Русский легион Царьграда

Сергей Нуртазин
Русский легион Царьграда

Глава третья

Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них чисто белый или не совсем черный… Они почитают реки и нимф и всяческие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят гадания.

Прокопий Кесарийский

Ночью Мечеслав и Орм сидели у костра, дым сероватым столбом поднимался вверх, пытаясь дотянуться до звезд. Тихо потрескивали горящие поленья, языки пламени извивались, исполняя свой завораживающий и притягивающий взгляд танец. Мечеслав, задумавшись, неотрывно смотрел на огонь.

– Мечеслав – доброе имя, это как же по-вашему – человек, меч славящий? – спросил Орм, отмахиваясь от разъедавшего глаза дыма.

– Может, и так, а может – меч славянина. О том, как верно молвить, не ведаю, но имя это наше, славянское, мне отцом дадено!

– Такого имени среди радимичей ни в своей сотне, ни в войске князя я не встречал.

– Я радимич только по матери. А отец мой, Гремислав, из пришлых. Ехал он как-то с двумя сотоварищами, а куда ехал, откуда и зачем, этого он мне не сказывал, о родовых корнях его я не ведаю. Обещал он мне о том позже молвить, да так и не успел. Так вот, порешили они в нашем сельце остановиться, коням роздых дать и самим заночевать. А как стали из пущи выезжать, почуяли неладное – гарью пахло, кони ржали, речь чужая звучала. Вот чего, Орм, я никак не пойму и у отца спросить не удосужился, а теперь уж и не спросишь… Люд у нас мирный, лесной, ратоборству, за малой горсткой, не обученный, но ведь и племя наше, матушка сказывала, большое и родов у нас немало. Отчего же жили беззащитно? Почему не оборонялись заодно? Всяк, кто хотел и был в силе, тот на нас, радимичей, и нападал. Я своею детской памятью помню наезд варягов, их мы посекли, но и они нас – вдвое, мы потом долго не могли оправиться, пока работники моего возраста и помладше не подросли… А матушке было восемнадцать лет, когда они оженились с отцом, но и за эти свои восемнадцать девичьих лет она пережила два набега и тоже не знала: кто нападал, откуда пришли?

– Да, поди, свои же, – сказал Орм. – Ни порядка, ни скрепы, я уж говорил тебе, у вас между собой нет. А гонору через край. И дань добровольно давать великому князю – ума не достало.

– Не мне судить старших, но, скорее всего, так, – с печалью отмолвил Мечеслав. – Ну вот… Отец тогда и сказал: здесь, браты, кровью и разором пахнет. Привязали они коней к деревам и скрытно к сельцу подобрались, отцовы сотоварищи – с одной стороны, а сам он – с другой. Подкрался отец к крайней избе, заглянул в оконце, а там дева обнаженная стоит посреди избы, красоты невиданной. Затрепетало сердце в его груди, застучало, но еще более застучало оно от гнева, когда увидел он, что сидят на скамьях за столом четверо воев чужеродных, меды да пиво из чар пьют, девой любуются да посмеиваются. Тут один из воинов встал и вышел по нужде из избы, отец зарезал его и спрятал. Вскоре вышел другой, стал кликать сотоварища, и его отец живота лишил. Третий же из них, почуяв неладное, выскочил во двор с мечом, стал озираться, и направился он к тому месту, где родитель мой затаился. Отец не оплошал, взял камушек и метнул его в сторону. Обернулся ворог, тут отец его и посек, а после вошел в избу и стал биться с оставшимся воином. Тот, остатний, уже было одолел, сильный воин был, почуял батюшка смерть неминучую, как вдруг упал ворог, сраженный в спину, и предстала перед ним дева с ножом окровавленным.

– Это кто же тебе рассказывал? – с улыбкой спросил Орм.

– Что-то – матушка, что-то – отец… Лежал я в твоей повозке раненый, тосковал и собирал их речи в одну горсть. Ну вот… Снял отец с себя корзно, накинул его на спасительницу, хотел расспросить, кто она да как зовут, но заслышал звон мечей и выбежал из избы. Только и успел молвить матери моей будущей, чтобы затаилась она. А как добежал до места сечи, то увидел пятерых поверженных вражьих воев и другов своих, одного – бездыханно на земле лежащего, другой же, израненный, еще отбивался. Вступил отец в сечу, встал к плечу сотоварища, чтобы помочь ему, но не успел, посекли его и стали отца теснить. Вот тут волхв и появился, с одним посохом на этих находников пошел и начал их, одного за другим, наземь валить. Отец мой воин бывалый, но такого боя не видывал. Колдовство, да и только. Одолели они гостей непрошенных. Отец воротился в избу к своей спасительнице. Матушка моя была дочерью старейшины, коего вороги погубили, одна осталась, вот и взял ее отец себе в жены, полюбилась она ему.

Отогнав надоедливого комара, Мечеслав продолжил:

– Меня народили, потом сестру Красаву. Отца селяне за старшого выбрали, просили им защитой быть. Так и жили мы, а как подрос я, стал отец обучать меня верхом на коне ездить, стрелы метать, ратовищем да мечом владеть, после же отдал волхву Веду на обучение. Познал я от него, как биться безоружным, как раны излечивать, как боли не чувствовать, как коней, зверей и птиц понимать. Хотел он и далее обучать меня, чтобы стал я после него волхвом, да вот вы явились, – лицо Мечеслава помрачнело.

Орм, отвернувшись, посмотрел куда-то в темноту.

– Волхвы у нас были особого роду, – продолжил рассказ Мечеслав. – В далекие времена, мне матушка сказывала, упала с небес на землю повозка железная, огонь извергающая, пожгла дерева, в том месте ручей забил с водой чистой и целебной. Из повозки человече явился, то, бают, был посланец Дажбога, наш люд нарек его Негласом, и он запретил приносить богам жертвы человечьи. Все понимали его, но речей от него никто не слыхивал, может, потому-то и не все роды его послушались, некоторые продолжали приносить в жертву чистых юношей и непорочных дев. Но наш род принял закон Негласа сразу и навсегда. Из нашего рода Неглас и взял отрока по имени Хороша в обучение к себе, и всю мудрость, что Хороша перенял от него, он передал следующему по себе, когда умер. А первый, Неглас, не умирал. Опустилась с небес колесница, вся из злата и серебра, унесла его живым в небеса – и многие людины то чудо воочию зрели и нам, потомкам, передали. С тех давних пор стоит на том месте капище, если не тронули его ваши вои.

– Мы не враги себе – гнев богов на головы свои навлекать. Большинство из нас тем же богам поклоняются. Мы богов почитаем и своих и чужих, – с легкой обидой в голосе сказал Орм.

– И мы тоже… почитали, мирно жил род наш, к рати не склонный, оттого родовые знамена у нас древо да тетера, но пришла ночь огненная – и не стало сельца нашего! – помрачнев, сказал Мечеслав и, поднявшись, пошел прочь от костра, в темноту ночи, со своей съедающей сердце тоской.

За полночь Орм, чутко спавший, услышал, как вернулся его названый брат. Мечеслав подошел к чуть теплившемуся костру, подкинул в него сухих веток, улегся рядом. Ночь была теплая, тихая, тишину нарушали только окрики сторожевых ратников, редкие крики птиц да тихий шелест дерев. Незаметно израсходовав свое время, ушла и эта летняя ночь, рассеялся легкий туманец, заалело небо, то Дажбог выехал на повозке своей, чтобы проделать каждодневный путь с востока на запад, наполняя светом воздух, согревая землю-матушку. Проснулись звери, защебетали птицы, поднялось и войско княжье, покашливая, кряхтя да позевывая, стало собираться в дорогу. Заржали лошади, заскрипели возы, раздались крики, и затопало, поскакало, потянулось войско, подымая пыль и бряцая оружием. Орм, Мечеслав и смерд-обозник наскоро позавтракали тем, что послали им боги и кашевары. Покончив с едой, Орм подошел к своему коню, но вдруг обернулся к Мечеславу и спросил:

– Хочу у тебя узнать: волхв ваш стар, белобород и знак солнца на груди его?

– Да! Видел его? – произнес взволнованно Мечеслав.

– Перед вашей селитьбой встретили мы воинов, среди них был и он. Немало подивился я умению его посохом, как оружием, биться и стрелы, в него летящие, тем посохом отбивать, – сказал Орм. – Когда радимичи от нас в чащобу подались, наша стрела достала его в спину. Волхв упал. Тело его они с собою унесли.

Мечеслав опечалился. Сомнений не оставалось, его учитель погиб.

– Эй, Орм поспешай за мной! – крикнул проскакавший мимо в сопровождении двух всадников воевода Олег.

– Почему его Волчьим Хвостом нарекли? – спросил Мечеслав, провожая взглядом воеводу.

– Одни молвят, имя это – Олег, ему от предка, Олега Вещего досталось, а вещуны в волков способны оборачиваться, стало быть, он, правнук вещуна, и есть хвост волчий – потомство, значит. Другие же говорили мне, что еще отроком он волка голыми руками задушил, а хвост его стал на поясе носить. С той поры и прозвали Олега Волчьим Хвостом.

– Знать, не матерый волк был, матерого он бы не одолел, – сказал Мечеслав, знавший лесную жизнь не понаслышке.

– Может, и так, – Орм сел на коня и поскакал вслед за воеводой.

Глава четвертая

И были три брата; один по имени Кий, другой – Щек и третий – Хорив, а сестра их Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата и назвали его Киев. Был кругом лес и бор велик, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и доныне в Киеве.

Нестор. Повесть временных лет

И вот – случилось… Наскоро прискакал Орм, крикнул:

– Вскинь очи, брат! Впереди – град великий Киев!

Успокоил коня, склонился к Мечеславу, сказал заботливо:

– Потеряешься – не найду… Как войдем в город, иди до места, где обоз остановится, там меня и дожидайся. И – никуда!

Мечеслав отчего-то оробел и кивнул, соглашаясь. Ратник лет двадцати – двадцати пяти, сидевший на соседнем возу с перевязанной ногой, спросил, когда Орм ускакал:

 

– Ты что же, радимич, Киева никогда не видывал?

Его усыпанное веснушками лицо улыбалось, светло-карие глаза смотрели на Мечеслава снисходительно-высокомерно. Пригладив бурого цвета, словно медвежья шкура, волосы, он сказал с плохо скрытой завистью:

– Ты, я вижу, Орму в душу заглянул. Орм вой уважаемый, посадником был, князь его жалует.

Мечеслав промолчал.

– Вот оправлюсь от раны, сыщи меня, я тебе в Киеве покажу, где девицы ладнее, где меды хмельнее. Кличут меня Златом. А тебя?

Ответ радимича был краток:

– Мечеслав.

Злат еще что-то говорил Мечеславу, но он уже не слушал его, все его внимание было приковано к иному. Перед глазами предстало чудное видение. В крутых берегах катил свои воды великий Днепр на юг, к самому морю Русскому. По берегам раскинулись леса, луга и поля, то тут, то там выглядывали малые, в три-четыре двора, деревеньки, а на возвышенности, на холмах да угорах, гордо стоял за дубовыми стенами сам град Киев. Издали виднелись башни и терема, чуть выше – полукаменные, полудеревянные хоромы княжеские и недалече от них – капище с кумирами, средь которых особливо возвышался Перун с главою серебряной, усами золотыми. Широко Киев-град раскинулся, крепко стоял на берегах днепровских.

В открытые ворота города уже вползало огромным змеем Владимирово войско. Впереди всех князь со своими мечниками, с дружиной конной, за ними – пешая рать, затем – обоз с ранеными, припасами, оружием и добром, оружием добытым. В обозе, памятуя наказ Орма, шел Мечеслав и еще издали слышал киевское многоголосье: «Слава! Слава Владимиру! Слава князю! Слава!» Пройдя через прохладу надвратной башни, радимич совсем утонул в шуме голосов, а очи его никогда не видывали столько разного люду. Мужи, отроки, женки, дети, старики галдели, смеялись, что-то кричали проходившей мимо рати. И кого средь них только не было! Кроме полян киевских, были тут и соседи радимичей – кривичи, северяне, вятичи, а также люди других племен славянских. Немало было и гостей из земель близких и далеких. А средь них купцы, воины, челядь и горожане вольные. Все смешалось в глазах Мечеслава – и люди, и их одежи: славянские и иноземные, богатые и бедные, мужские и женские. Цветов и красок разных. Тут тебе и корзно, и сапожки сафьяновые, кольчуга дорогая да перстни с каменьями драгоценными, а меж ними рубахи грязные, ноги босые, порты рваные да латаные. Так шел Мечеслав мимо люда киевского, мимо халуп покосившихся да изб, ладно срубленных, мимо теремов боярских да купецких, резьбою украшенных, с оконцами слюдяными, воротами обширными, мимо амбаров, клетей да кузен, конюшен и мастерских, мимо рядов торговых, пока не дошел с обозом до места. Устало опустившись на землю, Мечеслав вытянул ноги, стер пот с лица.

– Водицы испить не желаешь ли, молодец?

Мечеслав, не сразу понявший, что обращаются к нему, поднял голову и увидел девушку в темно-зеленом сарафане, надетом поверх белой длиннополой рубахи из домотканого холста. Такого же цвета, что и сарафан, очелье венчало ее голову. Конец перекинутой на грудь тугой русой косы, в которую были вплетены разноцветные ленты, украшал треугольный косник. Темно-голубые, почти синие глаза излучали необыкновенный внутренний свет, и в глазах ее Мечеслав прочел извечную материнскую жалость женщины к ослабевшему от ран мужчине. Стыдным жаром опалило ему лицо. Неужели он так плох на сторонний погляд? Мечеслав начал суетливо подниматься с земли, она улыбнулась, теплой ладонью легонько придавила ему плечо, сказала:

– Сиди уж, сиди… Пить будешь ли, нет?

Никогда доселе не видывал Мечеслав такой красоты. Там, в его разоренном селище, девки были иные. Были и краше, да только в этой пригрезилось ему что-то такое, что задело сердце. Неужели богам было угодно, что отец не успел найти ему невесту из другого рода, может, вот она, судьба его?

Мечеслав немо взял из ее рук корец, жадно стал пить.

– Здравствуй, Рада! Как поживаешь? – раздался голос подошедшего к ним Орма.

– Будь здрав, Орм! – слегка смутившись, ответила девушка. – Пришла я с подругами и женками за ранеными присмотреть.

– Вижу, ты брата моего младшего, Мечеслава, водой напоила.

– Да уж напоила, а не разумею, может ли он хоть слово молвить?

– Может, Рада, может, да еще и тебя перемолвит! – улыбнулся Орм. – Здоровы ли бабушка и Лычко?

– Бабушка жива, здорова, а Лычко просил, чтобы ты проведал его да про поход в земли радимические рассказал.

– Проведаю. Передавай им поклон.

– Передам.

Рада попрощалась и легкой походкой направилась к повозкам, на которых везли тяжелораненых ратников. Мужчины глядели ей вслед.

– Хороша дева, – сказал Орм, – да судьба у нее тяжкая. Родители у нее изошли, остались бабка да брат хворый. Его на лову медведь поломал, с той поры и не встает, а было время, на ятвягов вместе с ним ходили. Вот судьба, а? Чтоб бабку и брата прокормить, Рада заключила ряд с купцом Будилой, пошла к нему в челядь. Челядинка – не раба, купец, видать, забыл об этом, стал домогаться ее, и Рада пожалилась мне. Встретил я Будилу, пригрозил, что сначала голову снесу ему за сестру своего ратника, затем доложу князю о содеянном, а каков будет княжой гнев на мне и будет ли, ему, Будиле, уж не узнать… Да-а… Нам пора!

– Мне бы сестру отыскать.

– Быстрый ты у меня… Киев велик, такие дела, как наши, тут в один день не делаются. Нынче не выйдет у нас ничего. Но я времени зря не терял, кое с кем уже переговорил. Если повезет, завтра первые весточки получим и о твоей сестре, и о моей.

– А об отце?

– И об отце, – произнес Орм без прежней уверенности в голосе. Глянул на поникшего Мечеслава, сказал строго: – Не забывай, он – воин!

Перед ними, словно из-под земли, вырос обозный Жданок. Переминаясь с ноги на ногу, напомнил:

– Насчет возка и лошади спросить хотел. Без твоего, господин, последнего слова взять не решаюся.

– Слова своего не меняю. Бери. Заслужил.

Жданок поклонился.

– Это я тебе, дядя Жданок, кланяться должен за заботу твою обо мне, – сказал Мечеслав. – Забудь, если обидел чем.

– Да чего уж там.

Жданок подошел к повозке и, взяв лошадь под уздцы, не спеша направился восвояси.

* * *

Назавтра, утром, Орм пришел в молодечню, где обосновался Мечеслав.

– Вижу, в баньке помылся, добро. – Подал новую рубаху, порты и широкий кожаный пояс. – Вчера бы нам эту куплю сообразить, да не спопашились… Облачайся, пойдем остатнюю сряду тебе справлять, это не дело – по княжой молодечной в радимических поршнях шаркать. Ребятки, поди, посмеивались?

– Да кто как… По уму, – с полным безразличием ответствовал Мечеслав. – Кто понимал, что в поршнях мне, раненому, легче дотопать до Киева, чем в сапогах, тот помалкивал.

– Взрослеешь, – сказал Орм одобрительно.

Они достигли торжища, сперва наведались на невольничий рынок, затем пошли по рядам. Здесь все гомонило, шумело, кричало, со всех сторон доносилась речь иноземная и своя, племен славянских: тягучая и быстрая, окающая и акающая, прицокивающая и шипящая чуть ли не в каждом слове. Мечеслав, напрягая слух, все-таки понимал всех. Скоморохи, дурачась и танцуя, играли на сопелях, рожках, свирелях, били в бубны. Перекрывая весь этот шум, торговцы зазывали покупателей на все голоса.

– Меды, меды вятские, люди добрые! – кричал широколицый вятич.

– Эй, кон быры, корош кон! – говорил толстый номад, предлагая коня светловолосому чудину.

– Рыба! Рыба!

– Мечи франкские! Кольчуги крепкие!

– Эй, народ, не зевай, подходи, покупай!

Шумело, бурлило торжище киевское, и средь этого бурлящего людского моря шли Мечеслав с Ормом. Они подходили к купцам, рядились, покупали и шли дальше. Орм иногда отходил куда-то, с кем-то разговаривал, Мечеслав боялся потеряться и ожидал его, не сходя с места. Орм возвращался, и они продолжали свой путь. И вот, когда они приобрели все, что надобно было для жизни в лето и зиму, и собрались покинуть торжище, Орм остановил Мечеслава:

– Погодь, лопоть мы тебе справили, да кое-что подзабыли.

Подошел к торговцу оружием. Вернулся, снял с пояса Мечеслава его старенький нож, который отдал ему еще в обозе, сказал:

– Его не должно быть меж нами. На нем и в нем – наш гнев и наша злоба друг на друга. Прими от меня новый. От чистого сердца.

И подал ему нож в широких ножнах, украшенных медными бляшками и фигурками. Это был даже не нож, а малый засапожный меч, которым можно было оборониться и от копья, и от боевого меча. Мечеслав с восхищением оглядывал широкое лезвие, блестевшее на солнце, и рукоять из рыбьего зуба, выполненную в виде готовящегося к прыжку зверя-пардуса. Рукоять влегла в правую руку удобно, как в родную. Мечеслав, вспомнив тряпицу, которой была обвязана левая Ормова рука, мгновенно надрезал себе левую ладонь, кровь закапала на землю.

– Пусть и у меня будет рана, чтоб не держал ты на меня зла-обиды.

Орм выхватил нож у Мечеслава и, сделав себе такой же надрез, приложил свою рану к ране Мечеслава.

– Кровь наша соединилась. Отныне мы с тобой кровные братья, – сказал Орм и обнял Мечеслава.

Когда они шли с торжища, а нанятая таратайка с покупками, влекомая лядащей лошаденкой, плелась за ними, Мечеслав сказал:

– Орм, совестно мне, немало кун потратил ты, чтобы обрядить меня. Чем отплачу?

– Ты разве мне не брат? Не лишай меня радости позаботиться о тебе, раз уж я не смог и не успел ничего сделать для брата Грани. И что куны? Что серебро? Что злато? Ноне они есть, а завтре их нет, как и жизни у воина.

Орм помолчал и резко свернул разговор на другое:

– Ты ходил со мною. А по сторонам-то поглядывал?

– Одного хромоногого приметил. В овчинном ряду, где тулуп мне купили.

– А где был я? – вскинулся Орм. – Почему я не приметил? Старею?

– Хромоногий был чуть подале, – успокоил его Мечеслав. – Он выделанными медвежьими полстями торговал. Хром-то он хром, да рожа его железом не помечена. Нет, это не твой Смид.

– Не мой, – согласился Орм. – Мой уже побывал тут, здешние купцы зовут его Смиткой. Пока мы к Киеву тащились, он все свои дела успел свершить, купил десятка три радимичей, распустил на торгу слух, что идет в Новгород, затем в Норег и к данам – продавать рабов. Да-а… Начальный слух верен был, Свейнсоны заплатили ему за ложь, и хорошо заплатили. Смид молоденьких дев покупал, немало серебра для того надо. Твоя сестра у него, среди оставленных на великого князя ее нет, это я проверил.

– Тогда нам надо в Новгород. Может, еще успеем застать Смида там.

– Не надо нам в Новгород. Он ведь тоже обо мне на торгах разузнавал, вот и заметает следы. Ни один из купцов, что радимический полон сторговали, путь на Новгород не испрашивал, а испрашивали и получили путь на Царьград, к ромеям. Так что там Красаву искать надобно.

Горечь заполнила сердце Мечеслава, тоской и слезами наполнились очи его.

– Не печалься, брат, найдем мы сестер своих. Надо, так и в Царьграде отыщем. Ходили же на земли ромейские князья ваши – Олег, Игорь, Святослав и Ольга, матерь его, побывавшая в самом Царьграде у басилевса и принявшая от него веру греческую. Может, и Владимир надумает… А нет, другие пути искать станем, без надежды воину не жить.

Мечеслав кивнул в ответ, и они молча, каждый со своими горькими мыслями пошли дальше по улицам града Киева, в котором суждено им будет прожить не один день и не один месяц.

* * *

Поскучнело небо, все чаще стало плакать слезами по ушедшему лету. Птицы с прощальными песнями улетали на юг. Мечеслав, провожая их взглядом, думал о том, что летят они в далекую чужую сторонушку, где томится его сестренка, и о том, что если бы был он птицей, то взмахнул крылами, взмыл в небо и полетел искать Красаву и вызволил бы ее из тяжкой неволи.

Подошел Орм, ведя за собой в поводу статного буланого коня. Сказал:

– Тебе привел. Бери. Твой!

– Неужто сам князь мне пожаловал? – спросил удивленно и радостно Мечеслав.

– Ха, тот князь пред тобой стоит! – радостно оскалился Орм. – Пришел в Киев с севера, через Новгород, купец, Рулавом кличут. Как-то вызволил я его из беды, так вот он все искал меня, чтобы вознаградить за то, что жив остался, даже в дому моем, на родине, побывал, вести мне привез, все мои живы и здоровы, никто из Свейнсонов, слава Одину, их не трогает. Но о Руне и у них вестей нет, как сгинула… Нашел меня этот упрямец здесь, в Киеве, и молвил: «Какую возжелаешь награду, проси! Я, о тебе вспомнив, коня у купчины затребовал. Так что ты, почитай, уже княжой дружинник, а сбруя – это тебе от Добрыни дар». Увидел он меня у своего терема с конем новым, хвалить его стал, а как узнал, что я тебе коня веду, велел холопу сбрую принести и дарит ее тебе на добрую память!

– Погоди, Ормушко, а не тот ли это Добрыня? – спросил взволнованно Мечеслав.

 

– Он, Мечеслав, он, князя Владимира вуй, воевода и соратник верный, тот самый, что с Волчьим Хвостом за тебя слово на пиру перед князем замолвил.

– Орм, ты мне – не названый, ты мне – родной! – Мечеслав обнял варяга.

– Ну, будет, будет… – сказал Орм, похлопывая Мечеслава по спине и, отстранившись, кивнул на коня: – Как коня наречешь? Не конь, сокол!

– А Соколком и буду кликать, – решил Мечеслав, недолго думая.

– Добро. И вот еще что… Как у тебя с ребрами? Помнится, были подсечены!

– Забыл о них. Каждый день с гридями на княжом дворе мечом и копьем упражняюсь.

– Добро. Но то – забава… Чтобы дружинником стать, надо испытание пройти. А на испытаниях шутить с тобой не станут, там можно и живот положить, примеры бывали… Сначала научись владеть боевым конем, и лучше Сахамана тебя никто тому не наставит. Отыщешь его, молви, что от меня. Ну а как вершником добрым станешь, тогда и мой черед придет в науку тебя брать.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru