Сергей Евгеньевич Четвернин Адлер: девять дней

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 07. После Виктора. До девятого дня

[заметки / телефон / четверг поздно]

[Виктор]

Виктор — неизвестный тип, связь с бабушкой, потенциальная угроза, источник информации.

Свидетель.

«Восемь ключей».

«За дверями люди, а не призы».

Стёр.

Записал иначе:

За дверями может быть человек, которого не хочется видеть.

[важное]

Я думал, что самый страшный предмет в доме — пустая шкатулка.

Потом думал, что коробка с ключами.

Сегодня понял. Самый страшный предмет — тетрадь с пустыми страницами.

Потому что шкатулка уже пустая.

Ключи уже есть.

Блокнот уже написан бабушкой.

А тетрадь — наша.

И на неё нельзя списать ни чудо, ни память, ни бабушку.

[открытые вкладки]

Запрос: «промысел Божий и свобода человека»

Сложно. Непонятно.

Запрос: «Девятый день в православии»

Нашёл несколько текстов о девятом дне.

Одни уверенно расписывали путь души по дням. У них душа умершего на девятый день начинает проходить испытания — мытарства.

И молитва живых ей очень помогает в этот день.

Другие предупреждали, что нельзя превращать тайну в расписание. Вторым я почему-то доверился больше .

Решил попробовать молится в девятый день .

Запрос: «святые отцы для начинающих»

Нашёл много умных слов.

Хочется сделать словарь.

[молитва / не молитва]

Господи,

если это ключ — не дай мне сделать из него инструмент.

Если это дверь — не дай мне открыть её из любопытства.

Если за ней человек — не дай мне пройти мимо только потому, что я ещё не готов.

Не знаю, как правильно молиться о девятом дне.

Но если память о мёртвом проверяется делами живых — не дай мне сделать из людей текст.

Аминь.

Написал «аминь» и испугался.

Не стёр.

Глава 19. Макс. Всё, что можно сделать

Макс. Адлер. Февраль 2021 года, пятница.

Я плохо переношу ситуации, которые плохо спланированы. Список дел хотя бы мешал мне красиво себя оправдывать. Проблему надо было ограничить. Кто отвечает. Что нужно. Сроки. Деньги. Кому звонить. Что проверить самому. Без этого я, во всяком случае, быстро начинаю прикрываться красивыми словами. «Мы рядом». «Мы помолимся». Я не против красивых слов, если после них кто-то покупает лампочки или вызывает врача.

Поэтому утром в пятницу я начал со списка.

Сегодня.

Степан Андреевич.

1. Врач.

2. Соцслужба.

3. Соседи.

4. Продукты.

5. Бытовые риски — свет, газ, вода, проходы, санузел.

6. Отец Сергий — время визита.

7. Транспорт, если потребуется.

Марфа.

8. Встреча с Марфой.

9. Документы Славки.

Воскресенье. Девятый день.

10. Храм. Панихида.

11. Кладбище.

12. Поминки.

13. Лида и Костя.

Воскресенье. После девятого дня.

14. Ключ от Виктора.

15. Что после воскресенья.

На восьмом пункте я остановился. Что после воскресенья. На этом пункте список переставал помогать. После воскресенья мы должны были уехать. Артём — в Москву. Я — тоже. Степан пока не говорил прямо, но уже было понятно — он скорее всего не полетит сразу в Екатеринбург. Но Степан Андреевич останется. Марфа останется. Они оставались здесь.

Я хотел начать со Степана Андреевича. Там было срочнее. Человек почти не ходит, почти не видит, ключ у соседки, батюшка согласился приехать к вечеру, врач ещё не подтверждён. С этим можно было работать. Со срочным проще. Оно хватает за воротник — сначала я, думать будешь потом.

Потом я снова посмотрел на пункт плана про Марфу. Его легко было перенести, но я всегда старался выполнять свои обещания. Я закрыл блокнот.

— Стёп, — сказал я.

Он сидел у окна, держал кружку двумя руками и смотрел во двор. Чай он не пил.

— Что?

— Поедешь со мной к Марфе.

Он повернул голову.

— Сейчас?

— Сейчас.

— А Степан Андреевич?

— В пять. К нему втроём.

Артём сидел за столом с телефоном и бабушкиной тетрадью. Он поднял глаза.

— Почему без меня?

— Потому что втроём мы к Марфе сейчас придём как комиссия.

Степан хмыкнул.

— Я в комиссии каким буду? Который молчит с краю?

— Который помнит, что написано в тетради.

Он перестал улыбаться.

— «Не давить»?

— Да.

Степан поставил кружку.

— Поехали.

Артём задумчиво пробормотал.

— Хорошо. Сегодня к Марфе без меня. У меня ещё задачи по работе. И нужно Алёне позвонить.

***

Мы приехали уже по знакомому адресу. Подъезд опять пах мокрой тряпкой, кошками и варёной капустой. Мы поднялись на третий этаж. Квартира Марфы была слева, с коричневой дверью.

Я позвонил. За дверью что-то упало. Потом мы услышали голос Марфы:

— Кто?

— Максим. Внук Нины Васильевны. Со мной Степан.

Пауза была такая длинная, что Степан уже посмотрел на меня. Потом щёлкнул замок. Марфа открыла не до конца. Цепочка осталась на месте.

— Я же говорила, не надо сегодня.

— Вы говорили в понедельник.

— Всё равно не надо.

— Мы ненадолго.

Она посмотрела на меня через щель. Маленькое сухое лицо, платок сбился, глаза красные. Из глубины квартиры донёсся мужской голос:

— Мам, кто там?

Марфа обернулась.

— Никто, Слав. Сейчас.

Я почувствовал, как Степан рядом чуть двинул плечом.

— Марфа, — сказал я тише. — Мы не заходим без вашего согласия. Но вы сами говорили — документы Славки. Мы можем хотя бы посмотреть, что там. Если не захотите, уйдём.

Марфа отвела глаза.

— У меня не прибрано.

Степан сказал:

— У нас тоже.

Она посмотрела на него. Он стоял в своей помятой куртке, с руками в карманах, короткий, упрямый, совсем не похожий на человека из комиссии. Марфа вдруг сняла цепочку.

— Только недолго.

***

Квартира была маленькая. Коридор узкий, заставленный обувью и пакетами. На крючке висела мужская куртка, старая, тяжёлая, с потёртыми рукавами. На полу у стены стояла трость, хотя Славка, как я понял, ходил без неё, когда мог. В кухне было тепло и душно. На плите стояла кастрюля, на столе — таблетки, чашка, хлеб, раскрытая папка с бумагами и пакет с печеньем.

Славка сидел в комнате на диване. Дверь была открыта, но он не вышел. Я увидел только плечо, крупную руку на подлокотнике и часть лица. Тридцать лет, может больше. А Марфа всё равно говорила «Славка».

— Здравствуйте, — сказал я.

Он не ответил. Степан кивнул ему из коридора.

— Здорово.

Славка посмотрел на него.

— Ты кто?

— Степан.

— Нинин?

— Угу.

— Она тебя ругала.

Степан моргнул.

— За что?

— Не помню.

— Значит, справедливо.

Славка отвернулся к окну, но рукой по подлокотнику провёл мягче.

Марфа суетилась на кухне.

— Чай? У меня только вчерашний пирог. Плохой уже, наверное. Я не знала, что вы…

— Ничего не надо, — сказал я.

Она сразу сжалась.

Степан повернул ко мне голову.

— Макс.

— Что?

— Не давить.

Я вдохнул.

— Простите, — сказал я Марфе. — Чай можно. Если вам не трудно.

— Да чего трудно, — сказала она быстро. — Чай-то чего.

Она включила чайник. Руки у неё дрожали. Я сел за стол так, чтобы не смотреть на бумаги сразу. Это оказалось труднее, чем должно было. Бумаги лежали в тридцати сантиметрах от моей руки, и у меня было сильное желание — взять, отсортировать, проверить сроки, сфотографировать, сделать выводы.

— Можно? — спросил я, показывая на папку.

Марфа кивнула.

— Там всё перемешано. Нина Васильевна говорила — не выбрасывай ничего с печатью. Я и не выбрасывала. Теперь там одни печати.

Я открыл папку. Пенсионное. Старая выписка из больницы. Направление на обследование, срок уже прошёл. Копия паспорта. СНИЛС. Справка об инвалидности. Бумага из соцзащиты с номером телефона, обведённым Ниной Васильевной синим карандашом. На полях её почерк — «Позвонить после приступа. Не ругать Марфу». Я задержался на этой фразе. «Не ругать Марфу». Бабушка будто заранее видела, как я сейчас начну.

— Это старое, — сказала Марфа, заглядывая через плечо. — Я звонила туда. Мне сказали прийти. Я пошла. Потом сказали, что Славка должен сам. А он в тот день...

— Почему сам? Есть доверенность?

Марфа растерялась.

— Какая?

— Нотариальная. Или заявление на представителя. Если он не может ходить, можно оформить...

— Макс, — сказал Степан.

Я замолчал.

У Марфы лицо погасло. Я видел такое на переговорах — человек уже не слушает. Он понял, что снова виноват.

Я закрыл папку на секунду.

— Извините.

— Да что вы, — сказала она. — Вы же дело говорите.

Из комнаты сказал Славка:

— Я сам ходил.

Мы все повернулись.

— Когда? — спросила Марфа.

— Тогда. В синей куртке.

— Слав, это два года назад.

— Я дошёл.

— Дошёл, — сказала она. — А потом три дня лежал.

Он ударил ладонью по подлокотнику.

— Не надо при них.

Марфа закрыла рот.

Я посмотрел на Славку. Его лицо было тяжёлое, с серой кожей. Дома он был Славка, а за дверью кухни он сразу становился какой-то справкой.

— Слава, — сказал я.

Он вздрогнул, поднял глаза и посмотрел на меня.

— Я Максим. Я могу посмотреть бумаги и сказать, куда позвонить. Могу сфотографировать то, что вы разрешите. Могу завтра или в понедельник набрать соцзащиту. Но без вашего согласия ничего делать не буду.

Он смотрел долго.

— Нина бы сделала.

Марфа ахнула:

— Слав.

— Что? Сделала бы.

— Нина Васильевна не всё делала сама, — сказал Степан вдруг.

Я посмотрел на него. Он стоял у дверного косяка, руки в карманах, и весь его взгляд был обращён к Славке.

— Она сначала спрашивала. Иногда так, что казалось, будто ругается. Но спрашивала.

Славка отвернулся.

— Ты откуда знаешь?

Степан пожал плечом.

— Я поздно понимаю. Но иногда понимаю.

Марфа поставила на стол чай. Кружки были разные — одна с розами, одна с рекламой какого-то банка, одна старая, белая, со сколом. Мне досталась банковская. Логотип облез, но слово «надёжность» ещё читалось.

Славка сказал:

— Фотографируй.

Марфа шагнула к комнате.

— Славочка...

— Фотографируй, говорю. Только не всё. Там, где больница, паспорт и эта... бумага.

— Справка об инвалидности, — сказал я.

Степан тихо кашлянул. Я исправился:

— Бумага. Хорошо.

***

Мы сидели у Марфы минут сорок. Я засекал сначала. Потом перестал. Сфотографировал документы, которые разрешил Славка. Выписал номера телефонов. Отдельно отметил — не звонить от имени Славки без согласия. Купить нормальную папку с файлами.

Марфа всё время пыталась положить нам то печенье, то пирог. Степан взял печенье. От этого Марфа немного успокоилась.

Перед уходом я достал из кармана запасной ключ, который в понедельник мы вернули ей после двери.

— Дубликат сделали? — спросил я.

— Нет ещё.

— Я сделаю сегодня. Один останется у вас, один — у того, кому вы доверяете. Не у нас, если не хотите.

Марфа испуганно подняла глаза.

— А вдруг опять потеряю?

— Поэтому два.

— Нина держала.

— Нины Васильевны больше нет.

Я положил ключ на стол.

— Простите. Я хотел сказать... надо найти человека здесь. Рядом. Мы уедем. Из Москвы этим ключом никто не поможет. Марфа посмотрела на ключ.

— Зоя может, — сказала она. — Павловна. Она ворчит, но добрая.

— Я спрошу у неё?

— Я сама спрошу.

Славка из комнаты сказал:

— У Раи можно.

Марфа обернулась.

— Рая далеко.

— Зато не лезет.

Степан улыбнулся.

— Это ценное качество.

У двери Марфа вдруг сказала:

— Максим.

Я остановился.

— Да.

— Вы только... не обещайте сразу. Хорошо?

Я посмотрел на неё.

— Что именно?

— Что всё получится. Нина Васильевна никогда так не говорила. Она говорила — «посмотрим». Или — «сделаем, что можно». Я сначала злилась. А потом поняла — она меня не обманывает.

— Я посмотрю документы, — сказал я. — Позвоню туда, куда можно. Потом скажу, что можно сделать.

Марфа кивнула.

— А если ничего?

Я держал ручку от двери. Степан стоял на площадке, уже вышел, но не уходил.

— Тогда скажу честно.

Марфа перекрестилась быстро, почти незаметно.

— И за это спасибо.

***

Мы спустились молча. На втором этаже Степан вдруг остановился.

— Ты нормально?

Я посмотрел на него.

— Не очень, — сказал я.

Он кивнул.

— Понял.

— Что понял?

— Что ты не очень. Этого пока достаточно.

На улице было сыро. Я открыл машину, сел за руль и не сразу завёл двигатель. На телефоне был пропущенный — Артём. Потом сообщение от Артёма — «Отец Сергий подтвердил. К пяти. Я полотенце нашёл». Я написал — «Едем обратно. Потом к Степану Андреевичу втроём».

Степан сел рядом.

— Макс.

— Что?

— Славка нас не выгнал.

— Я заметил.

— Это пока максимум.

Я завёл двигатель.

— Значит, максимум записываем как выполненное.

— А остальное?

Я посмотрел окно, где за тюлем не было видно ни Марфы, ни Славки.

— Остальное не закрыто.

Степан кивнул.

Я включил поворотник и выехал от подъезда.

***

Следующим пунктом в списке был Степан Андреевич. Я открыл телефон и начал звонить.

С врачом получилось не сразу. Сначала поликлиника, потом регистратура, потом «оставьте номер», потом «участковый перезвонит». В этом «перезвонит» всегда слишком много пустого места. Я попросил назвать фамилию. Назвали. Записал. Потом позвонил Анне Петровне, соседке, у которой был ключ. Она ответила так, будто давно ждала звонка и одновременно боялась его.

— Я захожу, — сказала она. — Не каждый день, конечно. У самой давление. Но захожу. Нина раньше чаще ходила. Она умела с ним. Я — нет.

— Что значит «умела»?

— Не обижаться.

— Сегодня отец Сергий приедет, — сказал я. — Мы будем там к пяти. Вы сможете быть рядом?

— Если он пустит.

— Он пустит.

— Не командуйте им, Максим.

Я замолчал. Мне не понравилось, что она знает моё имя. Потом вспомнил — бабушкина тетрадь. Бабушка могла сказать.

— Постараюсь, — сказал я.

Слово «постараюсь» мне не нравилось — мягкое, расплывчатое, без срока и ответственного.

Но другого честного не было.

***

К пяти мы приехали втроём.

Я привёз новый пакет — гречка, молоко, мягкий творог, влажные салфетки, батарейки, маленький ночник с датчиком движения. Ночник купил потому, что если человек почти не видит и встаёт ночью, свет должен включаться сам. Артём принёс чистое белое полотенце. Он держал полотенце двумя руками и почти не мял. Степан принёс яблоки. Утром он действительно их запёк. У тёти Вали, в бабушкиной духовке. Без сахара. С корицей, которую нашёл в шкафчике и сначала долго нюхал, будто проверял, имеет ли право. Положил в контейнер, обернул полотенцем и теперь нёс как документ.

— Если он не захочет? — спросил Артём у подъезда.

— Оставим, — сказал я.

— Я не про яблоки.

Я посмотрел на него. Артём держал полотенце ровно, двумя руками, и смотрел на меня без иронии.

— Тогда не будем заставлять, — сказал я.

— Ты сможешь?

Я хотел ответить — «да». Но вчера отец Сергий сказал — «исповедь не организуют как доставку». И я это запомнил.

— Не знаю, — сказал я.

Степан присвистнул.

— Ого.

— Что?

— Ничего. Просто надо было записать.

Мы поднялись. Анна Петровна уже стояла на лестничной площадке. Маленькая женщина в синем платке, с авоськой в руках. В авоське лежали свечи, пачка чая и банка варенья.

— Варенье зачем? — спросила она сама, не дожидаясь нашего вопроса. — Не знаю. Когда страшно, люди несут варенье.

Степан улыбнулся.

— У нас это семейное.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты Стёпа?

— Один из.

— Нина говорила — «мой Стёпка мягкий, только сам себя за это презирает». Это ты?

Степан покраснел так быстро, что даже мне стало неловко.

— Похоже, я.

Артём отвернулся. Я позвонил. Дверь открылась быстрее, чем в прошлый раз. Степан Андреевич стоял у косяка. Сегодня на нём была чистая рубашка, застёгнутая не на ту пуговицу. Волосы приглажены водой. В квартире пахло мылом, кипятком и лекарствами.

— Рано, — сказал он.

— Мы к пяти, — ответил я.

— Батюшка позже.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Посидеть, — сказал Артём.

Степан Андреевич повернул к нему лицо.

— Ты в прошлый раз тоже хорошо уходил.

Артём кивнул.

— Исправляюсь.

— Не торопись. Быстро исправляются только таблички.

Мы вошли. Я проверил ночник. Он включился, когда я провёл рукой перед датчиком. Сработал.

Степан Андреевич прислушался.

— Что это?

— Ночник. Ночью сам включится.

— Мне не надо.

— Надо.

Анна Петровна кашлянула. Я сжал зубы.

— То есть... может пригодиться, — исправился я.

Старик усмехнулся.

— Нина тебя не успела воспитать?

— Похоже, начала поздно.

Артём тихо хмыкнул. Степан поставил контейнер на стол.

— Яблоки.

— Я же сказал, зубов нет.

— Они мягкие. Если не понравится, я сам съем. Мне не привыкать.

— К чему?

— К неправильным решениям.

Старик неожиданно улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

Отец Сергий пришёл в половине шестого — без торжественности, немного запыхавшись, в тёмной куртке, с небольшой сумкой.

Мы встретили его на площадке.

— Где больной? — спросил он.

— В квартире, — сказал я.

— Врач был?

— Звонили. Завтра утром должен участковый. Соседка подтвердит.

Отец Сергий кивнул.

— Хорошо. Молиться вместо врача — не вера. Это лень, переодетая в благочестие.

Почему-то я боялся, что он скажет обратное.

В квартире он снял куртку в коридоре и повесил её сам, не дожидаясь нас. Потом он подошёл к Степану Андреевичу, наклонился, поднял руку для благословения над его плечом.

— Мир тебе, Степан.

— И вам, батюшка.

— Помнишь меня?

— Голос помню. Лицо уже нет.

— Ничего. Лицо у меня не главное.

Старик фыркнул. Потом вдруг стал серьёзным.

Отец Сергий попросил поставить столик. Артём развернул белое полотенце. Анна Петровна поставила свечу. Степан переставил яблоки на подоконник.

Отец Сергий положил сумку на стул.

— Сейчас вы все выйдете, — сказал он спокойно. — Я поговорю со Степаном Андреевичем. Кто хочет — молитесь на кухне. Не слушайте.

Артём вздрогнул. Я тоже.

Мы вышли на кухню. Кухня была настолько маленькой, что четверо взрослых людей и одна авоська превращали её в купе поезда. Анна Петровна стояла у окна. Степан сел на табурет. Артём прислонился к холодильнику. Я остался у двери.

Из комнаты не было слышно слов. Только голоса. Старый — неровный, иногда срывающийся. Священнический — низкий, тихий, почти без интонации. Я смотрел на чайник. У чайника была трещина на ручке. Его надо было заменить. Записать. Потом подумал — не сейчас.

Через несколько минут Артём тихо сказал:

— Это странно.

— Что?

— Мы пришли помогать, а нас выставили на кухню.

— А то мы бы и туда полезли.

За дверью отец Сергий прочитал молитву. Слов я не разобрал. Только одно место долетело ясно — «вольная и невольная».

Вольная. Невольная.

Дверь открылась. Отец Сергий вышел и сказал:

— Можете войти. Тихо.

Степан Андреевич сидел на кровати. Он перестал держать лицо.

Священник надел епитрахиль. На столике горела свеча. Мы стояли неловко, даже будто дышали тише. Отец Сергий прочитал молитвы. Степан Андреевич повторял за ним «Верую, Господи, и исповедую» тихо, сбиваясь. Иногда священник помогал. Иногда ждал.

Я раньше думал, что ждёшь — значит тратишь время впустую. А тут оказалось, что ждать тоже приходится уметь.

Когда отец Сергий причастил его, на кухне стало тише. Старик закрыл глаза. Отец Сергий вытер лжицу, прочитал положенное. Анна Петровна плакала без звука. Степан смотрел в пол. Артём держал руки перед собой, как человек, который не знает, куда деть собственные руки.

Я перебирал в голове всё обычное — врач, ночник, еда, соседи, стул не сдвигать, завтра прийти. Всё это было нужно. Очень нужно. Но для старика видимо главным было другое.

После молитв отец Сергий сел на кухне и выпил воды. Большими глотками.

Я спросил:

— Что теперь?

Он посмотрел на меня.

— Теперь?

— Да.

— Теперь врач. Соседи. Вы. Еда. Свет. Телефон. И молиться.

— Я про главное.

— А это и есть главное, которое вам поручено.

— Но помочь... по-настоящему...

Я не договорил. Священник не стал помогать мне красивыми словами.

— По-настоящему спасает Бог, Максим. Человек не спасает другого человека. Человек может не мешать Богу.

Я взял телефон. Положил обратно. Степан шумно выдохнул.

Отец Сергий продолжил:

— Человек может привести, позвать, подать руку, постоять рядом и не сделать вид, что занят. Иногда это всё, что от него требуется. И это, между прочим, много.

Я посмотрел на свои руки.

— А если человек всё равно умирает? — спросил Артём.

Отец Сергий посмотрел на него долго.

— А Нина Васильевна разве не умерла?

Артём молчал.

— Она умерла, — сказал священник. — И всё, что она делала, оказалось не напрасно. Значит, не всё заканчивается, когда человек уходит.

Степан Андреевич из комнаты сказал:

— Я не умер ещё.

Мы все замерли.

— Слышно всё, — добавил он. — Стены тонкие. Не хороните меня раньше времени.

Степан рассмеялся. Я тоже почти улыбнулся.

Отец Сергий поднялся.

— Вот, видите. Он ещё нами командует. Значит, жить будет трудно.

Степан Андреевич из комнаты ответил:

— Вам тоже.

***

Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Пахло морем — я каждый раз забывал, что оно здесь рядом.

В руках у меня были документы. В голове вертелся пункт, который я не знал, как записать. Что-то вроде — не лезь туда, где тебя не просили быть главным. Я сел за руль. Руль был холодный. Обычный. Я положил на него руки.

— Макс? — спросил Артём сзади.

— Сейчас.

Я сидел ещё несколько секунд. Потом сказал:

— Завтра заедем ещё раз.

— Угу, — сказал Степан.

И сразу поправился:

— Заедем.

Я завёл машину. В этот раз поворотник включил не сразу. Сначала посмотрел в зеркало. Все были на месте. Степан сидел сзади. Я видел его в зеркале. Он смотрел в окно. Я хотел сказать, что «всё будет нормально» — и промолчал.

Степан, не оборачиваясь:

— Макс.

— Что.

— Спасибо, что спросил тогда. В машине.

Я вспомнил — «ты нормально?» — «нет» — «понял».

— Угу, — сказал я.

Степан фыркнул.

— Ты тоже.

Я включил поворотник.