Справишься.
Дверь закрылась. Я ещё несколько секунд смотрела ему вслед, потом глубоко вдохнула.
– Ну что ж...
«Боишься?»
Дзюроку-мэн сидел на верхней полке, лениво покачивая лапками.
– Немного.
«Это хорошо.»
– Почему вы все считаете, что бояться полезно?
«Потому что люди, которые совсем ничего не боятся, обычно долго не живут.»
Спорить с древним духом было бессмысленно.
Первой пришла женщина с сильной простудой. Потом старик, которому нужно было обновить мазь для суставов. Следом прибежал мальчишка, разбивший колено. Потом ещё двое. Работы оказалось столько, что времени волноваться просто не осталось.
Я заваривала отвары, меняла повязки, записывала назначения, отвечала на вопросы и только иногда ловила себя на мысли, что невольно ищу взглядом Харуки. Его не было.
Ближе к вечеру в лавку вошёл молодой мужчина. На руках он держал девочку лет пяти, которая тихо всхлипывала, прижимаясь лицом к его плечу.
– Простите...
Он явно запыхался.
– Она упала.
Я осторожно помогла ему усадить ребёнка. Колено было содрано, ладони испачканы землёй, но больше всего меня насторожило другое. Девочка слишком крепко держалась за голову.
– Где болит?
Она молча показала на висок. Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Слова Харуки сами всплыли в памяти.
Смотри не туда, куда показывает человек. Смотри на самого человека.
Я присела перед девочкой.
– Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Зрачки были одинаковыми, дыхание ровным. На вопросы отвечала сразу, не путалась. Я осторожно ощупала голову. Под пальцами быстро нарастала небольшая шишка. Не перелом, не опасное кровотечение, но...
– Сегодня не давайте ей спать до самого вечера.
Мужчина встревоженно посмотрел на меня.
– Почему?
– Если начнёт жаловаться на сильную тошноту, перестанет узнавать вас или станет слишком сонной, сразу несите её обратно, без промедления.
Он серьёзно кивнул. Я обработала ссадины, приложила холодный компресс и ещё раз подробно объяснила, за чем нужно наблюдать. Когда дверь за ними закрылась, я неожиданно поняла, что всё это время совсем не думала о том, правильно ли поступаю, а просто работала.
Харуки вернулся уже затемно. Молча вымыл руки, снял дорожный плащ и поставил сумку возле стены.
– Как роженица?
– Хорошо. А как пациенты?
Я коротко пересказала всё, что произошло за день. Он не перебивал, только иногда задавал один-два уточняющих вопроса. Когда я закончила, в лавке наступила тишина. Харуки медленно закрыл книгу.
– Завтра можешь не приходить.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
– Я... что-то сделала не так?
Он удивлённо посмотрел на меня.
– Почему люди всегда сначала думают о худшем?
Я растерянно промолчала.
Харуки поднялся, подошёл к одному из шкафов, достал небольшой деревянный ящик и поставил его передо мной. Внутри лежали аккуратно сложенные кисти, маленькие весы, несколько ножей, ступка из тёмного камня и десяток стеклянных пузырьков.
Я вопросительно посмотрела на него.
– Это мои первые инструменты.
Я осторожно коснулась деревянной крышки.
– Зачем?..
– Затем, что завтра тебе пора искать помещение.
Я медленно подняла голову. Он встретил мой взгляд спокойно, как всегда.
– Ты готова.
Я не сразу нашла слова. Перед глазами вдруг промелькнули деревня, кухня Горо, травы Инуэ, первый день в Канае, бесконечные корзины с листьями, испорченная ромашка, десятки вопросов, на которые я когда-то не знала ответов. Казалось, всё это произошло совсем недавно. И одновременно... очень давно.
– Спасибо, – тихо сказала я.
Харуки поморщился.
– За что?
– За то, что научили.
Он покачал головой.
– Нет.
После короткой паузы он добавил:
– Я только показал, куда смотреть, научилась ты сама.
В тот вечер, возвращаясь на постоялый двор с тяжёлым деревянным ящиком в руках, я впервые за долгое время не думала о том, что будет дальше. Я думала только об одном. Завтра мне предстояло открыть дверь в новую жизнь, и на этот раз войти в неё уже без учителя.
Глава 8
Оказалось, научиться лечить людей было куда проще, чем найти место, где этих людей можно было бы лечить. Я обошла, наверное, половину Канаи. В одном доме хозяин спокойно назвал цену за аренду. Я едва удержалась, чтобы не переспросить, не входит ли в неё половина квартала вместе с соседями. В другом помещении было настолько сыро, что по углам уже успела поселиться плесень. Стоило переступить порог, как в нос ударил тяжёлый запах сырости.
– Здесь раньше была красильня, – безразлично пояснил хозяин. – После дождей немного тянет влагой.
Немного, ага. Я посмотрела на почерневшие балки под потолком и решила, что наше представление о слове «немного» сильно различается. Третья лавка оказалась просторной и светлой, с широкими окнами и удобными полками вдоль стен. Я уже мысленно начала представлять, куда поставлю шкаф с травами, где будет стоять рабочий стол и как развешу под потолком сушиться полынь и мяту.
– Оплата сразу за год.
Я медленно опустила взгляд на свой кошелёк.
– Спасибо. Наверное... я ещё подумаю.
Хозяин понимающе улыбнулся. Он явно слышал эту фразу не впервые.
К вечеру ноги гудели так, будто я снова целый день таскала воду в деревне. Я присела на край каменного мостика, перекинутого через узкий канал. Вода лениво несла опавшие листья, а по другой стороне улицы неторопливо тянулся бесконечный поток прохожих. Акари тяжело улёгся рядом и положил морду мне на колени.
– Похоже, с открытием собственной лавки я немного поторопилась.
«Совсем немного.»
– Не начинай.
«Я ещё даже не начал.»
Я машинально почесала собаку за ухом. Дзюроку-мэн молчал, именно поэтому я сразу насторожилась. Когда он молчит слишком долго, это редко означает что-то хорошее.
«Повернись.»
– Зачем?
«Повернись.»
Я нехотя оглянулась. На противоположной стороне канала, чуть в стороне от шумной улицы, стоял небольшой деревянный дом. Вернее... Когда-то он, наверное, был красивым.
Теперь же тёмные ставни висели криво, крыша местами просела, одно из окон было заколочено досками, другое покрывал толстый слой пыли. Возле входа пробивалась высокая трава. Выцветшая вывеска над дверью давно потеряла свои краски. Разобрать иероглифы уже не получалось, но прямо под ней покачивалась небольшая дощечка с единственной надписью:
Сдаётся.
– Даже не думай.
«Почему?»
– Потому что он разваливается.
«Почти.»
Я невольно усмехнулась.
– Слово «почти» в последнее время меня начинает пугать.
Дзюроку-мэн перебрал лапками.
«Подойди.»
Я тяжело вздохнула.
– Если крыша рухнет мне на голову, виноват будешь ты.
«Если рухнет, признаю свою ошибку.»
– Как великодушно.
Мы перешли через мост. Чем ближе я подходила к дому, тем отчётливее замечала, что он не такой старый, как показалось сначала. Деревянные стены потемнели от времени, но брёвна оставались крепкими. Крыша действительно просела, однако лишь в одном месте. А дверь...
Я постучала, но в ответ ни звука. Постучала ещё раз. Ничего.
– Похоже, никого нет.
– Сэйтаро сейчас в мастерской.
Я обернулась. Из соседнего двора вышла невысокая пожилая женщина с корзиной белья. Она неторопливо развешивала простыни на длинной верёвке и с любопытством поглядывала в мою сторону.
– Простите... – я поклонилась. – Это помещение действительно сдаётся?
– Уже почти год, только желающих что-то не находится.
– Почему?
Женщина пожала плечами.
– Кто его знает. Одни говорят, место несчастливое. Другие считают, что улица слишком тихая. А мне кажется, людям просто лень сначала навести порядок.
Она кивнула куда-то за дом.
– Если ищешь хозяина, пройди во двор. Он как раз чинит сарай.
Поблагодарив её, я обошла дом. За небольшим палисадником действительно слышался размеренный стук молотка. Мужчина лет шестидесяти стоял на стремянке и менял прогнившую доску под крышей небольшого сарая. Услышав шаги, он обернулся.
– Здравствуйте.
Я поклонилась.
– Меня зовут Юкиэ. Я увидела объявление...
Он спустился на землю, отряхнул ладони от опилок и внимательно посмотрел на меня, потом на Акари, потом снова на меня.
– Лавка нужна?
– Да.
– Под что?
– Хочу открыть травническое дело.
Он молчал так долго, что я уже решила, будто ответ ему не понравился. Наконец мужчина спросил:
– Опыт есть?
– Год училась у Харуки.
Имя произвело неожиданное впечатление.
– У лекаря Харуки?
– Да.
Он задумчиво кивнул.
– Хороший человек, – он неожиданно улыбнулся. – Странно.
– Что именно?
– Обычно после него идут работать в богатые кварталы, а ты выбрала мой старый сарай.
Я невольно посмотрела на дом.
– Это не сарай.
Он проследил за моим взглядом.
– Разве?
– Нет. Просто ему давно никто не открывал дверь.
Мужчина несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом молча достал из кармана связку ключей.
– Пойдём.
Он открыл дверь и первым вошёл внутрь. Внутри пахло пылью, сухим деревом и давно забытым временем. Солнечные лучи пробивались сквозь мутные окна, освещая пустую комнату. Вдоль стены стояли полки, покрытые толстым слоем пыли. В углу сиротливо притулилась небольшая печь, а возле окна сохранился длинный деревянный стол с потёртой столешницей. Я медленно прошлась по комнате.
Пальцы сами коснулись края стола. Крепкий. Полки тоже ещё можно было спасти. Печь... Наверное, придётся чинить.
– Ну? – спросил хозяин.
Я не ответила сразу. Вместо этого подошла к окну и распахнула ставни. Свежий ветер ворвался внутрь, подняв в воздух облачко пыли. Дом будто глубоко вздохнул после долгого сна. И неожиданно мне стало очень легко представить, как здесь снова пахнет мятой, полынью и свежесваренными отварами. На полках стоят баночки с травами, а в дверь стучат, прося помощи.
Я медленно обернулась и улыбнулась:
– Если вы согласитесь сдать его мне... Думаю, мы с этой лавкой ещё сможем друг друга удивить.
Договор мы заключили в тот же день. Когда я отсчитала монеты за первый месяц аренды, кошелёк стал почти невесомым. Оставшихся денег хватило бы совсем ненадолго. Странно, но вместо страха я почувствовала облегчение. Теперь пути назад уже не было.
На следующее утро я пришла ещё до рассвета. Дом встретил меня всё той же тишиной, запахом старого дерева и толстым слоем пыли, который за долгие месяцы успел осесть буквально везде. Я открыла окна настежь.
Прохладный утренний ветер ворвался внутрь, зашевелил паутину под потолком и поднял в воздух мелкие пылинки. Они закружились в солнечных лучах, словно дом медленно просыпался после долгого сна.
– Доброе утро, – тихо сказала я.
«Ты разговариваешь с домом?»
– А почему нет?
«Продолжай. Мне становится любопытно.»
Я только улыбнулась. Работы оказалось столько, что к полудню у меня дрожали руки. Пришлось выносить сломанные полки, менять прогнившие доски возле порога, отмывать окна, которые, казалось, не видели чистой воды уже несколько лет. Старую печь помог починить сам Сэйтаро. Он долго ворчал, что молодёжь разучилась обращаться с глиной, но всё равно провозился почти до самого вечера, пока не убедился, что дым больше не идёт в комнату. На следующий день соседка принесла два старых татами.
– Они ещё крепкие, – сказала она, помогая занести их внутрь. – Просто дети выросли, а новые мы давно купили.
Я смущённо поклонилась.
– Не стоило...
– Стоило. Пустая лавка всегда портит улицу. А живая всем на пользу.
После её ухода я ещё долго стояла посреди комнаты, разглядывая подарок. В деревне мне тоже почти всё доставалось благодаря чужой доброте. И почему-то каждый раз принимать её было ничуть не легче.
Через несколько дней на полках появились первые баночки. Потом маленькие мешочки с сушёными травами. За ними – пузырьки с маслами, коробочки с мазями, аккуратно перевязанные свёртки и книги, которые подарил Харуки. Всё понемногу находило своё место.
В один из вечеров я долго сидела за рабочим столом, держа в руках гладкую деревянную дощечку. Оставалось только написать название. Я перебрала несколько вариантов, но ни один не нравился.
Слишком громко.
Слишком вычурно.
Слишком чужое.
Акари мирно спал возле двери. Дзюроку-мэн сидел на подоконнике, наблюдая, как за окном медленно сгущаются сумерки. И вдруг мне вспомнился тот день в деревне, когда Инуэ показала, как сквозь снег пробивается первый зелёный росток.
– Даже зимой жизнь не исчезает, – сказала она тогда. – Она просто становится тише.
Я взяла кисть и несколько мгновений смотрела на чистое дерево. Потом медленно вывела два иероглифа.
Снежный лист.
Дзюроку-мэн долго разглядывал вывеску.
«Красиво.»
– Правда?
«Потому что это похоже на тебя.»
Я удивлённо посмотрела на него.
«С виду холодная.»
Он сделал короткую паузу.
«А внутри упрямо продолжаешь жить.»
Я фыркнула.
– Это был комплимент?
«Сам не понял.»
На следующее утро вывеска заняла своё место над дверью. Я долго стояла напротив, рассматривая её снизу. Солнечный свет ложился на ещё совсем свежие иероглифы, ветер едва заметно покачивал деревянную дощечку, а у моих ног спокойно сидел Акари.
– Ну что… Кажется, теперь всё по-настоящему.
Первого посетителя я ждала почти до самого обеда, и им оказался Сэйтаро. Он вошёл с самым серьёзным видом, долго разглядывал полки, даже заглянул в печь, словно проверял, не развалится ли она после ремонта, и только потом протянул мне ладонь.
– Мозоль натёр.
Я посмотрела на его руки и не удержалась от улыбки.
– Неужели?
– Не улыбайся.
Он сделал вид, что обиделся.
– Я, между прочим, серьёзный пациент.
Я осторожно обработала натёртую кожу и наложила простую повязку. Когда Сэйтаро уходил, на прилавке вдруг звякнули две монеты.
– Это лишнее, – смутилась я.
Он уже стоял в дверях.
– Нет, не лишнее. Если никто не станет платить в первый день, второго может и не случиться.
Возразить я не успела. Он ушёл, даже не обернувшись. Следом заглянула его соседка. Ей действительно понадобилась мазь для больной поясницы. Потом зашёл мальчишка, которого она отправила купить успокаивающий сбор для бабушки. Через несколько дней пришла женщина, сказавшая, что о молодой травнице ей рассказали на рынке. Потом ещё одна. Потом мужчина, которому помогла приготовленная мной настойка.
Лавка не наполнялась людьми сразу. Она словно училась дышать. День за днём, человек за человеком. Доброе слово за добрым словом.
И однажды вечером, пересчитывая выручку, я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время делаю это не потому, что боюсь остаться без денег, а потому, что мне хочется понять, сколько ещё баночек для трав я смогу купить на следующей неделе. И эта мысль почему-то показалась мне самым верным признаком того, что «Снежный лист» наконец стал настоящим домом.
***
Первые недели в новой лавке быстро превратились в привычный ритм. По утрам я открывала ставни, вытирала пыль с полок, перебирала травы и ставила на огонь чайник. Потом приходили первые посетители, после обеда обычно наступало затишье, а к вечеру улица снова оживала.
Я постепенно начинала узнавать соседей. Пекарь каждое утро неизменно здоровался, хотя ни разу ничего не покупал. Старик, торговавший веерами через дорогу, постоянно жаловался на спину и каждый раз уверял, что мои мази помогают хуже, чем ворчание его жены. А через два дома каждое утро открывались задние двери маленького ресторанчика. Молодая повариха выносила на улицу корзину с овощами, потом долго спорила с поставщиками рыбы, а заметив меня, всегда приветливо кланялась.
