Сергей Евгеньевич Четвернин Адлер: девять дней

Макс смотрел в ноутбук. Пальцы не двигались. Степан держал чашку двумя руками и смотрел в окно. Чай давно остыл. Я сидел напротив и думал о старике с голубями. О молитвослове. О следе пальца на странице. Никто не говорил. Трое людей, которые провели рядом несколько дней, устали говорить и теперь молчали вместе.

Степан поставил чашку на стол.

— Надо поесть чего-нибудь нормального, — сказал он.

— Тётя Валя оставила суп, — сказал я.

— Суп — это не нормально. Суп — это правильно. А я хочу нормально.

— В чём разница?

— Нормально — это хачапури где-нибудь.

Макс закрыл ноутбук.

— После обеда, — сказал он.

Степан посмотрел на него.

— Ты только что согласился на хачапури?

— Я сказал — после обеда.

— Нет, ты сказал «после обеда» тоном, который означает согласие.

— Это был тон расписания.

— У тебя один тон.

Макс открыл ноутбук обратно. Я почти улыбнулся. Степан поймал мой взгляд и чуть повёл плечом — мол, пробуем. За окном прошла кошка по забору. Медленно, с достоинством.

Степан поставил чашку.

— Слушайте, — сказал он. — Мы вообще будем говорить про крест?

Макс не поднял глаз от ноутбука.

— Нет.

— Макс, он у меня под майкой. Что значит «нет».

— Я вижу цепочку, Степан.

— Мы трое видели свет. Бабушка умерла. Крест был большой, с камнями. Теперь он вот такой. Прошло три дня, и мы сидим и обсуждаем хачапури.

— Мы сидим и молчим, — поправил Макс. — Хачапури предложил ты.

— Это не ответ.

— Это факт.

Я смотрел на них. Степан уже набирал воздух. Я знал этот вздох — он означал, что дальше будет громко и не очень точно, но зато честно.

— Объясни. Почему он изменился?

Макс закрыл ноутбук. Медленно.

— Мы были в состоянии острого стресса. Бабушка умирала. Мы не спали. Лампадка давала нестабильный свет. Ты сам сказал: бабушка велела взять крест. Ты взял. Всё остальное мозг мог достроить.

— Ты же осматривал шкатулку, — сказал я.

— Потому что я не видел, как он у него оказался. Это не доказательство чуда. Это доказательство, что я не всё видел.

— Зато видел свет, — сказал Степан.

Макс помолчал.

— Свет был. Тепло было.

— Вот это и признай.

Макс встал. Прошёл к раковине, налил воды, выпил. Поставил стакан. Всё это занял минуту, которую мы со Степаном молчали.

— Признать что? Что я видел необъяснимое — и теперь должен пересмотреть всё, во что верил? На основании одного эпизода в состоянии стресса?

— На основании того, что было.

— Я не знаю, что было.

— Знаешь, — сказал я тихо.

Макс повернулся.

— Артём, не надо.

— Ты знаешь. Просто если признать — тогда вопросов больше, чем ответов. И ты не умеешь с этим.

В кухне стало тихо. Степан не стал добивать. Это было неожиданно с его стороны — он умел добивать. Но он только смотрел на Макса. Макс стоял у раковины с пустым стаканом.

— Бабушка верила, — сказал Степан. — Всю жизнь. Ты видел, как. Ты думаешь, она была дура?

— Нет.

— Тогда что?

— Тогда у неё были свои причины верить в то, во что она верила. Это не значит, что я обязан.

— Никто тебя не обязывает, — сказал я. — Но ты видел. И теперь ты либо живёшь с этим, либо делаешь вид, что не видел. Третьего нет.

Макс поставил стакан на стол. Аккуратно. Ровно.

— Я живу с этим, — сказал он. — Просто не так, как вы хотите.

Степан открыл рот. Закрыл. Потом сказал:

— Хорошо.

Это было неожиданно.

— Хорошо? — переспросил я.

— Пусть живёт как хочет. Я просто хотел, чтобы сказал вслух. Сказал — значит, было.

Макс посмотрел на него долго.

— Было, — сказал он.

Степан кивнул. Откинулся на спинку стула. За окном небо стало чуть светлее — облака расходились где-то далеко, над горизонтом.

Макс вернулся к столу, открыл ноутбук. Пальцы на этот раз двигались — но медленнее обычного. Степан взял остывший чай. Поморщился. Поставил обратно.

— Хачапури всё равно надо, — сказал он.

Макс не ответил. Я встал, поставил чайник.

Минут через десять хлопнула входная дверь.

— Есть кто живой? — сказала тётя Валя из сеней.

— На кухне, — отозвался я.

Тётя Валя вошла первой. Отец шёл за ней. В пальто, с мокрыми плечами. Отец нёс пакет — тяжёлый, судя по тому, как держал. Лицо усталое, но не такое, как в воскресенье.

— Раздевайтесь, — сказал я зачем-то, хотя они и так уже раздевались.

Отец снял пальто, повесил на крючок. Долго. Как будто каждое движение требовало отдельного решения. Потом прошёл на кухню, увидел нас троих и остановился на секунду.

— Сидите.

— Сидим, — сказал Степан.

Отец кивнул. Сел на своё место — то самое, у стены, со старым стулом с продавленным сиденьем. Макс подвинул ему чашку. Отец посмотрел на неё, потом на Макса.

— Спасибо.

Макс налил чай. Ничего не сказал. Отец взял чашку двумя руками — как Степан утром — и стал пить молча.

Тётя Валя поставила пакет на край стола, развязала, заглянула внутрь. Достала пучок зелени, положила на подоконник. Потом яйца в лотке, потом что-то в пакете — судя по запаху, творог. Потом хлеб.

— Там по дороге магазин, — сказала она. — Зашли. Взяла, что было. Вечером надо что-то нормальное сварить.

— Я хотел хачапури, — сказал Степан.

— Вот и хорошо, — сказала тётя Валя. — Сам и сделаешь.

Степан посмотрел на неё.

— Я не умею.

— Научишься. Сыр в холодильнике, тесто разморожу.

— Тётя Валя.

— Что — тётя Валя? Руки есть?

Степан переглянулся со мной. Я отвёл взгляд.

Тётя Валя тем временем убирала продукты. Движения привычные, быстрые — она, видимо, знала этот холодильник наизусть. Яйца на верхнюю полку. Зелень в ящик. Творог туда, где всегда стоял творог.

Отец держал чашку и смотрел в окно.

— Дом будете продавать? — спросил Степан.

Тётя Валя посмотрела на него. Потом на отца.

— Это не сейчас, — сказала она.

Степан кивнул. Замолчал.

На кухне снова стало тихо. Тётя Валя достала сковородку, поставила на плиту. Отец допил чай, поставил чашку. Посмотрел на нас троих — Макса с ноутбуком, Степана с пустой чашкой, меня у окна.

— Вы поели хоть? — спросил он.

— Нет, — сказал Степан.

— Вот, — сказал отец. И больше ничего. Но в этом «вот» было что-то от прежнего — от человека, который умел сказать «разберёмся» так, будто мир подчинялся.

Тётя Валя зажгла конфорку.

Степан вышел на веранду. Снаружи щёлкнула зажигалка. Степан курил на веранде. Огонёк то появлялся, то гас. Дождь уже закончился, но с крыши ещё капало.

Я встал и вышел. На веранде пахло мокрым деревом, табаком и мятой. Мята лежала у Степана в кармане, но всё равно пробивалась через сигарету. За садом, внизу, шумело море. Его не было видно. Только тёмный сад, голые лозы, старая груша и слабый свет из кухни за моей спиной.

Дверь за нами открылась. На веранду вышел Макс. В руках у него была кружка — бабушкина старая с синей полоской. Он понял это одновременно со мной, посмотрел на кружку и остановился.

— Я взял не ту, — сказал он.

— Нормально, — сказал Степан.

И тут же поморщился.

— Вот опять.

— Что?

— Сказал «нормально», а во рту как будто батарейку лизнул.

Макс посмотрел на него. Поставил кружку на перила. Горячий пар сразу потянуло в сторону сада. Степан затянулся, сразу пожалел, кашлянул и отвернулся в сад.

— Что? — спросил он.

— Ты раньше так не говорил.

— Про батарейку?

— Про то, что у тебя во рту.

Он молчал. Сигарета тлела между пальцами. Пепел держался долго, потом упал на мокрую доску и погас без звука.

— А ты, Артём, раньше людей на набережной не сканировал, — сказал он.

— Я не сканировал.

— Ну да. Просто стоял с двумя чаями, пока дед ушёл.

— Курить на деревянной веранде — плохая идея, — сказал Макс.

— Запиши в список, — сказал Степан.

Макс устало закрыл глаза.

— Я правда сейчас не хочу.

— Я тоже.

Степан докурил до половины, потом затушил сигарету о край старой металлической банки, которую тётя Валя поставила тут ещё утром. Затушил тщательно, как будто Макс мог проверить.

Мы стояли втроём — я у двери, Степан у перил, Макс ближе к ступенькам. В детстве мы тоже так часто стояли. Макс ближе к выходу, Степан сбоку, я там, где удобнее наблюдать и потом обидеться, что меня не позвали. После разговора у груши схема не изменилась. Привычка.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

Макс посмотрел на меня.

— Опять?

— Да.

— Сейчас?

— Потом будет хуже.

Степан тихо хмыкнул.

— Это наш семейный девиз.

Макс взял кружку, сделал глоток, обжёгся и поставил обратно. Лицо не изменилось. Только пальцы на секунду разжались и снова сжались.

— О чём? — спросил он.

Я не знал, как начать. Хотелось сказать аккуратно. Сформулировать. Войти в тему сбоку, как в неприятный разговор на работе, где сначала обозначают рамку, потом риски, потом варианты. Я почти услышал у себя в голове — «Коллеги, у нас возникла новая вводная». Меня от самого себя передёрнуло.

— В храме, — сказал я. — Когда Степану стало плохо. Я не просто увидел.

Степан поднял голову.

— В смысле?

— Я услышал шум.

Макс чуть заметно поморщился. Степан смотрел внимательно, без усмешки.

— Такой же, как на набережной? — спросил он.

— Нет. Похожий, но другой. Там, со стариком, он был широкий. Как море, только внутри. А в храме… — Я поискал слово. — Тоньше. Будто человек молчит так громко, что это уже слышно.

Макс вздохнул.

— Артём, что именно ты хочешь сказать?

Вот он. Нормальный Макс. Сделал из невозможного — вопрос, на который можно ответить.

— Я хочу понять, что с нами происходит, — сказал я. — Хотя слово «понять» уже, кажется, врёт.

Степан посмотрел на меня странно.

— У тебя тоже так бывает?

— Что?

— Когда слово вроде правильное, а внутри что-то говорит — врёшь.

— Бывает.

— У меня оно прямо во рту, — сказал Степан. — Железо. Металл. Не знаю. Когда собираюсь сказать удобную ерунду. Или когда уже почти согласился, а сам не хочу. Сначала думал — нервы. Потом понял — нервы у меня всю жизнь, а батарейку во рту я раньше не носил.

Макс отвёл взгляд в сад.

Я молчал. Мне стало стыдно. Я уже несколько раз думал о его странных паузах, морщился вместе с ним, даже почти догадался. Но догадка — удобная штука. Ею можно пользоваться, ничего не спрашивая. А спросить — значит дать человеку право сказать иначе.

— Когда началось? — спросил Макс.

— В воскресенье утром. Когда ты сказал ехать с тобой в бюро. Я уже рот открыл сказать «да». И вот. Железо.

— Поэтому ты не поехал.

— Поэтому хотя бы понял, что не хочу. А не поехал уже потом.

Макс кивнул.

— А у тебя, Макс?

— Что у меня?

— Не делай вид.

Макс взял кружку. Держал двумя руками. Пар уже почти исчез.

— В воскресенье после бюро, — сказал он. — Я сел в машину. Руль был тёплый.

Степан поднял брови.

— Ну машина же.

— Печка не работала. Я только сел.

— Солнце?

— Дождь.

— Твои руки?

— Я только взялся.

Степан присвистнул, но тихо. Макс продолжил, глядя не на нас, а на кружку.

— Я включил холодный обдув. Ждал, что пройдёт. Прошло. Потом снова ждал, что вернётся. Не вернулось. Сегодня, когда Марфа не дала мне ключ, я опять почувствовал тепло. Уже не на руле. В ладонях. Как будто руки сначала хотели забрать и сделать самим, а потом их остановили. Он сказал это сухо. Почти без интонации.

— И что? — спросил Степан очень тихо.

— Ничего.

— Макс.

— Правда ничего. Я не знаю, что это значит.

Мы молчали. С кухни донёсся звук — холодильник включился, загудел и через несколько секунд стал частью дома. Внутри что-то щёлкнуло. Очень буднично.

— Может, мы все трое просто поехали крышей, — сказал Степан.

— Коллективно? — спросил я.

— Семейный подряд.

Я неожиданно засмеялся. Коротко. Степан тоже. Макс не засмеялся, но угол рта у него дрогнул. И от этого стало легче ровно на один вдох.

Макс поставил кружку на перила и впервые за весь вечер посмотрел прямо на меня.

— Я боюсь, что мы начнём проверять. Искать. Кто что чувствует, у кого сработало, у кого нет. Делать выводы. А человек рядом снова станет материалом.

Мне стало холодно.

— Я уже так делал, — сказал я.

— Знаю.

— Со стариком.

— И не только, наверное.

Я хотел обидеться. Не смог. Шум под рёбрами шевельнулся, но тихо. Без удара.

— Наверное, — сказал я.

Степан затушил уже потухшую сигарету ещё раз. Просто чтобы занять руку.

— А если это всё правда? — спросил он.

— Что именно? — сказал Макс.

— Ну… это. Шум. Железо. Руки. Бабушка. Крест. Всё.

Макс долго молчал.

— Тогда тем более нельзя врать, — сказал он.

Степан усмехнулся.

— Красиво сказал.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь. Просто завидую. Ты даже в мистике нашёл пункт договора.

Макс посмотрел на него устало.

— У тебя металл сейчас есть?

Степан замер. Потом медленно провёл языком по зубам.

— Нет.

— Значит, не совсем издеваешься.

Степан открыл рот, закрыл. Потом тихо сказал:

— Ладно. Справедливо.

Потом Степан спросил:

— Мы кому-нибудь скажем?

Макс сразу ответил:

— Нет.

Потом поправился:

— Пока нет.

— Священнику? — спросил я.

Макс посмотрел в сторону сада.

— Может быть. Но не как отчёт. И не сегодня.

Степан кивнул.

— А то я уже представил — «Батюшка, у нас один шумит, второй железный, третий греется». Он скажет — «Дети мои, меньше пейте».

— Отец Сергий так не скажет, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Не знаю.

Степан посмотрел на меня. Потом на Макса.

— Вот это у нас теперь главное слово?

— Похоже, — сказал Макс.

Опять тишина.

Степан тихо засмеялся. Макс взял кружку. Я открыл дверь шире.

Мы вошли в дом.

***

Телефон на столе завибрировал.

Мой. Я взял его слишком быстро. Тело предало меня раньше достоинства. Номер был незнакомый. Сочи. Местный.

— Да?

В трубке несколько секунд молчали. Не так, как молчат спамеры, проверяя, живой ли номер. Это было человеческое молчание. Человек там будто сначала слушал, с кем говорит.

— Артём Иванович?

Голос был спокойный. Не старый, но усталый — не как после бессонной ночи, а как у человека, который давно знает лишнее.

— Да. Кто это?

— Меня зовут Виктор.

Степан у окна резко повернул голову. Макс сразу выпрямился. Имя ничего не объясняло. Но в кухне стало тише.

— Я был знаком с Ниной Васильевной, — сказал Виктор. — Она просила меня подойти, если не успеет сама.

— Куда подойти?

— К вам. В дом.

Я посмотрел на отца. Он не понял. Тётя Валя перестала резать хлеб.

— По какому вопросу? — спросил я.

Макс одобрительно посмотрел. В его мире это был правильный вопрос — сначала вопрос, потом вход.

Виктор ответил не сразу.

— Передать одну вещь. И сказать несколько слов.

— Каких слов?

— Не по телефону.

Макс протянул руку.

— Дай.

Я не дал. Не из смелости. Скорее из вредности. Или из того нового чувства, которое появилось после старика с голубями, Марфы, блокнота и груши. Если отдать трубку Максу, потом можно будет честно сказать — это был не я. А после груши мне это удобство уже не нравилось.

— Откуда у вас мой номер? — спросил я.

— Из её записной книжки.

— У неё там много номеров.

— Ваш был подписан — «Артёмка, если совсем упрутся».

Степан фыркнул. Не шуткой. Просто воздух вышел. Макс посмотрел на меня.

Я вдруг ясно увидел бабушку — как она сидит на кухне, в очках, выводит шариковой ручкой мой номер и добавляет эту невозможную подпись. «Если совсем упрутся».

— Когда вы хотите подойти? — спросил я.

— Я уже у калитки.

Я встал. Степан сказал:

— Сильно.

Макс поднялся вместе со мной.

— Я открою.

— Нет, — сказал я.

Он остановился. Слово вышло само — негромкое, без силы, но моё. На кухне снова стало тихо.

— Я открою, — сказал я уже спокойнее.

Макс сжал губы. Он остался стоять у стола. Руку он так и не убрал, просто опустил её на спинку стула.

— Не геройствуй.

— Я дверь открываю, Макс. Это пока не героизм.

Степан отвёл глаза к окну. Кажется, чтобы не улыбнуться.

Я вышел в сени, накинул куртку и открыл дверь. Воздух был влажный, холодный, с моря тянуло солёным и металлическим. После дождя сад выглядел выстиранным, но не чистым. Земля была чёрная, листья на старой груше блестели, подпорка под веткой стояла криво, но держала.

У калитки стоял человек лет сорока пяти, может, пятидесяти. Точный возраст было трудно понять. Лицо у него было не старое, но как будто давно не отдыхало. Короткие тёмные волосы с проседью, серое пальто без лишней хорошести, в руке — плоская кожаная папка. Просто ждал.

— Виктор? — сказал я.

Он кивнул.

— Артём Иванович.

— Можно просто Артём.

— Пока нет.

Я открыл калитку. Он вошёл, остановился у дорожки и перекрестился — быстро, но не суетно. Потом посмотрел в сторону окна бабушкиной комнаты.

— Упокой, Господи, рабу Твою Нину, — сказал он тихо.

И только после этого пошёл за мной.