Роман Щетко Клеймо Дракона

ГЛАВА 7. Один

Я сделал первый шаг — и земля под ногами оказалась твёрдой.

Это было странно. Я ожидал, что снег провалится, что камни осыпятся, что что-то пойдёт не так. Но долина, которая лежала передо мной, была ровной, как стол. Снег на ней был неглубоким — может, в палец, — и под ним я чувствовал камень. Гладкий, холодный, отполированный ветром за тысячи лет.

Я шёл по этой долине, и каждый мой шаг отдавался эхом в тишине. Не было ветра. Не было звуков. Только моё дыхание — глубокое, размеренное, облачка пара, которые вырывались изо рта и таяли в морозном воздухе. Только хруст снега под сапогами. Только стук сердца, который я слышал так ясно, как будто оно билось не в груди, а в ушах.

Я не оборачивался. Я знал, что если обернусь, то увижу их — Анастриану, Орланда, Корвина, разведчиков. Они стояли у входа в перевал, глядя мне вслед. Я чувствовал их взгляды спиной — тёплые, тяжёлые, полные веры. И я знал, что если обернусь, то не смогу уйти.

Поэтому я шёл вперёд.

Долина тянулась долго. Дольше, чем я думал. Я шёл час, может, два. Солнце поднималось над горами — тусклое, холодное, серое, — и его свет отражался от снега, слепя глаза. Я щурился, но не останавливался. Я смотрел на гору — на Короля-Дракона — и она становилась всё больше. Всё ближе. Всё страшнее.

Я никогда не видел ничего подобного.

Гора была живой. Я понял это, когда подошёл ближе. Её склоны — чёрные, покрытые чешуёй, которая блестела, как мокрый камень, — поднимались вверх, к вершине, теряющейся в облаках. Я видел, как чешуя двигается. Медленно, едва заметно — как будто гора дышит. Как будто она спит. И я слышал звук — низкий, глубокий, ритмичный. Это было сердце. Огромное, как мир. Оно билось где-то глубоко внутри, и от каждого удара земля под моими ногами дрожала — едва заметно, но я чувствовал это.

Я остановился. Посмотрел вверх. На вершину, которая терялась в облаках. На чешую, которая покрывала склоны, как броня. На тени, которые двигались по этим склонам — другие драконы. Охрана. Они не летали. Они ползали — медленно, тяжело, как ящерицы. Их чешуя была тёмной, почти чёрной, и они сливались с горой, как будто были её частью.

Я стоял и смотрел на них. Я считал. Один. Два. Три. Четыре. Я сбился на десятом. Их было слишком много. Слишком много, чтобы пройти мимо. Слишком много, чтобы выжить.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но я не обратил на это внимания. Я думал о том, что сказал Орланд. «Ты должен идти один». Я думал о том, что сказала Анастриана. «Ты справишься. Я знаю». Я думал о том, что сказал себе. «Я не промахнусь».

Я открыл глаза.

И пошёл вперёд.

Склон начался неожиданно.

Только что я шёл по ровной долине, и вот — под ногами появился подъём. Пологий сначала, почти незаметный, но с каждым шагом он становился круче. Снег исчез. Осталась только чешуя — чёрная, гладкая, тёплая. Я не ожидал этого. Я думал, что чешуя дракона будет холодной, как камень. Но она была тёплой — как кожа, как живая плоть. Я чувствовал это даже сквозь подошвы сапог.

Я шёл медленно. Осторожно. Проверял каждый выступ, каждую трещину, каждую опору. Чешуя была скользкой — не от влаги, а от чего-то другого. От времени. От древности. Она была отполирована веками, и мои ноги скользили по ней, как по льду.

Я поднимался час. Может, два. Я не знал. Время потеряло смысл. Остались только чешуя, только холод, только звук собственного дыхания. Мои пальцы цеплялись за края чешуек, за выступы, за всё, что могло меня удержать. Мои мышцы горели от напряжения, но я не останавливался. Я не мог остановиться.

Иногда я смотрел вверх. На вершину, которая всё ещё терялась в облаках. На драконов, которые ползали по склонам — медленно, тяжело, как будто они были частью горы. Они не замечали меня. Я был слишком маленьким. Слишком незначительным. Просто человек на склоне горы, которая была живым существом.

Но я знал, что это ненадолго. Рано или поздно они почуют меня. Рано или поздно они проснутся.

Я поднимался дальше.

К полудню я добрался до первой трещины.

Она была огромной — не меньше десяти шагов в ширину. Тёмная, глубокая, она уходила вниз, в тело горы. Я стоял на краю и смотрел в неё. Я видел, как где-то глубоко, на самом дне, что-то мерцает — слабое, голубое, как свет далёкой звезды.

Я не знал, что это. Может, магия. Может, что-то ещё. Я не стал проверять. Я просто обошёл трещину и продолжил подъём.

Я не знал, сколько ещё осталось. Я не знал, где именно находится то место, куда нужно попасть. Орланд сказал: «В затылок или в шею». Но как я найду затылок дракона, если его голова — где-то там, наверху, в облаках?

Я остановился. Посмотрел вверх. На вершину. На облака. На драконов, которые ползали по склонам.

И тогда я увидел это.

Шея. Огромная, длинная, она уходила вверх, к голове, которая была скрыта облаками. Я видел её — тёмную, покрытую чешуёй, которая блестела, как мокрый камень. Я видел, как она двигается — медленно, едва заметно, как будто дракон дышит. И я видел место, где шея переходит в затылок — тёмное пятно, которое выделялось на фоне остальной чешуи. Оно было темнее. Глубже. Как будто там что-то было.

Я смотрел на это пятно. И я знал — это то, что я ищу.

Я пошёл дальше.

Я добрался до места к вечеру.

Солнце уже садилось — тусклое, красное, оно висело над горизонтом, как раскалённый шар. Его свет отражался от чешуи, и гора казалась объятой пламенем. Я стоял на небольшом выступе — площадке из чешуи, которая выдавалась из склона, как балкон. С этого места я видел всё. Шею. Затылок. Тёмное пятно, которое пульсировало — медленно, ритмично, как второе сердце.

Я снял лук. Проверил тетиву. Достал стрелу — эфиритную, чёрную, с наконечником, который блестел синим. Я держал её в руке, и она была холодной. Холоднее, чем всё, что я когда-либо держал.

Я посмотрел на пятно. Оно было далеко. Дальше, чем я думал. Может, сто шагов. Может, больше. Я не знал, смогу ли попасть. Я не знал, хватит ли силы. Я не знал, выдержит ли лук.

Но я знал, что должен попробовать.

Я натянул тетиву. Медленно. Осторожно. Я чувствовал, как дерево гнётся под моими пальцами, как тетива врезается в кожу. Я дышал ровно. Глубоко. Я не думал о драконах, которые ползали вокруг. Я не думал о холоде. Я не думал о страхе. Я думал только о пятне. О цели. О выстреле.

Я прицелился.

И в этот момент я услышал голос.

— Хьюго.

Я замер. Тетива дрогнула. Я не обернулся. Я не мог обернуться.

— Хьюго, — повторил голос. — Посмотри на меня.

Я узнал его. Это был голос Анастрианы. Но она не могла быть здесь. Она осталась у перевала. Она не могла подняться. Она не могла...

Я обернулся.

Она стояла в десяти шагах от меня. На чешуе. В своём тёмно-зелёном плаще. С палочкой в руке. Её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Ты должна быть внизу.

— Я не могла оставить тебя, — сказала она. — Я не могла ждать.

— Это опасно. Ты можешь погибнуть.

— Я знаю. — Она сделала шаг вперёд. — Но я не боюсь.

Я смотрел на неё. Я не знал, что сказать. Я не знал, что чувствовать. Я только знал, что она здесь. Что она рядом. Что она не оставила меня.

— Уходи, — сказал я. — Пожалуйста.

— Нет, — сказала она. — Я останусь.

— Анастриана...

— Я останусь, — повторила она. — Я не уйду. Я буду здесь, когда ты выстрелишь. Я буду здесь, когда ты попадёшь. Я буду здесь, что бы ни случилось.

Я смотрел на неё. Долго. Я видел её лицо — бледное, усталое, но решительное. Я видел её глаза — тёплые, живые, полные веры. Я видел её руки — маленькие, сильные, которые держали палочку так крепко, как будто от этого зависела её жизнь.

И я понял, что не могу её прогнать.

— Хорошо, — сказал я. — Останься.

Она улыбнулась. Тихо, почти беззвучно. И эта улыбка была теплее, чем всё, что я видел за долгие годы.

Я повернулся к горе. К пятну. К цели.

Я снова натянул тетиву.

И в этот момент гора проснулась.

Это началось с низкого гула.

Я почувствовал его сначала ногами — вибрацию, которая поднималась от чешуи, от камня, от самого сердца горы. Потом я услышал его — глубокий, раскатистый, как удар грома, который не стихает. Гора задрожала. Чешуя под моими ногами зашевелилась, как будто ожила. Я потерял равновесие, упал на колени, схватился за выступ.

— Что происходит? — крикнула Анастриана.

Я не ответил. Я смотрел вверх.

Драконы на склонах проснулись. Они поднимали головы — огромные, тёмные, с глазами, которые горели жёлтым огнём. Они смотрели на нас. Все. Сотни. Тысячи. Они видели нас.

А потом гора заговорила.

— Ты пришёл.

Голос был глубоким, как бездна. Он шёл отовсюду — из-под земли, из воздуха, из самого сердца горы. Он был не человеческим. Не звериным. Он был древним. Он был Эфирисом.

Я поднялся на ноги. Лук всё ещё был в руках. Стрела всё ещё лежала на тетиве. Я смотрел на пятно — на затылок Короля-Дракона — и видел, как оно пульсирует. Сильнее. Ярче. Тёмный свет, который исходил от него, становился всё интенсивнее.

— Ты думал, что сможешь меня остановить? — сказал голос. — Ты — никто. Ты — пустое место. Ты — человек, который бежал от мира, потому что боялся, что мир причинит ему боль.

Я не отвечал. Я просто смотрел на пятно.

— Ты не сможешь выстрелить, — продолжил Эфирис. — Потому что ты боишься. Ты боишься, что промахнёшься. Ты боишься, что умрёшь. Ты боишься, что те, кого ты любишь, погибнут из-за тебя.

Я чувствовал, как его слова проникают в меня. Как они находят трещины в моей броне. Как они давят на самые глубокие страхи, которые я прятал даже от себя.

— Ты не герой, — сказал Эфирис. — Ты — Призрак. Ты — убийца. Ты — тот, кто всегда был один. И ты умрёшь один.

Я стоял на чешуе Короля-Дракона, и слова Эфириса эхом отдавались в моей голове. Я чувствовал, как холод — тот самый холод, которым я окружил себя за двенадцать лет одиночества, — начинает трескаться. Как что-то внутри меня поднимается на поверхность. Страх. Боль. Вина.

Я видел лица. Дракон, которого я убил в первый день. Слеза на его чешуе. Женщина с ребёнком. Стражник, объятый пламенем. Все, кого я не смог спасти. Все, кого я оставил. Все, кого я убил.

— Ты не сможешь, — сказал Эфирис. — Ты сломаешься. Ты всегда ломался. Ты бежал от мира, потому что не мог вынести его тяжести. И теперь ты бежишь от меня.

Я опустил лук. Медленно. Мои руки дрожали. Я не мог натянуть тетиву. Я не мог прицелиться. Я не мог выстрелить.

— Хьюго! — крикнула Анастриана.

Я обернулся. Она стояла в десяти шагах от меня, и её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее вины.

— Ты не один, — сказала она. — Я здесь.

Я смотрел на неё. На её глаза. На её руки. На её веру.

И я почувствовал, как что-то внутри меня меняется. Как холод отступает. Как страх уходит. Как что-то другое — тёплое, живое, настоящее — поднимается из глубины.

— Ты не Призрак, — сказала она. — Ты — человек. Ты — тот, кто может любить. Ты — тот, кто может спасти.

Я повернулся к горе. К пятну. К цели.

Я снова натянул тетиву.

И Эфирис замолчал.

Я стоял на чешуе Короля-Дракона, и мир вокруг меня замер.

Драконы на склонах перестали двигаться. Они смотрели на меня — сотни глаз, жёлтых, как огонь, — но не нападали. Они ждали. Ждали выстрела.

Анастриана стояла за моей спиной. Я чувствовал её присутствие — тёплое, живое. Я чувствовал её веру. Я чувствовал её любовь.

Я смотрел на пятно. На затылок. На цель.

Я дышал ровно. Глубоко. Я не думал о драконах. Я не думал о холоде. Я не думал о страхе. Я думал только о пятне. О выстреле. О том, что должно было случиться.

Я прицелился.

И отпустил тетиву.

Стрела пронзила воздух, оставляя за собой голубой след. Она летела, как звезда, — яркая, быстрая, неотвратимая. Я видел, как она приближается к пятну. Как она входит в него. Как свет — голубой, ослепительный — вспыхивает в месте удара.

Гора взревела.

Не Эфирис — Король-Дракон. Он проснулся. Он почувствовал боль. Он закричал — так громко, что небо задрожало, а облака разошлись, открывая вершину.

Я упал. Чешуя подо мной задвигалась, как будто гора пыталась сбросить меня. Я схватился за выступ, но пальцы соскользнули. Я покатился вниз — по чешуе, по камню, по снегу. Я чувствовал, как что-то ломается внутри меня. Как кровь заливает лицо. Как мир становится тёмным.

А потом я услышал голос.

— Хьюго!

Анастриана. Она бежала ко мне. Я видел её — размыто, как в тумане. Она упала на колени рядом со мной. Её руки коснулись моего лица. Её голос дрожал.

— Ты жив. Ты жив.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то. Но не мог. Я только смотрел на неё. На её глаза. На её слёзы. На её лицо.

А потом я услышал другой голос.

— Ты сделал это.

Он был глубоким. Древним. Но не Эфирисом. Это был Король-Дракон. Он говорил — медленно, тяжело, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Ты освободил меня, — сказал он. — На время. Эфирис ослаб. Но он вернётся. И тогда... — он замолчал. — Тогда всё будет кончено.

Я смотрел вверх. На гору. На дракона, который был горой. На его глаза, которые теперь были открыты — огромные, как озёра, — и в них был не огонь, а что-то другое. Боль. Усталость. Надежда.

— Что мне делать? — спросил я.

— Иди, — сказал он. — Иди к Туманному Острову. Там ты найдёшь ответ. Там ты найдёшь способ убить Эфириса. Навсегда.

Я смотрел на него. На его глаза. На его чешую. На его гору.

— Я вернусь, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. — Я буду ждать.

Я закрыл глаза. Мир стал тёмным. Я чувствовал, как Анастриана держит меня за руку. Как её пальцы сжимают мои. Как её голос шепчет что-то — может, молитву, может, обещание.

А потом я провалился в темноту.

ГЛАВА 8. Возвращение

Тьма была тёплой.

Это странно — думать о тьме как о тёплой. Но именно так оно и было. Не холодная пустота, не чёрная бездна, а мягкая, уютная темнота, как одеяло, наброшенное на плечи. В ней не было страха. Не было боли. Не было ничего, кроме покоя.

А потом пришли звуки.

Сначала далёкие, как эхо в горах. Потом ближе. Потом совсем рядом. Голоса. Один — женский, взволнованный, дрожащий. Другой — мужской, старый, усталый, но твёрдый. Они говорили, но слов было не разобрать. Только интонации — тревога, надежда, страх.

Потом пришли запахи. Дым. Травы. Что-то кислое, похожее на лекарство. И ещё — что-то тёплое, живое, знакомое. Запах, который я не мог назвать, но который знал.

Потом пришла боль.

Она началась в плече — тупая, ноющая, как будто кто-то вставил туда раскалённый прут. Потом растеклась по всему телу — в руки, в ноги, в грудь. Я чувствовал каждый порез, каждый ушиб, каждую ссадину. Я чувствовал, как кровь стучит в висках, как лёгкие горят при каждом вдохе.

Я открыл глаза.

Свет ударил в лицо — резкий, болезненный, как удар. Я зажмурился, застонал, попытался отвернуться. Но чья-то рука — мягкая, тёплая — коснулась моего лба.

— Тише, — сказал голос. Женский. Знакомый. — Не двигайся.

Я снова открыл глаза. Медленно. Свет уже не был таким ярким — глаза привыкли. Я видел потолок. Каменный. В трещинах. Покрытый копотью. Не мой потолок. Не деревянный. Но уже не чужой.

Я повернул голову. Боль прострелила шею, но я не обратил на это внимания.

Она сидела рядом. На коленях. Её лицо было бледным, усталым, но глаза — тёплыми. Живыми. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что заставило моё сердце сжаться.

— Анастриана, — сказал я. Голос был хриплым, как будто я не говорил неделю.

— Ты живой, — прошептала она. — Ты живой.

Она не плакала. Но её глаза блестели. И я понял, что она плакала раньше — пока я был в темноте.

— Где мы? — спросил я.

— В библиотеке, — ответила она. — Орланд привёл нас сюда. Это... это безопасное место. Пока.

Я попытался сесть. Боль пронзила плечо, и я застонал, откинувшись назад. Анастриана положила руку мне на грудь — мягко, но твёрдо.

— Не двигайся, — сказала она. — Ты ранен. Сильно.

— Насколько сильно?

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты упал с высоты. Двадцать шагов. Может, больше. Ты сломал ребро. Вывихнул плечо. Потерял много крови. — Она сглотнула. — Я думала, ты не выживешь.

Я смотрел на неё. На её лицо. На её руки, которые дрожали. На её глаза, которые блестели.

— Но я выжил, — сказал я.

— Да, — ответила она. — Ты выжил.

Она отвернулась. Взяла что-то со стола — маленький горшок с мазью, которая пахла травами и чем-то ещё. Она начала наносить её на мою руку — медленно, осторожно, как будто я был сделан из стекла.

— Ты всё время была здесь? — спросил я.

— Да.

— Сколько?

Она помолчала.

— Три дня.

Я смотрел на неё. Три дня. Она не спала. Не ела. Она просто сидела рядом. Ждала. Надеялась.

— Ты должна отдохнуть, — сказал я.

— Нет, — ответила она. — Я не устала.

— Врёшь.

Она подняла на меня глаза. Улыбнулась — слабо, но искренне.

— Вру, — сказала она. — Но это не важно.

Она продолжила наносить мазь. Молча. Я чувствовал её пальцы на своей коже — тёплые, мягкие. Я чувствовал её дыхание — ровное, тихое. Я чувствовал её присутствие — живое, настоящее.

И впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким.

Орланд пришёл вечером.

Я слышал его шаги — медленные, тяжёлые, посох стучал по камню. Он вошёл в комнату, где я лежал, и остановился у входа. Его лицо было усталым, но в глазах было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, похожее на уважение.

— Ты выжил, — сказал он.

— Выжил, — ответил я.

Он подошёл ближе, сел на камень рядом. Посмотрел на меня — долго, внимательно, как будто изучал.