Русский легион Царьграда

Сергей Нуртазин
Русский легион Царьграда

– Господин, вестоноша к нам не пришел… Слово, тобою даденное, ты, видно, вернешь себе?

– Слов своих не меняю, – ответил Орм. – Повозку и коня бери, твои. И твоя забота: еда, питье – как себе, так и радимичу, я приходить часто не смогу, но чтобы он до Киева ни в чем не знал нужды.

– А он не утечет? Перед вестоношей, господин, испужал меня до смерти… А ты с него и путы снял!

– Повозки с конями на дороге не валяются, смерд. И дивлюсь я… Родина моя далека, а таких, как ты, там тоже тьма: как бы все им задаром в рот свалилось? Ты же с рогатиной! Неужто не одолел бы?

– Медведя – свалю. А человека… Не воин я!

– Не воин – не берись и не рядись! И славь великого князя. Он жизнь подарил парню. – Орм помолчал и добавил: – А может, и тебе…

Мечеслав слушал их, для него нянькина забота за мзду была дика и невозможна там, у родовичей, если бы он лежал среди них вот так-то, раненый… Еще более удивил его этот странный варяг. Путы снял! Не хотел ему позорной смерти?

Повеселевший обозник полил им на руки из недопитого кувшина, подал Орму услужливо приготовленный льняной рушник. Орм взялся за один конец, другой подкинул Мечеславу, руки вытирали, как равные. У Мечеслава горько сжалось сердце: рушник был радимического льна и в радимических красных вышивках, в какой-то миг ему показалось, что это сестренка вышивала… Его везут куда-то, в какую-то новую жизнь, а от родины и рода у него не осталось даже малой памятки. Орм с некоторым усилием вытянул рушник из рук Мечеслава и, что-то поняв, приказал обознику:

– Найди чистый. Подай. И найди помене, не на утирку чтоб.

Запасливый страж долго рылся в своей повозке, словно ожидая чего-то. А повозка-то его была не чета Мечеславовой – и шире, и длиннее, и два коня, вспомнил Мечеслав, тянули ее, и высокие борта ее были теперь доверху набиты добром. «Неужто найдет? – думал Мечеслав. – Да как же они нас грабили? Ничем не гребовали, до нитки обирали!» Присмотревшись, он увидел поручни от сохи, вздетые на край борта нянькиной повозки, и мысль о побеге, которую он почти убил в себе, вновь заплескалась в его мозгу. Нет, не хотел он той жизни, в которую тащил его варяг.

– Перетерпи! – сказал Орм. Положил ему руку на задетое стрелой плечо, сжал. Мечеслав ничем не выдал этой своей боли, он весь был в другой. Орм повторил: – Перетерпи, воин… Меня нанимал Волчий Хвост, увозил в чужую страну, в чужой язык, к чужим богам. Я перетерпел, притерпелся и, как видишь, здесь – не последний. А у тебя в этих местах все свои, не на чужбину тебя везут, боги князя Владимира – твои боги, его язык – твой язык, и твои радимичи – в его рати, да и в моей сотне их несколько.

– То изверги, – с презрением сказал Мечеслав.

Обозник подал Орму малый рушничок – нашел все-таки! – и, хотя его никто не спрашивал, подал и свой голос – Мечеславу:

– Мой родитель из кривичей, своею волею извергся из рода, ушел в Киев, и я ныне по отцу тоже изверг. Этим коришь? Уходили мы втроем – отец, мать да я, мальчонка. А как я взошел в твои лета, тоска меня взяла, все вспоминалось мне что-то, чего теперь забыл, и захотел я тогда вернуться в свое племя и в свой род. Отец нещадно выпорол меня. Порол и приговаривал: тамо закиснешь, тамо все равные да никому воли нет и своего ничего нет. И ведь прав! Остался я и не жалкую. Отдал положенное князю – остальное мое, и я вольный человек. И в обоз нанялся по своей воле.

Мечеслав, когда Орм ушел, спросил с укором, поглаживая под рубахой отданный ему рушничок:

– И резать меня ты вызвался тоже по своей воле?

– По своей… Прости!

– Жаден ты, дядя.

А на это у его няньки была своя несокрушимая правда.

– Вот взрастешь, оженишься, – сказал он с лукавинкой, – детишек нарожаешь, тогда приходи, потолкуем мы всласть про мою жадность. Я, знаешь, не воин, защита мне князь, жить буду долго, застанешь меня на земле, если сам доживешь…

Глава вторая

…Суннват и Торольв, они велели установить этот камень по Токи, своему отцу. Он погиб в Греции.

Надпись на рунном камне (Ангарн, Упланд)

Рать, отягощенная обозом, шла медленно, три дня шла, на четвертый – дневка. Тогда, обычно вечерами, приходил Орм. В один из таких свободных для него вечеров варяг не пришел, и Мечеслав поймал себя на мысли, что ждет его и обижен невниманием…

Что он знал о варягах? Лихие люди и насильники – вот что. При отце, а Мечеславу тогда было лет двенадцать, как и ныне его полоненной сестренке Красаве, набрели варяги на их сельцо, числом человек в десять. Позже вызналось, что откололись они от своего ярла, сами по себе ушли на полюдье, в дебри, подальше от Киева, где их ярл служил великому князю. И хорошо еще, что в тот раз из соседнего рода вовремя пришел тревожный дым, отец со своими воями и волхв готовы были к встрече с ними, а то бы эти десять сотворили с родовичами Мечеслава то же, что ныне беспощадно сотворила с ними славянская сотня Орма. Когда все закончилось, когда тех находников посекли и сами были посечены вдвое, когда из живых не задет был раной только волхв, тогда впервые Мечеслав узнал это слово – берсерк. Произнес его отец так, как говорят о чем-то неподвластном разуму. По словам отца, он отсек берсерку правую руку, тот, отбросив щит, успел перехватить меч левой, отодрал зубами пальцы отсеченной руки от рукояти меча и, однорукий, стал биться как ни в чем не бывало. Отец снес ему голову, кровь поднялась из шеи столбиком и опала, только тогда это чудовище рухнуло на землю, но перед тем облитый кровью варяг успел сделать коварный выпад мечом, отцу едва удалось отбить удар. «Их боги сильнее наших?» – спросил отец у волхва, который перевязывал ему раны. «А кто отсек зверю голову?» – напомнил волхв. «Я. Но я не видел у нас таких воев». – «Нам таких и не надо. Пропадем». «Но почему? – спросил отец. Виденное и пережитое в бою не давало ему покоя. – Это был могучий воин!» «Отдай мне сына в ученики, и он будет знать все», – ответил волхв и больше ничего не сказал. И вот их нет… И Мечеславу уже никогда больше не прикоснуться к высшему волшебству и небесным знаниям волхва.

А этот варяг в одну из встреч отдал ему нож – тот, которым Мечеслав не достал его горла. И спросил:

– Ты думал, почему я взял тебя под защиту?

– Думал. Ответа не нахожу.

– И у меня его нет. Но он есть у наших богов: у твоего Перуна, у моего Одина. Знай, стрела, нашедшая тебя, – моя стрела. Стоял ты открытый, нелепо дергал свое копьишко из трупа…

Мечеслав вспомнил все, будто это было вчера, простонал в смятении:

– Стыдно мне, варяг! Не тому меня учил волхв…

– А мне каково? Стоишь открытый… Что помешало поразить тебя в сердце? Это же позор: метил в сердце, попал в руку, чего со мной никогда не случалось и, да будет ко мне милостив Один, никогда не случится. То был первый знак свыше, но я тогда не внял ему, гневен был… Свалил тебя на землю, отбил ножевой удар и тем же ножом, что вот он, у тебя в руке, хотел довершить дело. А глянул тебе в лицо, любопытно мне было напоследок узнать, кто же это трех моих воев живота лишил, и вот я глянул, и – о боги! – передо мной лежит мой младший брат Грани. Теперь-то я вижу небольшие различия, а тогда… В чужой земле лежит мой Грани – тех же лет, тот же лик, те же светлые густые волосы на голове и тот же светлый юношеский пушок на подбородке. Ты погляди на меня!

– Чего же глядеть… Уже присмотрелся. Ты рыжий. Как огонь.

– И отец мой был рыжий, и старший брат, и я, и сестра Руна, красавица, а Грани – светловолос. Отец считал его отмеченным богами, любил и баловал. Я не уберег брата, это моя вина.

– Он умер?

– Нет, он погиб как воин.

– Как воин… – задумчиво повторил Мечеслав. – Тогда, варяг, не понимаю твоей печали. Ты зачем с меня путы снял?

– Хотел тебе того же! Кто мог знать, что решит князь? Одно я знал, что ты такой же безрассудный, как мой Грани.

– Расскажи мне о нем, – тихо попросил Мечеслав.

– Начать-то мне придется с того, что на моей родине, называемой Норег, не так много больших городов, как на Руси, и семьи живут далеко друг от друга. У нас, как и у вас, человек без семьи – никто и ничто. Наш дом стоял на берегу окруженного скалами фьорда, а в доме жили мой отец, мать, старший брат Торальд, его жена Райнвейг, двое их детишек, я, сестра Руна, вслед за ней был рожден Грани. Семья не считалась большой, но у нас было четверо рабов и две рабыни, они ели с нами за одним столом, а мы работали наравне с ними. Потому и хозяйство у нас было крепкое: коровы, лошади, козы, гуси без числа. Женщины хлопотали по дому, готовили пищу, пряли, ткали, шили одежду, смотрели за детьми. Мужчины делали мужскую работу; обрабатывали землю, охотились, ловили рыбу в море. Однажды отец с моим старшим братом Торальдом и двумя траллсами-рабами вышли в море, да так и не вернулись. Мы долго горевали по отцу и Торальду, мать после их гибели стала чахнуть, я остался в семье старшим мужчиной. Не мы были первые в своем горе, не мы – последние, жизнь потихоньку налаживалась. И все бы ничего, но начали мы замечать, что сестра наша стала куда-то уходить вечерами, а потом мой младший брат Грани сказал, что видел ее в зарослях у ручья с Эйнаром, младшим сыном Свейна. Я пообещал ему, что поговорю с Руной.

В тот же день, встретив ее у большого камня, лежавшего по дороге к дому, я спросил:

– Правда ли, что ты встречаешься с Эйнаром?

– Да! И стану его женой, – с вызовом ответила она мне. Я начал объяснять, что нельзя так делать, наш отец Хакон никогда не допустил бы этого, у него со Свейном была старая вражда, и я запрещаю ей, как старший, встречаться с Эйнаром.

Руна выслушала меня и, глядя с ненавистью мне в глаза, выкрикнула:

– Я люблю его и ненавижу тебя!

Ярость наполнила мое сердце: попробовала бы она так ответить отцу! Я поднял руку, чтобы ударить ее, но не смог, ведь это была единственная наша сестра и мы все любили ее. Но и ее разум затмила безрассудная любовь. Она развернулась и, плача, побежала к дому, я неспешно пошел следом. У дома меня поджидал Грани.

 

– Ты поговорил с ней? Я видел, как она в слезах пробежала мимо, – сказал он.

– Да, поговорил, Грани, – был мой ответ.

Тогда он спросил:

– Когда же мы накажем Эйнара?

– Послушай, Грани, ничего страшного не случилось. Честь нашей семьи не задета. Руна поймет, должна понять… Пойми и ты: если мы убьем Эйнара, то в силу вступит закон мести, прольется много крови. Да и не можем мы сейчас тягаться с родом старого Свейна, – объяснил я Грани. Но он был юн, и на нем не лежала ответственность за всю нашу семью.

– А как же Эйнар? Мы ничего ему не сделаем? – с раздражением спросил Грани.

– Я поговорю с ним, и он перестанет встречаться с Руной, – попытался я успокоить его.

– Ты боишься этого Эйнара! – крикнул он.

Второго оскорбления за один день я уже не мог снести и ударил его. После этого он перестал со мной разговаривать. Мать сильно занемогла, я увез ее к родне Райнвейг, вдовы погибшего брата Торальда. Поблизости от ее родни жила старуха-знахарка, которую все хвалили за умение излечивать хворь. Мы пробыли там более десяти дней, я тоже кое-чему подучился у старухи, а мать стала поправляться. Лицо ее уже не было цвета желтой осенней травы. Я хотел остаться еще на несколько дней, чтобы она могла совсем поправиться, но какое-то предчувствие гнало ее домой, и мы вернулись. Дома нас ждала страшная весть. Грани при встрече оскорбил Эйнара, вызвал его на поединок и, конечно же, был убит. Ведь Эйнар был старше, сильнее и опытнее его, он уже успел побывать в набеге на Валланд, землю франков. Когда мы хоронили Грани, пошел первый снег. Мать слегла и уже больше не вставала с ложа, я объявил, что вызову Эйнара на поединок и отомщу за смерть брата. Но сначала надо было приготовиться к поединку, уладить все дела в нашем хозяйстве и дать наставления. Как старший мужчина и хозяин в доме, я должен был позаботиться об остальных, чтобы в случае моей смерти семья могла выжить. И вот дня через три после похорон Грани, вечером, когда все мы сели ужинать, за дверью залаяли собаки. Я кивнул на дверь освобожденному рабу, которого звали Балар, он вышел и привел в дом незнакомого человека.

Вошедший был в козьей безрукавке шерстью наружу, одетой поверх полотняной рубахи, в кожаных штанах, заправленных в короткие сапоги, и в меховой шапке, похожей на ту, что носят зимой саамы. На его плечи был накинут серый, грубой работы плащ, припорошенный снегом. Он опирался на посох, а сбоку на поясе висел у него боевой нож-скрамасакс. Руки у гостя были большие, сильные, было видно, что их обладателю приходилось часто держать меч и весло. Борода и виднеющиеся из-под шапки волосы имели сероватый оттенок, такого же цвета густые брови нависали над светло-серыми, слегка навыкате глазами. Обветренное лицо незнакомца обезображивал розоватый шрам, тянущийся по щеке от виска к подбородку. Я подробно описал тебе, радимич, этого человека, запомни его, на киевских торгах будем и его искать.

– Среди рабов?

– Среди купцов. Этот никогда не станет рабом, – сказал Орм.

После минутного молчания Орм продолжил рассказ:

– Он назвался Смидом, сыном Торстейна из Скирингссала, и сказал, что держит путь из Нидароса в Хедебю по важным делам, но в пути его застала непогода и разболелась нога, поэтому он, завидев жилище, пришел просить приюта на ночь. Я сказал, что он может отдохнуть в нашем доме, предложил сесть с нами за стол и утолить голод. Когда Смид подходил к столу, я заметил, что он прихрамывает на правую ногу. И это запомни, радимич… Насытившись, мы встали из-за стола, женщины начали убирать посуду, и мне показалось, что Смид, проходя мимо Руны, что-то шепнул ей. Вскоре все легли спать. Мне не спалось. Я лежал в боковуше, думая о своих делах. Вдруг кто-то вышел из дома, тихо затворив за собой дверь. Я почувствовал беспокойство, боги, стремясь предупредить, посеяли в моем сердце тревогу. Из боковуши я увидел, что Смид оделся и тоже пытается незаметно выйти. Когда он покинул жилище, я потихоньку, чтобы никого не разбудить, пошел за ним, прихватив с собою меч. Теперь мне стало ясно, что первой покинула дом Руна, мои опасения оправдались, сестра была в сговоре с гостем. За дверями меня встретил холодный ветер, дувший с моря, под ногами хрустел снег, я огляделся и увидел Смида, он, прихрамывая, спешно уходил. Я догнал его, он попытался выхватить нож, но я уже приставил острие меча к его горлу.

– Брось нож! – сказал я. Смид хотел отбить меч ножом, но он не знал, что я уже ходил с Бьярни Хромым в поход к берегам Шотландии, да и отец с братом Торальдом с детства учили меня владеть оружием. Я сделал круговое обманное движение, и острие меча опять оказалось у горла Смида.

– Ты не слишком расторопен, Смид, брось посох и нож, подлый слуга Локи! Ты принес зло в дом, где тебя накормили и обогрели! А теперь говори, где Руна и что ты ей нашептывал? Иначе твоя голова будет лежать на этом снегу отдельно от твоего тела. Клянусь, да не даст мне солгать Тор! Да поразит меня его молот, если это не так! – сказал я.

Отбросив нож, Смид прохрипел:

– Я сказал твоей сестре, что в зарослях, недалеко от ручья, ее ждет Эйнар, мой товарищ. Мы вместе на одном драккаре ходили на земли франков, он попросил меня передать Руне его слово, и я согласился.

Оставив Смида, я побежал к ручью. Несмотря на холод, мне было так жарко, как будто я сидел перед горящим очагом в медвежьей шубе. Они были на поляне у замерзшего ручья и собирались бежать. Эйнар уже подсаживал Руну на лошадь, когда я крикнул:

– Эй!

Они вздрогнули и растерянно глянули в мою сторону.

– Ты убил Грани, а теперь пытаешься украсть мою сестру и опозорить наш род! – сказал я, обращаясь к Эйнару.

– Орм! – воскликнул Эйнар. – Я не испытываю к тебе злобы! Да обойдет меня своей милостью Фюльгья, если я лгу! Пойми, мы с Руной любим друг друга, а Грани я не хотел убивать, но он оскорбил меня прилюдно, и если бы я не убил его, то он убил бы меня!

– Ты умрешь! – крикнул я и, выхватив меч, двинулся на него. Он стоял, не шелохнувшись. Руна подбежала ко мне, пытаясь остановить.

– Орм, не делай этого! – сказала она, а я оттолкнул ее. Руна упала на снег, ударившись головой о ствол дерева. Эйнар, увидев это, выхватил свой меч и бросился на меня. Мы скрестили мечи. Вокруг были заснеженные деревья, темнота ночи, черные зловещие тени, и лишь поляна освещалась луной. Мы кружили по ней, как два разъяренных волка. Мы бились без щитов, и вот Эйнар решил нанести мне рассекающий боковой удар в живот, так как в это время я занес свой меч, чтобы поразить его сверху, и поэтому не был защищен спереди. Теперь-то я понимаю: он успел бы ударить первым… Но он поскользнулся на льду замерзшего ручья, развернулся ко мне боком, в тот миг мой меч и опустился на него… Эйнар лежал, уткнувшись лицом в снег, который становился красным от его крови, около него сидела Руна, она не плакала и не причитала, а только раскачивалась из стороны в сторону, гладила волосы возлюбленного, тихо повторяя:

– Эйнар, Эйнар, Эйнар! – Затем вдруг обернулась ко мне, крикнула: – Ты убийца! Ты убил не только его, ты убил меня!

Я медленно пошел к дому. Она забыла, что и Эйнар был убийцей ее и моего брата.

Потом был тинг, на нем я поведал, как все было, и поклялся, что говорю правду, но меня обвинили в том, что поединка не было и что я коварно убил Эйнара, ударив мечом в спину, хотя вызывал его на честный бой. Я сказал, что это не так, но тут на тинге появился Смид, и от своего имени и имени Руны, которая так и не вернулась в наш дом, поклявшись, заявил:

– Мы своими глазами видели, как Орм разговаривал с Эйнаром и они мирно расстались, но как только Эйнар отвернулся, чтобы уйти, Орм вынул меч и нанес ему удар в спину.

Я в ответ говорил, что это ложь, требовал поединка со Смидом, но Смид кричал мне:

– Ты убийца! Ты убил моего друга, жаль, что я калека, иначе сразился бы с тобой! Да будет тому свидетелем Видар!

Вот так, стараниями Смида, моей сестры и влиятельных родственников Эйнара, я стал изгоем за ложную клятву и убийство. Теперь я должен был покинуть свой дом и родные места…

Дома меня ждало еще одно несчастье. Сердце матери не выдержало смерти мужа, двух сыновей, моего позора и исчезновения дочери, которая после тинга ушла куда-то вместе со Смидом. Люди говорили, что они бежали, боясь моего гнева, и они были правы! Тогда! А ныне я через Смида хочу узнать о судьбе Руны, найти ее, помочь ей.

– Вряд ли он тебе что-либо скажет, – засомневался Мечеслав. – Он лжец! Да и как ты ей поможешь? Твоя и ее родина далека от нас.

– Из твоего родного сельца – далека, не спорю. А выйдем на Киев, увидишь: мир тесен, радимич! И кое-какие вести о Смиде я еще до похода на вас получил. Свейнсоны за ложную клятву дали ему серебро. Но это еще надо проверять.

Орм, вздохнув, продолжал:

– После похорон матери я стал прощаться с домашними. Хозяйство я оставил детям старшего погибшего в море брата и его вдове Райнвейг, к которой приехали двое из ее пятерых братьев, опытные и прославленные воины, чтобы защитить и поддержать ее. На прощание она сказала:

– Что бы ни случилось, Орм, это все твое, этот дом твой, и когда бы ты ни вернулся, ты здесь хозяин!

Но и она, и я знали, что, возвратившись, я принесу в свою семью горе. Свейнсоны тоже не забудут своего горя ни через десять, ни через двадцать лет. И если я вернусь, они найдут способ убить меня. За ними остается право убить меня не в честном поединке, ведь тинг постановил, что я убил Эйнара коварно, в спину. А как только они убьют меня, мои племянники, сыновья Райнвейг, будут обязаны, чтобы честь семьи сохранить, убить кого-то из Свейнсонов. И они убьют, потом Свейнсоны убьют их. И забудется, с чего и когда все начиналось, обе семьи будут помнить, что между ними кровная месть и что ей нет конца. Я сказал об этом Райнвейг, она заплакала, согласилась со мной, и я попросил ее об одном одолжении. Я сказал, что, может быть, и когда-нибудь придет от меня посланец, принесет серебро и скажет, где я погиб. Тогда она и мои выросшие племянники пусть установят в мою честь рунный камень, только так имя мое может вернуться домой. Райнвейг обещала мне это за себя и за своих сыновей. Я обнял ее на прощание, она благодарно поцеловала меня, и я ушел. Мне было тогда двадцать четыре года. Скитался я недолго и как-то, будучи на Готланде, узнал, что бежавший от брата Хольмгардский конунг Вальдемар набирает воинов в свой хирд. Там-то и нанял меня воевода Волчий Хвост. Почти два года располагались мы становищем в Свеаланде, но не прошло и полгода, как я уже понимал речь руссов и говорил вашей речью. Узнав это, Волчий Хвост поставил меня обучать бою на мечах молодых рабов славян, которых выкупал повсеместно князь Владимир и зачислял в свое войско – без платы, но за еду, одежду, оружие, за будущую добычу с побежденных и за свободу на родине.

– И много там наших? – с удивлением спросил Мечеслав.

– Каких «наших»? – не понял Орм. – Радимичей?

– Н-нет, – смешался Мечеслав. – Всех…

– На всех у князя казны не хватило бы. Он выкупал славян, пробывших в рабстве не более трех лет. Таких, чьи очи еще не притушены… К примеру, твои очи Волчий Хвост крепко запомнил, нет-нет да и спросит с усмешкой: «Ну как там радимич-то? Как он на тебя поглядывает»? Отвечаю: «Как я на тебя: без страха. Добро твое ко мне буду помнить вечно, а оскорбишь и не повинишься – убью».

– И что воевода?

– А что воевода… Смеется. Он же воин! И помнит, что из тех выкупленных рабов-трехлеток не каждый был рад мечу. Далеко не каждый! Рабство, даже недолгое, высосало из них мужество, они были согласны на жизнь-привычку. Таких мы снова продавали, воинов из них не сделаешь. Ну вот… Два года моей жизни в Свеаланде, в стане руссов, закончились. Казна князя опустела, на последнее серебро он купил драккары, погрузились мы и поплыли через Варяжское море в Гардарику – Страну городов, так у меня на родине называют ваши места, сначала в Альдейгью – Ладогу, а оттуда в Хольмгард, что на вашем языке Новгородом зовется. Отсюда я ходил с князем на Полоцк против Рогволода, затем – на Киев, здесь Владимир сел на великое княжение вместо убитого старшего брата Ярополка. Князь, чтобы оплатить мою службу, поставил меня в дальнем городце посадником. Но многих варягов, приплывших со мной и нанявшихся к нему на службу, изгнал, дал им путь в греки, к басилевсу, там, мол, и буйствуйте, если вам позволят, гордые ярлы. А я не ярл, я из простых бондов, вся моя семья из тьмы начальной, о которой уже нет памяти, жила свободно, хлеб свой добывала трудом на земле, веслом на море и мечом в битвах. Полтора года пробыл я посадником, вижу, не по мне эта служба – себе мошну набивать, а князю выбивать дань. Обманывали меня все, кому не лень… Понял я, что кормиться могу только из рук князя за ратную службу ему. Запросился назад, в дружину, князь вспомнил меня и взял.

 

– Стало быть, ты тоже изверг. Томится душа по родной сторонушке? – спросил Мечеслав.

– Томится, – грустно изрек Орм.

– Что ж, мыслю я, схожи тропы наши, – сказал Мечеслав. – Не уберегли мы своих матерей, наши сестры неизвестно где, ни тебе, ни мне нет возврата в семью и в род. Ты мне нож вернул, благодарю тебя, я снова воин… Окажи мне, варяг, последнюю милость и честь, позволь быть твоим младшим названым братом. А имя мое – Мечеслав!

– А я – Орм, Орм Лисий Хвост. Так меня прозвали из-за рыжих волос и боевой прически, которую я всегда делаю перед битвой, – протянув Мечеславу руку, добавил: – Орм будет тебе добрым братом!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru