Сергей Евгеньевич Четвернин Адлер: девять дней

Часть 5. Глава 21. Артём. Девятый день

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, воскресенье.

Девятый день начался не с колоколов.

Я всё равно ждал, что утро будет другим. Другим — хоть в чём-то. Ничего не отличалось. Небо осталось серым, море шумело за домами так же, и мокрая груша в саду стояла на своём месте — тёмная, кривоватая, неподвижная.

На кухне тётя Валя уже резала хлеб. Нож стукал по доске коротко и ровно. Отец кашлянул в комнате. Где-то в сенях Макс говорил по телефону так тихо, что слов не было слышно, только тон — подтверждаю, понял, будем.

Девятый день оказался обычным. Я злился, что ничего не меняется.

Я сидел за кухонным столом и смотрел на тетрадь с тигром. Она лежала там, где с вечера её оставил Степан — между сахарницей и бабушкиной чашкой с трещиной у ручки. Тигр на обложке смотрел куда-то мимо нас, жёлтый, смешной, почти детский. Под ним Степан неровно вывел три слова. Позвонить. Прийти. Не забыть. За четыре дня тетрадь перестала быть пустой. В тетради было мало сделанного. Зато рядом с каждым именем оказывался голос, запах, время, больная нога, сломанный замок, внучка в Краснодаре, просьба не говорить соседям, просьба сказать соседям, обида двадцатилетней давности, которую бабушка помнила и не трогала.

В среду я думал, что тетрадь — это список. К воскресенью стало ясно — список так себя не ведёт. Обычный список после вычёркиваний становится короче. Этот — наоборот. У каждого имени вдруг находился ещё кто-то, кто звонил, болел, обижался или ждал.

Напротив последней строчки стоял вопросительный знак. Его поставил Макс. Очень аккуратный.

— Не трогай пока, — сказал он за моей спиной.

Я обернулся. Макс стоял в дверях кухни. В тёмном свитере, уже собранный, выбритый, с телефоном в руке. Лицо у него было усталое, но не рассыпавшееся.

— Я не трогаю.

— Ты читаешь.

— Это не запрещено.

— Запрещено — делать выводы до звонка.

— Согласен, — сказал я.

Макс моргнул.

— Что?

— Говорю, согласен. До звонка не делаю выводы.

— А.

Он кивнул и прошёл к столу.

Тётя Валя поставила перед ним тарелку.

— Ешь.

— Не хочу.

— Это не вопрос.

Макс посмотрел на неё. На секунду во взгляде мелькнуло обычное максовское — я взрослый человек, сам решу, когда есть.

Потом он сел.

Тётя Валя положила ему кусок хлеба, два ломтика сыра и помидор.

— Сегодня день длинный, — сказала она. — На пустой желудок память плохая.

— Память от желудка не зависит, — сказал Макс автоматически.

— У мужчин всё зависит, только они не признаются.

Степан, который входил как раз в этот момент, тихо фыркнул. Я посмотрел на него. Он был небритый, в той же куртке, что и вчера вечером, волосы стояли как после драки с подушкой. В руке у него был пакет с мятой. Я уже не спрашивал, откуда. За эту неделю мята стала его пропуском. Вернулся с мятой — значит, был там, где бабушку ещё помнили.

— Что смешного? — спросил Макс.

— Ничего.

Степан сказал «ничего» и замер. Я тоже замер. Мы оба ждали. Я ждал его металла. Глупо, конечно. Но я уже знал, что у Степана это слово иногда стоило ему больше, чем целый разговор.

Он поморщился.

— Ладно, не ничего, — сказал он. — Просто тётя Валя права. Ты, когда голодный, ещё страшнее.

— Я не страшный.

— Вот это уже спорно.

Тётя Валя даже не улыбнулась, только подвинула Степану чашку.

— Ешь и ты. Шуточки потом.

Степан послушно сел.

Отец вышел из комнаты последним. Он постарел за эту неделю так, как не стареют по годам. Не лицом даже. Лицо осталось почти тем же: упрямый подбородок, складка между бровями, привычка щуриться, будто свет мешает. Но в движениях появилась осторожность человека, который обнаружил, что пол под ногами не всегда держит.

— В храм к десяти? — спросил он.

— К десяти, — сказал Макс. — Панихида после службы. Отец Сергий сказал, имена можно подать у свечного ящика. Я уже подготовил.

— Не «имена», — тихо сказала тётя Валя.

Макс посмотрел на неё.

— Что?

— Не «имена». Людей.

На кухне стало тихо.

— Людей, — сказал он после паузы.

Тётя Валя кивнула. И снова начала резать хлеб.

***

В храм мы поехали двумя машинами. Нас стало много — отец, мама, тётя Валя, мы трое, ещё соседка Зоя Павловна, которую Степан с утра привёл почти насильно, потому что она сказала «да куда я, я чужая». Степан тогда ответил:

— Вы не чужая. Вы у неё в блокноте три раза.

Зоя Павловна заплакала. Степан испугался и начал было шутить, но вовремя сунул ей пакет с мятой. Она взяла пакет двумя руками, будто там было что-то тяжёлое.

Я ехал с Максом. Он вёл молча. Поворотники включал даже на пустых поворотах. Руль держал ровно, обеими руками. На пассажирском сиденье лежала папка — документы, копии, церковные записки, деньги на пожертвование, распечатка маршрута до кладбища и какая-то страница из бабушкиного блокнота.

Я заметил её не сразу. Лист был сложен вчетверо и торчал из бокового кармана папки. Почерк бабушки. Одна строчка была видна:

«Максиму не давать держать всё одному».

Я отвернулся к окну. Макс заметил.

— Читал?

— Увидел.

— Это разное?

— Иногда.

Он усмехнулся.

— Я тоже так себе сказал.

Мы доехали до светофора. Красный. Перед нами женщина переходила дорогу с мальчиком лет пяти. Мальчик тащил за собой игрушечную машинку на верёвке. Машинка подпрыгивала на мокром асфальте, переворачивалась, снова вставала на колёса. Женщина тянула ребёнка быстрее, ребёнок оглядывался на машинку так, будто оставлял живое существо. Макс смотрел на них слишком внимательно.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Я уже хотел сказать: «У нас сегодня день честных ответов». Но замолчал.

Светофор переключился. Макс тронулся.

***

В храме было светло.

В прошлый раз, на отпевании, всё казалось мне чужим — слова, движения, запах ладана, то, как люди крестятся, как знают, куда встать и когда молчать. Тогда я был человеком, которого принесли в храм вместе с гробом бабушки, хотя формально гроб несли другие. Я стоял и ждал, когда закончится то, что невозможно ускорить.

Своим храм не стал. Но и совсем чужим уже не был. Сегодня мы пришли вспомнить человека. И в этом был труд — написать имена, постоять, убрать телефон — пока рядом старуха плачет так, будто плачет о своей сестре, хотя она знала бабушку только по лавочке у храма.

Отец Сергий вышел после службы. Увидел нас, кивнул.

— Господь да укрепит, — сказал он.

И больше ничего не объяснял.

Панихида была короткой — потому что слова шли одно за другим, и я не успевал за ними. И длинной — потому что каждое «Нина» возвращало меня в конкретную точку — телефонный голос по воскресеньям, ладонь на моей голове, «не ври у моей кровати».

Макс стоял рядом. Телефон в кармане. Руки опущены, лицо обращено вперёд.

Степан стоял чуть впереди. Он крестился неловко, иногда с задержкой. В руке у него была свеча. Пламя дрожало, и он прикрывал его ладонью.

После панихиды люди стали подходить. К иконе, к подсвечнику, к отцу Сергию, к тёте Вале. Потом к нам, как будто проверяли, можно ли. Бабушкины знакомые оказались не толпой, а отдельными людьми. Каждый говорил что-то своё.

— Она мне уколы ставила, когда медсестры не было.

— Она мою Вику к экзаменам готовила. Бесплатно, конечно. Мы потом рыбу приносили.

— Она в дождь пришла. Я ей говорю: Нина Васильевна, куда вы? А она: «Если обещала, дождь не начальник».

— Она мне сказала: «Не продавай кольцо. Муж умер, память не умерла».

Я стоял и слушал. Шум под рёбрами поднимался несколько раз. На набережной, шум был чужой тоской, к которой я не подошёл. Здесь шум был другим — много голосов, много нитей, много боли. И боль уже была не общей.

Я уже хотел отступить — шаг назад, к стене, к прохладе.

И тут рядом оказалась Марфа. Она была в тёмном платке, с сумкой на сгибе руки. Маленькая, сухая, строгая. Такая, что если бы я не знал, как она плакала у нашей двери в понедельник, решил бы: эту женщину вообще нельзя сдвинуть с места.

— Артём Иванович, — сказала она.

Я вздрогнул. От отчества.

— Да?

— Вы после храма домой?

— Да. Наверное.

— Я зайду ненадолго. Не за помощью.

Она сказала это строго, почти сердито.

— Конечно.

— Я пирог принесла. Нина Васильевна яблочный любила. Только у меня хуже выходит.

— Она бы сказала, что хороший.

Марфа посмотрела на меня.

— Она бы сказала правду. А потом бы всё равно съела.

И пошла к тёте Вале. Марфа ушла к тёте Вале, а я всё стоял и думал про этот пирог.

***

На кладбище мы поехали не все.

Тётя Валя сказала, что на девятый день надо зайти, если есть силы. Отец сказал — силы есть. Мама взяла его под руку. Макс молча открыл машину. Степан сел сзади и весь путь держал на коленях пакет с мятой, как ребёнка.

Могила была ещё новой. Земля осела неровно. Венки потемнели от дождя. Фотография на табличке была маленькая. Я злился на это сильнее, чем стоило.

Отец стоял долго.

Мы не торопили. Макс не смотрел на часы.

Отец наконец сказал:

— Мам, мы тут.

Я подошёл ближе. Молчал. Сказал:

— Бабушка, мы не умеем.

Степан поднял голову. Макс посмотрел на меня быстро и сразу отвёл взгляд. Я продолжил.

— Но мы сегодня пришли.

Вот и всё. Земля мокрая. Море где-то за городом. Отец рядом, братья рядом.

***

Дом к нашему возвращению был полон людей. По-адлерски. Кто-то снял обувь в сенях и поставил её не туда. Кто-то принёс салат в миске, накрытой тарелкой. Кто-то спорил с тётей Валей, что «я только на минутку». Зоя Павловна принесла банку варенья и сказала, что это «не то, которое ваше, а другое». Рая пришла с рынка с зеленью и, увидев Степана, сунула ему в руки ещё один пучок мяты.

— Это уже перебор, — сказал он.

— Молчи. На тебе лицо городского человека. Тебя лечить надо.

— Я из Екатеринбурга.

— Вот я и говорю.

Степан засмеялся.

— Рая, а вам домой потом как?

Рая махнула рукой.

— Ногами.

— Я провожу.

— С чего это?

— Потому что бабушка бы сказала.

Рая посмотрела на него так, будто хотела отругать, но передумала.

— Бабушка бы сначала спросила, не мешаю ли я тебе.

Степан открыл рот. Закрыл.

— Не мешаете.

— Вот теперь похоже.

Макс в это время стоял у окна с папкой. Я видел, как он несколько раз открывал её и закрывал. В папке лежали деньги. Достаточно, чтобы кому-то помочь, а кого-то поставить в зависимость — и потом долго делать вид, что это просто забота. Раньше он бы раздал их как положено — кому сколько, на что, с отчётом, с пояснением, почему так разумно.

Сегодня он подошёл к тёте Вале.

— Можно спросить?

Тётя Валя оторвалась от раковины.

— Спрашивай.

— Если оставить деньги… не людям в руки. А вам. На то, что понадобится. Без отчёта. Это будет нормально?

Тётя Валя внимательно на него посмотрела.

— Без отчёта?

— Да.

— А ты выдержишь?

Макс набрал воздух. Плечи поднялись. Я тёр запястье и смотрел в пол.

— Не знаю, — сказал он.

— Тогда оставляй немного.

— Я могу больше.

— Я слышу, — сказала тётя Валя с лёгким раздражением, как будто он перебил. — Я не про то, сколько можешь. Немного — и всё. Чтобы ты потом не начал покупать себе право командовать.

Макс не ответил. Правая рука опустилась, пальцы чуть разжали папку. Степан за моей спиной почти не дышал.

Молчание затянулось. Тётя Валя отвернулась к раковине, взяла следующую тарелку.

— Ну так что, оставляешь или нет?

Макс открыл папку. Вынул конверт, отделил часть — аккуратно, без спешки — и положил на край буфета.

— Здесь, — сказал он. — Если понадобится.

— Понадобится, возьму, — сказала тётя Валя. — Не понадобится, отдам.

— Хорошо.

— И не звони каждый день спрашивать.

Макс почти улыбнулся.

— Через день можно?

— Через день можно не брать трубку.

Степан за моей спиной тихо сказал:

— Больно, но справедливо.

Я впервые за день улыбнулся. Посмотрел на Макса — он убирал конверт обратно, выравнивал края. Руки делали то, что умели.

Потом телефон Степана завибрировал. Он достал его, посмотрел на экран и сразу перестал улыбаться. Я увидел имя — Гарик. Сообщение было короткое и наглое. «Ну всё? Отмолились? В Москву когда? Ребята собираются, виски норм, без твоего уныния.» Степан не убирал телефон. Большой палец завис над клавиатурой. Я очень хотел вмешаться. Я отвернулся. Не полностью. Степан набрал что-то. Стёр. Набрал снова. Я услышал, как он выдохнул носом. Потом положил телефон экраном вниз.

— Ответил? — спросил Макс.

Степан поднял глаза.

— Ответил.

— Что?

— Что в Москву — да. Но не сегодня и не за виски.

Макс посмотрел на него.

— И что он?

Телефон снова завибрировал. Степан не взял.

— После будет после, — сказал он. — Сегодня девятый.

***

К вечеру люди начали расходиться, но день всё никак не заканчивался. Сначала убрали со стола лишнее. Потом кто-то вспомнил автобус. Потом Рая сказала Степану: «Ну, провожай, раз обещал». Потом Зоя Павловна три раза возвращалась за платком, хотя платок был у неё в руке. Потом Марфа оставила пирог и сказала, что заходить к ней не надо, но если кто-то всё равно зайдёт, она чай поставит.

Дом пустел медленно.

И это было хорошо. Когда последняя дверь закрылась, на кухне остались мы трое, тётя Валя и отец с мамой. На столе стояли грязные чашки. Бабушкина — отдельно. Кто-то поставил её ближе к окну.

Макс взял полотенце.

— Я помою.

Тётя Валя прищурилась.

— Ты умеешь?

— В теории.

— Теория чашки не моет.

— Тогда научусь.

Он встал к раковине. Степан вернулся минут через двадцать. Мокрый, довольный и какой-то виноватый.

— Проводил, — сказал он. — Рая сказала, что я неправильно несу зонт.

— Неправильно? — спросил я.

— Оказывается, зонт надо не над собой держать, а над старшим. Я тридцать лет жил неправильно.

— Тридцать два.

— В душе — тридцать.

Макс поставил чашку на сушилку.

— Ваши билеты на завтра оставляем?

Отец посмотрел на маму.

— Оставляем, — сказала она. — Ивану домой надо.

Отец хотел возразить. Не стал.

— Рейс после полудня, — сказал Макс. — Машину закажу к десяти.

— Сами доедем, — сказал отец.

— Закажу, — повторил Макс.

Отец кивнул.

— Сегодня у Николая переночуем, — сказала мама. — Утром вернёмся.

Мама за весь день почти не говорила. Подавала, уносила, поправляла — воротник отцу, тарелку Степану, штору, которая и так висела ровно. Я привык к этому с детства и давно перевёл в фон. Думал, это всё, что у неё есть. Что любовь у неё кончается там, где начинаются слова.

Поэтому, когда она вдруг заговорила — я не сразу понял, что это сказала мама. Голос был тот же, которым меня в детстве звали к столу. Мама вдруг сказала:

— Дом закрывать будем не сразу.

Мы все посмотрели на неё. Она почти не говорила всю неделю. Была рядом с отцом, с тётей Валей, с нами, но как будто берегла слова. И вот теперь сказала тихо, но так, что спорить не хотелось.

— Я не знаю, как правильно, — продолжила она. — Но если Нина Васильевна столько людей сюда привела, нельзя нам завтра щёлкнуть замком и сказать — всё, семейные обстоятельства закончены.

Тётя Валя перекрестилась. Не широко, почти незаметно.

— Вот, — сказала она. — Хоть кто-то умный.

— Я тоже это говорил, — сказал Макс.

— Ты говорил «нецелесообразно торопиться», — сказала тётя Валя. — Это другое заболевание.

Степан засмеялся. Макс тоже. Не сразу, но тоже. А я смотрел на бабушкину чашку на сушилке.

Я вышел на крыльцо. Воздух был холодный и мокрый. В саду темнела груша. Где-то снизу шумела дорога. В окне кухни двигались тени — Макс, Степан, отец, мама, тётя Валя. В доме умершей женщины двигались живые люди.

***

Телефон в кармане завибрировал.

Алёна.

Я посмотрел на экран и впервые за неделю не захотел сразу написать — «Потом». Ответил.

— Привет, — сказала она.

Голос был усталый. Обид не было. Или были, но не выставленные вперёд.

— Привет.

— Девятый день сегодня?

— Да.

— Как ты?

— Я не знаю.

Она помолчала.

— Это уже похоже на правду.

Я усмехнулся.

— Я скоро вернусь, — сказал я.

— Я знаю.

— Не знаю, каким.

— Вот это и посмотрим.

Она отключилась не сразу. Мы ещё несколько секунд молчали в трубку. Я убрал телефон.

Вернулся на кухню. Тетрадь с тигром лежала открытая. На новой странице Степан написал:

«После девятого дня.»

И ниже:

«Не закрывать.»

Макс стоял рядом и смотрел на эти два слова.

— Слишком общее, — сказал он.

— Знаю, — сказал Степан.

— Надо конкретнее.

— Завтра конкретнее.

Макс кивнул.

— Завтра.

Я сел за стол. Мне хотелось открыть телефон и записать всё — храм, панихиду, Макса с деньгами, Степана с Гариком, Алёну, бабушкину чашку, фразу про зонт, «после будет после», «не закрывать». Хотелось страшно. Я даже достал телефон. Экран загорелся. Заметки ждали.

Пустая строка мигала.

Я посмотрел на неё и выключил экран.

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 09. После девятого дня