Сесилия Суарез Квест

Глава 9. Осколки

Три дня. Три бесконечных, серых, пустых дня.

Я просыпалась в своей старой квартире, смотрела в потолок, слушала, как за стеной соседи выясняют отношения, и пыталась вспомнить, как жила до него.

Не получалось. Всё, что было «до», казалось чёрно-белым фильмом, который я смотрела так давно, что уже забыла сюжет.

На работу я так и не вышла. Наверное, меня уволили. Сложнее всего было заставить себя встать с кровати, почистить зубы, съесть что-то кроме кофе. Я двигалась по квартире как призрак — наливала воду, забывала выпить, открывала холодильник, закрывала, не взяв ничего. Зеркало в прихожей отражало незнакомку с опухшими глазами и спутанными волосами.

На второй день я нашла в себе силы принять душ. Горячая вода смывала воспоминания. Его запах, который всё ещё жил на моей коже. Его прикосновения, которые я помнила каждой клеткой. Его голос: «Я думал, ты другая». Я стояла под струями и молчала. Слёзы кончились ещё в первуюночь. Теперь внутри была только пустота.

На третий день пришла Лерка.

Я не звонила ей, не писала. Она появилась сама — ворвалась в квартиру с запасным ключом, который был у неё ещё с тех времён, когда мы жили вместе. Увидела меня, скрючившуюся на диване в одном свитере, и без слов полезла в холодильник.

— Та-а-ак, — протянула она, оглядывая пустые полки. — Йогурт просроченный, сыр заплесневел, хлеба нет. Ты вообще ела эти три дня?

— Кофе, — ответила я хрипло.

— Кофе — не еда, — Лерка захлопнула холодильник и упёрла руки в бока. — Я закажу пиццу. И ты мне всё расскажешь. Всё, Вика. С самого начала.

Я не сопротивлялась. У меня не было сил. Лерка заказала пиццу, заварила чай (вкусный, с имбирём и лимоном — она всегда умела делать даже из пустоты уют), усадила меня за стол и приготовилась слушать.

И я рассказала. Про аптеку. Про бельё. Про пижаму. Про его лицо, когда он увидел меня в гостиной. Про его слова. Про то, как я выбросила свои вещи в мусор и оставила ему пижаму на кровати. Про то, как уехала и рыдала в подушку, пока не уснула.

Лерка слушала молча. Это было необычно — обычно она комментировала каждое предложение. Но сейчас она просто сидела, подперев щёку, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

Когда я закончила, она откинулась на спинку стула и выдохнула.

— Вот же... дурак, — сказала она. — Какой же дурак.

— Кто? — спросила я, хотя знала ответ.

— Твой мафиози. Да и ты тоже.

— Я?!

— Ты. Потому что позволила ему вышвырнуть себя, даже не попытавшись объяснить.

— Он не слушал. Он решил всё за меня.

— А ты? Ты могла крикнуть ему в спину: «Я купила тебе пижаму, идиот!» Могла бросить в него этой пижамой. Могла хотя бы попытаться.

Я молчала. Она была права. Я не пыталась. Я просто ушла, сохраняя остатки гордости, которые на самом деле были не гордостью, а страхом. Страхом, что если я открою рот, то разрыдаюсь и стану ещё более жалкой в его глазах.

— Ладно, — Лерка вздохнула и подвинула ко мне коробку с пиццей. — Ешь. Тебе нужны силы. Потому что я кое-что узнала.

Я подняла глаза.

— Что?

— Веня. Он был у босса вчера. Сказал, что Максим ходит как в воду опущенный. Ни на кого не орёт, что для него хуже всего. Просто сидит в кабинете и смотрит на коробку.

У меня ёкнуло сердце.

— Он её открыл?

— Веня говорит, она лежит на столе. Распакованная. И Максим на неё смотрит. Часами.

Я представила его — огромного, одинокого, глядящего на тёмно-синюю пижаму в полоску. И впервые за три дня внутри шевельнулось что-то кроме пустоты. Надежда? Боль? Я не знала.

— Это ничего не меняет, — сказала я, откусывая кусок пиццы. Вкуса не чувствовала. — Он выгнал меня. Обвинил в том, чего я не делала. Я не вернусь.

— А тебя никто и не зовёт возвращаться, — Лерка хитро прищурилась. — Но если он сам приползёт? На коленях? С извинениями?

— Максим? На коленях? — я горько усмехнулась. — Ты его не знаешь.

— А ты? Ты его знаешь?

Вопрос повис в воздухе. Знала ли я его? Я знала, как он пахнет после душа. Знала, что он пьёт чёрный кофе без сахара. Знала, что у него нет татуировок и шрамов. Знала, что он читает и когда-то мечтал стать пианистом. Знала, что он боится предательства больше, чем смерти.

Но знала ли я его? По-настоящему? Так, как знают человека, с которым прожили годы? Нет. Мы были знакомы чуть больше недели. Недели, которая перевернула мою жизнь. Но, возможно, недостаточно, чтобы понять его демонов.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я хотела узнать. А он не дал мне шанса.

Лерка помолчала, потом взяла мой телефон, лежащий на столе.

— Что ты делаешь?

— Пишу Вене. Пусть передаст кое-что боссу.

— Что?!

— Не мешай, — Её пальцы быстро забегали по экрану. — Всё. Отправила.

— Лера, что ты написала?!

Она повернула телефон экраном ко мне. Я прочитала сообщение, адресованное Вениамину:

«Веня, передай своему боссу, что Вика купила ему пижаму не потому, что хотела что-то получить. Она купила её, потому что хотела, чтобы ему было уютно. И таблетки — потому что думала об их общем будущем, а не о том, как его обмануть. Если он не дурак, он поймёт. Если дурак — туда ему и дорога».

Я закрыла лицо руками.

— Лера! Ты с ума сошла?! Он же... он же Вениамин! Он передаст!

— Конечно, передаст. Он мой мужчина. Он делает то, что я прошу. — Она улыбнулась. — И, между прочим, он сам говорил, что босс в последние дни сам не свой. Может, это поможет.

Я не знала, что чувствовать. Страх? Стыд? Благодарность? Всё вместе. Лерка только что влезла в мою личную жизнь с грацией слона в посудной лавке, но при этом сделала то, на что у меня не хватило смелости. Объяснила. Пусть через другого человека, но объяснила.

— Если он не ответит, — прошептала я. — Я этого не переживу.

— Переживёшь, — отрезала Лерка. — Ты сильная. Просто забыла об этом. А теперь доедай пиццу. Завтра я привезу тебе нормальной еды и заставлю выйти на улицу. Хватит киснуть.

Она осталась у меня до вечера. Мы смотрели старый фильм, ели пиццу, и Лерка болтала о Вениамине — как он вчера впервые сказал, что она «красивая не только внешне, но и внутри», и как она чуть не расплакалась. Я слушала и улыбалась. Её счастье было заразительным. Даже сейчас, в моей пустой квартире с моим разбитым сердцем.

Когда она ушла, я снова осталась одна. Но теперь тишина не давила. Я легла в кровать, укуталась в одеяло и посмотрела на телефон. Экран был тёмным. Ни сообщений, ни звонков. Я и не ждала. Правда, не ждала.

И всё же, засыпая, я думала о нём. О том, сидит ли он сейчас в своём кабинете, глядя на пижаму. О том, прочитал ли Вениамин сообщение Лерки. О том, способен ли Максим Столыпин признать, что ошибся.

Где-то глубоко внутри, под слоями боли и обиды, теплилась крошечная надежда. Что он поймёт. Что он придёт. Что наша история ещё не закончена.

Но даже если нет — у меня была я. У меня была Лерка. У меня была жизнь, в которую нужно было возвращаться. Завтра я встану, приведу себя в порядок и пойду на работу. Буду жить дальше. Без него.

Наверное.

А пока — ночь. И тишина. И воспоминания о голубых глазах, которые смотрели на меня как на богиню. Пока не перестали.

Глава 10. Раненый зверь

Сон был глубоким и тёмным, как колодец. Я провалилась в него без сновидений, без ощущения времени — просто пустота, в которой не было ни боли, ни воспоминаний.

А потом раздался стук.

Сначала он вплёлся в сон — будто кто-то забивал гвозди в крышку гроба. Глухие, тяжёлые удары, от которых вздрагивали стены. Я распахнула глаза, не понимая, где нахожусь. Тёмная комната, уличный фонарь за окном рисует на потолке жёлтые полосы — или это тоже часть кошмара?

Стук повторился. Громче. Настойчивее. Входная дверь. Кто-то ломился в мою квартиру в третьем часу ночи.

Сердце ухнуло в пятки и тут же подскочило к горлу. Я села в кровати, вцепившись в одеяло. Мысли заметались: полиция? Соседи? Пожар? Или... те, кто охотится за Максимом? Но я больше не с ним. Я никто. Обычная женщина в хрущёвке, которая никому не нужна.

Стук превратился в грохот. Так стучат, когда хотят выломать дверь.

Я вскочила, нашарила на тумбочке телефон — фонарик включить — и на цыпочках пошла в прихожую. В глазок ничего не было видно, лампочка на площадке опять перегорела. Я прижалась к двери, чувствуя, как колотится сердце.

— Кто там? — голос дрогнул, предательски тонкий.

Тишина. Потом звук — тяжёлое, хриплое дыхание. И голос, который я узнала бы из тысячи.

— Вика...

Он произнёс моё имя как выдох. Как последнее, что у него осталось.

Я рванула замок, откинула цепочку, распахнула дверь. И замерла.

Максим был на коленях. На бетонном полу лестничной площадки. Он не стоял — он рухнул на колени, и его тело кренилось вперёд, будто он вот-вот упадёт лицом вниз. Одна рука прижата к животу, пальцы чёрные от крови. Лицо белое как мел, глаза остекленевшие. На нём не было пальто, только рубашка, когда-то белая, теперь алая, мокрая, прилипшая к телу.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни холода, ни стали. Только боль. И что-то ещё — отчаянная, звериная мольба.

— Максим! — я упала перед ним на колени, схватила за плечи. — Что случилось?! Кто это сделал?!

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Его тело качнулось, и он начал заваливаться вперёд. Я подхватила его, чувствуя, как чужая кровь пропитывает мою футболку.

— Вставай, — зашептала я, пытаясь поднять его. — Вставай, слышишь? Ты не можешь здесь умереть. Не на моём пороге. Не сегодня.

Он не отвечал. Но его рука вцепилась в моё плечо с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Он цеплялся за меня, как утопающий за соломинку. Я потянула его на себя, и он, собрав остатки сил, поднялся — сначала на одно колено, потом, опираясь на меня всем весом, на ноги.

Мы ввалились в квартиру. Я захлопнула дверь, защёлкнула замок, накинула цепочку, повернула задвижку — все три засова, которые никогда не использовала, потому что в этом районе крали только коврики из подъезда. Теперь каждый из них казался жизненно важным.

Максим сделал два нетвёрдых шага и рухнул на пол прихожей. Глухой удар тела о линолеум. Он перевернулся на спину.

Кровь. Много крови. Она была везде — на его рубашке, на его руках, на полу. Она растекалась тёмной лужей, и я смотрела на это, не в силах пошевелиться.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — забормотала я, опускаясь рядом с ним. — Максим, слышишь меня? Максим!

Его глаза были закрыты. Лицо — восковая маска. Я прижала дрожащие пальцы к его шее, нащупывая пульс. Есть. Слабый, неровный, но есть.

Я расстегнула его рубашку. Пуговицы выскальзывали из мокрых от крови пальцев, и я рванула ткань, не заботясь о сохранности. Под рубашкой, на правом боку, чуть ниже рёбер, зияла рана. Небольшая, круглая, с рваными краями. Из неё толчками вытекала кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете.

— Пулевое, — выдохнула я. — У тебя пулевое ранение, Максим. Ты понимаешь? Ты приполз ко мне с пулей в боку!

Он не отвечал. Его грудь вздымалась тяжело, прерывисто. Он терял сознание.

Я вскочила и бросилась на кухню. В голове билась одна мысль: «Остановить кровь. Остановить кровь. Остановить кровь». Руки дрожали так, что я едва удержала миску. Налила воды, схватила чистое полотенце. Вернулась в прихожую и упала на колени рядом с ним.

Прижала полотенце к ране. Белая ткань мгновенно стала алой. Кровь просачивалась сквозь пальцы, тёплая, липкая, и я давила сильнее, стараясь остановить поток.

— Не умирай, — шептала я, не зная, слышит ли он. — Ты слышишь меня? Не смей умирать в моей прихожей. Ты меня выгнал, ты меня обидел, а теперь приполз сюда подыхать? Это нечестно, Максим. Это подло. Ты не можешь так поступить.

Его веки дрогнули. Он открыл глаза — мутные, невидящие — и попытался сфокусироваться на моём лице. Его рука внезапно взметнулась и схватила моё запястье. Сильно. До боли.

— Вика... — выдохнул он.

— Я здесь. Я здесь, слышишь? — я накрыла его руку своей, пытаясь успокоить. — Всё будет хорошо. Ты выживешь. Я тебе не дам умереть. Слышишь? Не дам.

Он смотрел на меня — или сквозь меня — и в его глазах читалась такая мука, что у меня перехватило горло. Потом его взгляд прояснился на секунду, и он опустил глаза на свою рану. Я убрала полотенце, чтобы оценить ущерб. Кровь продолжала идти, хоть и медленнее.

— Пуля, — прохрипел он. — Надо... убрать.

— Что?

— Убери её, — он сглотнул, и я увидела, как дёрнулся его кадык. — Иначе кровь... не остановится. Она... внутри.

— Ты хочешь, чтобы я вытащила пулю?! — мой голос сорвался на визг. — Максим, я администратор, а не хирург! Я не умею! Надо вызвать скорую!

— Нельзя, — он закашлялся, и на губах выступила кровь. — Меня... ищут. Скорая... полиция... нельзя.

— Тогда что?! Что мне делать?!

— Убери её, — Он снова схватил мою руку, сжал из последних сил. — Ты сможешь. Я знаю.

Его глаза закрылись, и он обмяк. Сознание ушло.

Я осталась одна. В прихожей, залитой кровью. С умирающим мужчиной на полу. С его словами, звенящими в ушах: «Ты сможешь».

Господи. Господи, помоги мне.

Я вскочила и бросилась на кухню. Так, что у меня есть? Аптечка — стандартная, с пластырями и зелёнкой. Не подходит. Нож? Господи, нет, я не буду резать его ножом. Пинцет! В косметичке был пинцет для бровей. Я рванула в ванную, высыпала содержимое косметички на пол — тушь, тени, помада, вот он, пинцет. Маленький, изогнутый, явно не предназначенный для извлечения пуль из тел мафиози.

Я вернулась на кухню, распахнула шкафчики. Бинты — есть, старые, но стерильные в упаковке. Антибиотик — нашла амоксициллин, который остался после моей ангины. Срок годности в порядке. Обезболивающего нет, только парацетамол. И тут мой взгляд упал на бутылку текилы — ту самую, которую мы с Леркой открыли полгода назад, выпили по рюмке и забыли. Спирт. Антисептик.

Схватив всё это добро, я вернулась к Максиму. Он лежал неподвижно, дышал тяжело, с хрипом. Я опустилась на колени, подложила под его голову свёрнутое полотенце — то, что ещё не пропиталось кровью. Разложила перед собой инструменты: пинцет, бинты, текила.

— Так, Вика, соберись, — пробормотала я вслух. — Ты смотрела «Анатомию страсти». Ты знаешь, что делать.

Руки дрожали. Я плеснула текилы на ватный диск, протёрла пинцет. Потом, подумав, сделала большой глоток прямо из горла. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, но дрожь чуть унялась. Ещё глоток. Для храбрости.

Я полила текилой рану. Максим дёрнулся, издал сдавленный стон, но не очнулся. Кровь смешалась со спиртом, запузырилась. Я смотрела на тёмное отверстие в его боку и не могла заставить себя поднести пинцет.

— Ты сможешь, — повторила я его слова. — Он верит, что ты сможешь. Значит, сможешь.

Глубокий вдох. Я опустила пинцет в рану.

Металл вошёл в плоть с влажным, отвратительным звуком. Максим закричал — глухо, сквозь стиснутые зубы, но крик вырвался, наполнив маленькую прихожую животной болью. Его тело выгнулось дугой, и я свободной рукой надавила ему на грудь, удерживая.

— Терпи! — рявкнула я голосом, которого сама от себя не ожидала. — Терпи, слышишь! Я почти...

Пинцет наткнулся на что-то твёрдое. Пуля. Я попыталась ухватить её, но металл соскользнул, и Максим снова застонал. По моим щекам текли слёзы, но я не замечала их. Я снова нащупала пулю, сжала пинцет сильнее и потянула.

Она вышла с мерзким чмокающим звуком. Маленький, сплющенный кусочек свинца, покрытый кровью. Я отбросила его в сторону, и он звякнул о линолеум.

— Всё, — выдохнула я, хватая бутылку. — Всё, Максим, я вытащила. Теперь будет легче. Потерпи ещё немного.

Я снова полила рану текилой. Он вздрогнул, но уже не кричал — силы кончились. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым. Я разорвала упаковку бинтов дрожащими пальцами и начала перевязывать. Слой за слоем, туго, но не слишком. Белая ткань быстро пропитывалась розовым, но кровь уже не хлестала.

Закончив с перевязкой, я нашарила блистер с антибиотиком. Выдавила таблетку. Подняла его голову, прижала к своему плечу.

— Открой рот, — приказала я. — Давай, Максим, открой. Это антибиотик. Нужно выпить.

Его веки дрогнули. Он посмотрел на меня — мутно, непонимающе.

— Пей!

Я вложила таблетку ему в рот, поднесла к губам бутылку с водой, которую предусмотрительно захватила с кухни. Он сделал глоток, другой, закашлялся, но проглотил. Его голова снова упала на моё плечо.

Я прислушалась. Дыхание было слабым, но ровным. Грудь поднималась и опускалась. Живой. Он живой.

Я допила текилу. Прямо из горла, не чувствуя вкуса, только жжение, которое пробиралось до самого желудка и растекалось теплом по замёрзшим конечностям. Бутылка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, оставляя мокрый след в луже крови.

Я легла рядом с ним. Прямо на холодный линолеум, в лужу из его крови и пролитой текилы. Моя футболка была мокрой, липкой, тяжёлой. Мои руки были в крови. В голове гудело, перед глазами плыли круги. Я повернула голову и посмотрела на него. Бледное лицо, закрытые глаза, длинные ресницы, которые подрагивали во сне. Или в беспамятстве.

— Живой, — прошептала я. — Ты живой, Максим. Слышишь? Живой.

Он не ответил. Но его рука, лежащая между нами, чуть шевельнулась, и пальцы нашли мои. Слабое, едва уловимое пожатие.

Я сжала их в ответ. И отключилась. Просто провалилась в темноту, полную запаха крови, текилы и его дыхания. В темноту, где не было ни страха, ни боли, ни вопросов. Только мы. Окровавленные, измученные, но вместе. На холодном полу моей старой квартиры, за закрытыми дверями, за тремя засовами, которые отделяли нас от остального мира.

Утром будет новый день. Утром придётся думать, что делать дальше. Утром я посмотрю на последствия этой ночи и, возможно, сойду с ума от ужаса.

Но это будет утром. А пока — его пальцы в моей руке. Его дыхание рядом. И тишина, в которой мы оба выжили. Вопреки всему.

Глава 11. Без слов

Я проснулась от солнца.

Оно било прямо в лицо, наглое, неуместное, пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало золотые полосы на одеяле. Я зажмурилась, перевернулась на спину и только тогда почувствовала — руки.

Они были чужими. Тяжёлыми, липкими, с засохшей коркой между пальцев. Я поднесла их к лицу и увидела кровь. Бурую, въевшуюся в линии ладоней, под ногти, в складки костяшек. Его кровь.

Значит, не приснилось.

Я села, спустила ноги с кровати и несколько минут просто смотрела на свои руки. В голове было пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Потом встала — колени подогнулись, пришлось ухватиться за спинку кровати, — и вышла в коридор.

Пятно. Огромное, бурое, впитавшееся в щели старого линолеума. Я остановилась над ним, разглядывая, как рассматривают музейный экспонат. Кровь уже подсохла, потемнела по краям. Но больше ничего не было. Ни тазика, ни полотенца, ни бутылки из-под текилы. Ни пинцета. Ни пули. Ни его.

Я прижалась плечом к стене и закрыла глаза. Дышать. Просто дышать. Вдох. Выдох. Он ушёл. Раненый, едва живой, он поднялся с этого пола, убрал за собой следы, перенёс меня в кровать. И ушёл. Или... или я сама дошла? Нет. Я помнила, как отключилась рядом с ним, в луже крови и текилы. А проснулась в постели.

Потом. Я подумаю об этом потом.

Я дошла до ванной, стянула с себя футболку, пропитанную всем, что случилось этой ночью, и бросила на пол. Встала под душ. Горячая вода ударила по плечам, и я застонала сквозь зубы. Тёрла руки мочалкой, жёстко, до красноты, до жжения. Вода у ног становилась розовой, потом светлела, потом стала прозрачной. А я всё тёрла, будто могла смыть не только кровь, но и его хрип, его крик, когда пинцет вошёл в рану, его пальцы, слабо сжавшие мои перед тем, как я провалилась в темноту.

Слёзы пришли беззвучно. Я не рыдала — просто стояла под струями, и они текли по щекам, смешивались с водой, исчезали в сливе. Я плакала без голоса, без всхлипов, просто позволяя себе эту слабость. Усталость. Страх, который только сейчас догнал. Облегчение, что он жив. Злость, что он ушёл, не сказав ни слова. Всё сразу, одним потоком.

Когда слёзы кончились, я выключила воду. Вытерлась полотенцем, надела чистое — простую футболку и домашние штаны. Посмотрела в зеркало. Опухшие веки, бледное лицо, мокрые волосы. Он живой. Остальное не важно.

Я вышла в коридор, перешагнула через пятно, прошла на кухню.

И замерла.

Он сидел за моим столом. Без рубашки, в одних брюках. Торс перетянут бинтами. На правом боку, там, где я ковырялась пинцетом, проступало розовое пятно. В одной руке он держал мою любимую кружку, в другой вертел пулю. Ту самую, сплющенную. Он крутил её пальцами, разглядывая на свету.

Я стояла и смотрела. Сердце бухало где-то в горле. Живой. Сидит. Пьёт мой чай. С пулей в руках.