Сергей Евгеньевич Четвернин Адлер: девять дней

— Ел? — спросила она.

— Угу.

— Когда?

— Утром.

— Это не «ел». Это «перехватил».

— Мам, я взрослый.

— Взрослый, — согласилась она. — А худой. В Екатеринбурге что, не кормят?

Шутка была старая. Моя, кстати. Я ей её когда-то и подарил. Теперь она возвращала её мне — как берут поносить и не отдают. Я промолчал и просто не отнял руку.

Отец сидел у окна и смотрел во двор. Макс проверял список на телефоне. Артём сидел с бабушкиной тетрадью и карандашом, как школьник, которому дали чужой дневник и сказали — только ничего не испорти.

Я стоял. Тётя Валя это быстро заметила. У неё вообще глаз был такой, будто она видит даже то, что ты сам от себя в карман спрятал.

— Яблоки помой, — сказала она. — Сердцевину вырежь. Корицы чуть-чуть. Не как в кофе, Стёпа. Это не Америка.

— Я и кофе с корицей не пью.

— Вот и хорошо. Значит, вкус ещё не испорчен.

Артём поднял глаза и почти улыбнулся. Макс не улыбнулся. Он смотрел в телефон.

— После обеда заедем к Степану Андреевичу, — сказал он. — Врач был утром. Анна Петровна звонила. Живой. Слабый. Свет ночью оставлял. Просил не выключать.

— А мы зачем? — спросил я.

Макс поднял глаза.

— Потому что обещали.

Тут возразить было нечем. Я даже яблоко сильнее сжал. Оно хрустнуло под пальцами.

— Ты его сейчас убьёшь, — сказал Артём.

— Яблоко?

— Да.

— Оно уже обречено.

Тётя Валя вздохнула.

— Господи, дети.

От этого «дети» стало теплее и больнее одновременно. Нам было за тридцать. У каждого своя жизнь, работа, долги, привычки, грехи — слово бабушкино, не моё. А тётя Валя сказала «дети», и мы на секунду действительно стали теми, кого можно поставить к раковине и велеть мыть яблоки.

И ведь имела право. Тётя Валя была нам какая-то родня — седьмая вода, в детстве объясняли, я прослушал. Но «дети» из её рта звучало не как от чужой женщины, а как от своей, которой когда-то поручили нас на полдня и забыли забрать. Кем она нам приходится точно, я вспоминать не стал. Не моё это — родословные.

Я взял миску, пошёл к раковине. Вода была тёплая. Я мыл яблоки, вырезал сердцевину слишком глубоко. Первое яблоко развалилось почти сразу. Второе тоже. Третье я держал осторожнее, как чужую чашку. Четвёртое вообще не хотел трогать. Оно было крепкое, ровное, красное с жёлтым боком. Его можно было просто съесть и не мучить.

Макс закрыл телефон.

— Сначала аптека. Потом магазин. Потом к нему.

— А девятый день? — спросила мама.

— Проверил. Храм завтра утром. Потом кладбище. Потом дом. Машины будут. Лида подтвердила, придёт с Костей. Зоя Павловна придёт. Марфа написала тёте Вале, что принесёт пирог.

— Марфа всегда приносит, даже когда ей самой есть нечего, — сказала тётя Валя.

Макс кивнул.

— Степан, — сказала тётя Валя.

— Что?

— Яблоки.

Я вернулся к яблокам. Запах корицы пошёл по кухне слишком быстро. Два яблока развалились, одно подгорело снизу, одно осталось твёрдым, будто специально.

Я хотел выбросить всё и купить печенье. Потом подумал — если я даже яблоки к больному человеку не могу донести из-за собственного стыда, то дальше можно сразу возвращаться в Екатеринбург и отвечать всем «нормально». Донёс.

***

К Степану Андреевичу мы поехали после обеда. Макс за рулём. Артём рядом. Я сзади, с контейнером на коленях. Машина пахла аптекой и яблоками. Аптека была моя победа над самим собой. Я зашёл туда, попросил влажные салфетки, пластыри и батарейки, потом зачем-то купил ещё леденцы без сахара. Не знал, нужны ли. Просто стоял у кассы, увидел и взял.

— Леденцы зачем? — спросил Макс, когда я сел в машину.

— Чтоб были.

Он посмотрел в зеркало. Ничего не сказал.

Дорога была короткая. Субботний Адлер жил своей жизнью. У остановки мужики курили, один держал в руке цветы в прозрачной плёнке. На мокром асфальте лежала раздавленная хурма, яркая, будто кто-то уронил маленькое солнце и наступил.

Я смотрел в окно и думал о Гарике. Он прислал сообщение ещё утром — «Ну чё, живой? После похорон в Москву? Есть движ. Виски такой, что воскреснешь».

Я не ответил. Слово «воскреснешь» застряло. Раньше я бы засмеялся. Даже сейчас почти хотел. Потом вспомнил бабушкино — когда страшно, то не смейся сразу. Не смешно было.

***

Анна Петровна встретила нас у подъезда. Маленькая, сухая, в серой кофте и с платком, повязанным поверх волос. В руке у неё был ключ.

— Я ему сказала, что вы придёте, — сказала она. — Ждал. С утра всё спрашивал, который час. Только вы не утомляйте. Он и так сегодня на всех накричал.

— На всех — это на кого? — спросил я.

— На врача. На меня. На чайник. На тапочки.

— Тапочки заслужили?

Анна Петровна впервые улыбнулась.

— Тапочки больше всех.

Мы поднялись на второй этаж. В подъезде пахло сыростью, старой краской и кошками. Лампочка на площадке горела жёлто, неровно. Она чуть гудела.

Степан Андреевич сидел у окна и держал на коленях полотенце. Полотенце было наше, то есть тёти Вали, потому что в этом доме всё, что мы брали из бабушкиного шкафа, почему-то становилось не нашим, а тёти Вали. Она выдавала вещи так, будто не давала, а благословляла: вот полотенце, только не потеряйте; вот банка, потом вернёте; вот корица, Стёпа, не сыпь как в кофе, это не Америка.

— Кто там? — спросил Степан Андреевич, когда мы вошли.

— Мы, — сказал Артём.

— Кто «мы»?

— Три богатыря, — сказал я.

И сразу понял, что пошутил слишком быстро. Того металлического привкуса не было. Но во рту стало сухо.

Старик повернул голову на мой голос.

— Богатыри с яблоками?

— Один богатырь с яблоками. Остальные так, массовка.

— Тогда заходи, богатырь. Только не споткнись о коврик, а то я тебя поднимать не буду.

Артём сел у стола. Макс сразу проверил ночник, потом кран, потом спросил про врача. Врач, оказывается, был утром. Послушал, посмотрел назначения, сказал, что нужен окулист, невролог, анализы и «возраст, что вы хотите». Вот эту фразу Макс повторил таким голосом, что я понял — участковому врачу сегодня где-то икнётся.

— Не начинай, — сказал Степан Андреевич.

— Что?

— Воевать со всеми.

Макс замолчал.

— Иногда надо, — сказал он.

— Надо. Только не вместо жизни.

Артём записал это в телефон. Степан Андреевич не видел, но услышал.

— Опять пишет?

Артём убрал телефон.

— Уже нет.

— Пиши, пиши. Только жить потом не забудь.

Мне показалось, что у Степана Андреевича есть отдельный дар— он, кажется, умел попадать сразу в синяк. Бабушкина школа, наверное. Или старость. Может, когда почти не видишь, уже не хочется ходить вокруг да около.

Я поставил контейнер на стол.

— Яблоки.

— Давай.

— Правда?

— Нет, я из вежливости с тобой разговариваю, чтобы ты ушёл довольный.

— Понял.

Я открыл контейнер. Запах корицы сразу стал слишком сильным для маленькой кухни. Артём улыбнулся. Макс посмотрел на яблоки так, будто оценивал ущерб.

— Нормально, — сказал он.

— Ты ещё не пробовал.

— По виду допустимо.

— Спасибо, шеф.

Я положил яблоко в маленькую миску, взял ложку и вдруг завис.

Степан Андреевич сидел за столом. Руки у него лежали рядом с миской, длинные, костлявые, с жёлтыми ногтями. Он пытался нащупать ложку, но пальцы прошли мимо. Я мог просто вложить ему ложку в руку.

Что сложного — взять и дать? Да ничего. Вот именно поэтому я и завис.

Потому что если дать неправильно — получится как ребёнку. Если не дать — он будет искать. Если сделать вид, что не заметил, будет хуже всего.

— Справа от миски, — сказал я.

Он нашёл.

— Спасибо.

Он нашёл сам. Потому что я не дал — только сказал, где.

Я сел напротив.

Он ел медленно. Некрасиво. Ничего красивого в больном человеке за едой нет. И не должно быть. Если писать красиво, получится ложь. У него дрожала рука, яблоко падало с ложки, корица оставалась на губе. Он злился, но ел.

— Нина лучше делала, — сказал он.

— Конечно.

— Ты не обижайся.

— Я и не думал.

— Врёшь?

Я прислушался к себе. Металла не было.

— Чуть-чуть, — сказал я.

Он кивнул.

— Значит, живой.

Макс вышел в коридор говорить по телефону. С кем-то из соцслужбы. Голос у него был мягче обычного, но в этой мягкости всё равно слышалось железо. Такой Макс мог добиться своего даже в очереди из бетона.

Артём сидел рядом с окном и смотрел на руки. Сначала я думал — на свои. Потом понял — на руки Степана Андреевича.

— Вы не боялись? — спросил Артём вдруг.

— Чего?

— Вчера. Исповеди.

Я хотел пнуть его под столом. Нельзя же так.

Но старик не обиделся. Он долго жевал. Проглотил. Потом сказал:

— Боялся.

Артём ждал.

— Я и сейчас боюсь, — добавил Степан Андреевич. — Думаешь, причастился — и сразу храбрый? Нет. Просто теперь страшно не одному.

В комнате стало тихо. Даже Макс в коридоре перестал говорить. Наверное, тоже услышал.

— А если не чувствуешь? — спросил я.

Не планировал. Само вышло.

Старик повернул ко мне лицо.

— Что не чувствуешь?

Я пожал плечами.

— Ну... Бога. Молитву. Всё это. Стоишь, крестишься, а внутри как... ну, не знаю. Как будто ты в чужой куртке.

Артём посмотрел на меня. Я сразу пожалел. Сейчас начнётся. Объяснение, утешение, батюшка говорил, бабушка верила, путь, свобода, не сразу. Я уже был готов защищаться.

Но Степан Андреевич сказал:

— А ты не трогай внутренность каждую минуту. Устанешь.

— В смысле?

— В прямом. Ты яблоко принёс?

— Принёс.

— Про ложку справа сказал?

— Сказал.

— Не убежал?

— Пока нет.

— Вот и молись этим, пока другой молитвы нет.

Я смотрел на него и не знал, можно ли так. Молиться яблоком. Ложкой справа.

Звучало слишком просто. Поэтому я сразу не поверил. Я потрогал шрам над бровью. Привычка. Потом убрал руку. Тоже привычка — но другая.

Я посмотрел на яблоки на тарелке. Два развалились. Одно подгорело. Одно — нормальное.Степан Андреевич взял нормальное. Я взял подгоревшее.

Макс вернулся.

— В понедельник придёт соцработник. Я добился. До понедельника Анна Петровна зайдёт вечером, мы завтра утром тоже заедем. Воскресенье — девятый день, но утром можно занести еду. После воскресенья...

Он запнулся.

После воскресенья.

Эти два слова теперь всё время стояли у нас за спиной. После воскресенья мы должны были исчезнуть. Очень удобно — уехать в Москву, в Екатеринбург, в работу, в аэропорт, в нормальную жизнь, где больные старики — это где-то у соцслужб, а не у тебя в списке вызовов.

— После воскресенья будем звонить, — сказал Артём.

— Звонить мало, — сказал Макс.

— Знаю.

— Я оставлю деньги Анне Петровне.

— Деньги — не всё.

— Я знаю.

Он сказал это без спора. Поэтому мы оба замолчали.

Степан Андреевич доел яблоко и попросил открыть окно.

На улице было сыро. В комнату сразу вошёл морской воздух — слабый, мокрый, с запахом листьев и бензина. Не тот красивый морской воздух, который показывают на открытках. Настоящий. С улицы кто-то крикнул ребёнку, машина проехала по луже, где-то хлопнула дверь подъезда.

Старик сидел и слушал.

— Море слышно? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— А я слышу.

Я тоже прислушался. Сначала слышал только машины. Потом вентиляцию. Потом, может быть, действительно что-то далёкое и ровное. Или я сам придумал. Не знаю.

— Нина говорила, — сказал он, — если море не слышно, значит, много своего шума.

Артём тихо выдохнул.

— Она всем говорила то, что потом невозможно забыть? — спросил он.

— Нет. Только тем, кто плохо слушал.

Это было уже почти нечестно. Потому что попадало во всех. Мы уходили перед сумерками. Степан Андреевич не провожал. Не мог. Стоял у двери комнаты и держался за косяк.

— Завтра зайдём, — сказал Макс.

— Не обещай, если не придёшь.

— Приду.

— Тогда обещай.

Макс помолчал.

— Обещаю.

Артём сказал:

— Я тоже.

Старик повернул лицо ко мне.

— А ты, тёзка?

Я хотел сказать — ну куда я денусь. Старая фраза. Удобная. Смешная. Почти тёплая. Но в ней было слишком много бегства.

— Приду, — сказал я.

— Без яблок можешь.

— Это обидно.

— Это правда.

— Тогда с творогом.

— Посмотрим.

Мы вышли.

***

На лестнице было уже почти темно. На площадке горела лампочка. Та самая, жёлтая, гудящая, как злая муха в банке. Она мигала с самого нашего прихода, но теперь стала мигать чаще. Свет то появлялся, то пропадал, и каждый раз подъезд менял форму. При свете — стены, перила, почтовые ящики внизу. Без света — провал, запах сырости, чужие двери.

Макс автоматически поднял глаза.

— Завтра заменю.

— Ты теперь все лампочки в Адлере заменишь? — спросил Артём.

— Если надо.

Я хотел пошутить. Не стал.

Мы спускались медленно. Макс впереди. Артём за ним. Я последний. Так всегда и получалось — Макс впереди, Артём где-то между, я сзади.

На пролёте между вторым и первым этажом лампочка вдруг вспыхнула. Резко. Бело. Неправильно. Свет ударил в глаза так, будто кто-то ткнул пальцем прямо в зрачки. Я не успел зажмуриться. Перед глазами проступила белая перекладина. Потом вторая. Короткая. Длинная. Как след от раскалённого металла. Крест. Внутри глаз.

Я схватился за перила.

— Стёпа? — сказал Артём.

Голос у него был рядом, но будто из другой комнаты.

— Я ничего не вижу, — сказал я.

Сказал и сразу пожалел. Передо мной была белая пустота. Потом серое пятно. Потом ничего, кроме жгучих разводов. Я держался за перила, а перила вдруг оказались тонкими, мокрыми, ненадёжными. Под ногой была ступенька. Я знал, что она есть. Но знание не помогало. Следующая могла быть ниже. Или выше. Или вообще не там.

— Стоять, — сказал Макс.

Он тоже говорил не своим голосом. Слишком ровно. Значит, и он испугался.

— Макс? — спросил Артём.

— Стоим.

— Ты видишь?

Пауза.

— Нет.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Не когда ослеп я. Когда Макс сказал «нет».

На лестнице было тихо.

Где-то наверху щёлкнула дверь. Или мне показалось. В нос ударил запах пыли от перегоревшей лампы. Старый, горячий, как от утюга. Я слышал своё дыхание. Слышал, как Артём проводит ладонью по стене. Слышал, как Макс нащупывает перила впереди.

И вдруг понял Степана Андреевича. Нет. Не понял. Слово слишком большое. На секунду осознал, что значит стоять на лестнице и не знать, где низ.

— Справа стена, — сказал я.

Не знаю, кому. Себе, наверное.

— Слева перила.

— Я держу, — сказал Артём.

Голос у него дрожал.

— Все держим, — сказал Макс.

Он попытался сказать это как приказ. Не вышло.

Белый крест перед глазами начал расползаться. Сначала он был чёткий, потом стал пятном, потом двумя полосами, потом просто светлой грязью. В этой грязи появились силуэты. Тёмная спина Макса. Плечо Артёма. Перила. Стена. Ступеньки.

Обычная темнота вернулась не сразу. Никогда не думал, что обычной темноте можно обрадоваться. Артём первым включил фонарик на телефоне. Луч дёрнулся по стене, по нашим ботинкам, по перилам. Слишком яркий, холодный. Живой.

— У всех прошло? — спросил Макс.

— Почти, — сказал Артём.

— У меня тоже, — сказал я.

— Медленно, — сказал Макс. — Я первый.

— Конечно, — сказал я.

Он обернулся. И я вдруг понял, что сказал это не как раньше. Просто Макс действительно стоял первым, и сейчас это было полезно.

Мы спустились вниз по одному шагу. Артём светил. Макс считал ступеньки вслух. Я шёл последним и держался за перила так крепко, что потом на ладони остался запах ржавчины.

На первом этаже мы остановились.

Лампочка наверху умерла окончательно. Площадка второго этажа стала тёмной. В квартире Степана Андреевича через дверь пробивалась тонкая полоска света. Ночник, который Макс проверял два раза.

— Надо свет сделать, — сказал я.

Макс посмотрел наверх.

— Сейчас.

— Сейчас? — спросил Артём.

— Да.

— У тебя с собой лампочка?

Макс молча открыл пакет, который всё это время держал в руке. Там были батарейки, салфетки, чек из аптеки и маленькая коробка с лампочкой.

Я уставился на него.

— Ты серьёзно?

— Я видел, что она мигает.

— То есть ты купил лампочку заранее?

— Да.

— Макс, ты страшный человек.

— Потом обсудим.

Он достал лампочку. На стене у первого этажа стоял старый деревянный табурет, облезлый, с надписью «не брать». Конечно, именно такие вещи все берут. Макс поставил его под настенный плафон между этажами.

— Держи, — сказал он мне.

— Что держать?

— Табурет.

Я держал табурет. Артём светил телефоном. Макс открутил стеклянный плафон, вынул старую лампочку, которая ещё пахла горячей пылью, и вкрутил новую. Движения у него были точные. Домашние. Как у отца, когда тот чинил розетку и ругался себе под нос.

Лампочка загорелась. Обычным жёлтым светом.

Макс спустился с табурета.

— Всё, — сказал он.

Анна Петровна приоткрыла дверь внизу.

— Что у вас там?

— Лампочку поменяли, — сказал Макс.

— Господи, — сказала она. — Дай вам Бог здоровья!

Я почему-то рассмеялся. Тихо. Нормально.

***

В машину сели не сразу. Сначала стояли у подъезда и моргали, как три идиота. Глаза слезились. Воздух был мокрый, холодный. Где-то над крышами темнело море. Его не было видно, но оно дышало.

Макс сел за руль. Не завёл машину. Артём сел впереди и положил телефон на колени. Фонарик он забыл выключить, и луч бил в бардачок. Я сел сзади. Контейнер от яблок стоял рядом. В нём осталась корица, крошки и одно яблоко, которое никто не доел.

Мы молчали.

Потом я сказал:

— Вы тоже видели?

Макс не ответил. Смотрел вперёд. Руки лежали на руле.

— Макс.

— Что?

— Вы видели что-нибудь? На лестнице.

— Вспышку.

— И всё?

Артём сказал:

— Белое. Такое. Как след.

— Да, — сказал я.

Мы помолчали. Макс провёл ладонью по лицу.

— Лампочка вспыхнула, — сказал он.

— Я понял, что лампочка.

— Перегоревшая. Она так делает. Даёт последний разряд и всё. Глаза получают удар. Остаётся образ.

— Какой образ? — спросил Артём.

Макс замолчал.

— Ну, — сказал он.

— Крест? — спросил я.

Он не ответил. Потом сказал:

— Мы неделю живём с этим. Мозг мог дорисовать.

— Твой?

Пауза.

— Мой тоже, — сказал он.

Это было честно. Неприятно, но честно.

Артём сказал:

— Я в первую секунду подумал, что это опять он.

— Крест? — спросил я.

— Образ креста. Не то, что у тебя на шее.

— И что?

— Испугался.

— Я тоже.

Макс наконец выключил Артёмов фонарик. В машине стало темнее. Снаружи горел новый свет в подъезде. Жёлтый, спокойный. Пятно ложилось на мокрую стену, на ступеньки, на низкую дверь с облупленной краской.

— Я не хочу думать, что крест нас... — Артём замолчал. — Что он нами управляет.

— Не управляет, — сказал Макс быстро.

— Ты откуда знаешь? — спросил я.

Он повернулся ко мне.

— Потому что если начнём считать каждую перегоревшую лампочку приказом, мы сойдём с ума.

— А если будем считать всё случайностью?

— Тоже сойдём с ума, — сказал Артём.

Вот за это я его иногда ненавидел. Он умел сесть между двумя людьми и сказать так, что обоим станет неудобно.

Макс посмотрел на подъезд.

— Бабушка сказала — «Бог силой не берёт».

Он произнёс это осторожно. Как человек, который держит в руках чужую вещь и боится уронить.

— Значит, и это не сила, — сказал он.

— А что? — спросил я.

— Не знаю.

Он сказал «не знаю» уже легче, чем раньше.

Артём потёр ладонью лицо.

— Может, просто почувствовали чуть-чуть чужую жизнь. На лестнице. И всё.

— Чуть-чуть, — повторил я.

Стало противно от этого слова. Чуть-чуть. Полминуты. А Степан Андреевич так живёт. Утром, днём, ночью, в туалет, к двери, к чашке, к окну.

Мы снова помолчали. Потом Макс сказал:

— Завтра утром заедем к нему до храма. Быстро. Еду занесём. Проверим свет. Анне Петровне оставлю деньги и номер мастера. После девятого дня созвонюсь с соцслужбой ещё раз.

— А мы? — спросил Артём.

Макс не ответил сразу.

— Вы тоже, — сказал он наконец.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал. Гарик. «Ну ты где пропал? Не тупи. После девятого дня сразу к нам. Надо выдохнуть».

Я смотрел на экран. Палец завис над клавиатурой. Металла во рту было. Но где-то внутри, ниже горла, стало сухо.

Я написал: «Живой. До воскресенья в Адлере. Потом напишу. Сейчас не могу».

Посмотрел. Отправил. Палец после отправки всё равно дрожал. Я сунул телефон в карман, пока не передумал.

Фары выхватили мокрый двор, урну, кошку под трубой, старую лавочку у подъезда. Кошка прищурилась и не ушла. Будто это мы ей мешали, а не она нам.

Мы выехали на улицу.

Я обернулся. Второй этаж ещё был виден между ветками.

В окне Степана Андреевича горел свет.