Саша Сатур Девятая Соль

— Конечно, — сказала Кира. — Для тебя всегда пишут отдельное задание.

Она посмотрела на пластырь на моей ладони.

Я согнула пальцы.

— Тебе завидно, что мне достаётся больше бумажной работы?

— Мне завидно, что после нарушения протокола тебя называют чудом. Остальных называют покойниками.

Белая дверь тренировочного зала открылась прежде, чем я ответила.

— Сейбл, если у тебя остались силы на разговоры, значит, разминка была недостаточной, — сказал Тобиас Крейн.

Он стоял на пороге в чёрной форме полевого командира. Ни единого пятна, ни одной складки. Даже шрам, пересекавший подбородок, выглядел так, словно Тобиас нанёс его по линейке.

Его взгляд перешёл на меня.

— Веласко. На площадку.

— У меня медицинский осмотр.

— После проверки координации.

— Я утром успела отработать почти весь класс.

— Балет не проверяет, способна ли ты продолжать бой после удара в голову.

— Орлова проверяет примерно это же, только тростью.

Тобиас не улыбнулся. Он редко делал что-то, что нельзя было внести в отчёт.

— Твоя соль уничтожила старшего демона, — произнёс он. — До вчерашней ночи это считалось невозможным. Я хочу знать, что она не уничтожила заодно охотницу.

Это было ближе к похвале, чем всё, что я слышала от него за последние несколько лет.

Кира услышала то же самое. Её челюсть напряглась.

Я сняла серую куртку, убрала телефон в шкаф и переоделась в чёрные тренировочные брюки и футболку.

— Сколько раундов?

— Пока не увижу достаточно.

У Тобиаса всегда было очень широкое представление о достаточном.

* * *

Резина и застоявшийся пот забивали горло. Вентиляция не очищала воздух, а только гоняла его над матами, поэтому первый глубокий вдох всегда приходилось делать через силу.

На полу были нанесены белые квадраты. В центре каждого можно было сражаться вдвоём, не задевая соседнюю пару, если оба соблюдали рисунок. Если не соблюдали, Тобиас говорил, что столкновение — справедливое наказание за потерю пространства.

Я затянула защитную ленту на запястьях и сдвинула медицинский браслет выше по правому предплечью. Кира сняла клинки и осталась босиком, в чёрной майке и тренировочных брюках.

— Только руки? — спросила она.

— Всё, что не оставляет Веласко оправдания пропустить медицинский осмотр, — ответил Тобиас.

Кира посмотрела на меня.

— Значит, лицо можно.

— Попробуй.

Она попробовала на первом же счёте.

Кира дралась не как человек, а как захлопывающаяся дверь. Без лишнего замаха, без предупреждения. Я ушла под её локоть, перенесла вес на левую ногу и ударила основанием ладони под рёбра. Она перехватила запястье, но я уже повернулась по оси и освободила руку.

Два шага назад.

Пол под стопами был мягче сценического. Он съедал часть импульса и возвращал другую под неправильным углом. На паркете я знала бы точное расстояние. Здесь приходилось рассчитывать заново.

Кира ударила ногой. Я заблокировала голенью, вошла ближе и подсекла её опорную ногу.

Она упала на ладонь, перекатилась и поднялась раньше, чем я закончила поворот.

— Координация есть, — сказала я Тобиасу.

— Продолжайте.

Левая сторона её губ чуть приподнялась.

— Он хочет увидеть, что будет, если тебе станет больно.

— Тогда ему стоило оставить меня в театре.

Она отвлекла меня взглядом и ударила в грудь.

Не сильно. Точно.

Её кулак врезался чуть левее грудины.

Осколок вспыхнул.

Сердце сделало быстрый лишний удар, а потом замерло, будто прислушивалось. Белые квадраты на полу разошлись в стороны. Я потеряла половину счёта.

Кире хватило четверти.

Она подбила мою ногу и прижала меня к мату. Одной рукой удерживала моё запястье, другим предплечьем давила на горло. Я могла освободить руку, сломав ей большой палец. Для тренировочного раунда это считалось дурным тоном, хотя Кира, возможно, оценила бы искренность.

Я вместо этого резко подтянула колено и вдавила его ей в бок.

Хватка ослабла. Я сбросила её предплечье с горла, перекатилась, прижала одно запястье Киры к мату, а второе перехватила у своего лица.

Мы замерли.

Кира тяжело дышала. Я почти не дышала совсем.

Её злость исчезла так быстро, что я заметила оставшееся под ней беспокойство.

— Что это было? — спросила она тихо.

— Ты плохо рассчитала опору.

— Не у меня на секунду исчезло лицо.

— Радуйся. Обычно оно тебя раздражает.

— Достаточно, — произнёс женский голос от двери.

Доктор Самира Окафор вошла в зал в белом халате, надетом поверх тёмно-зелёной блузки. В одной руке она держала планшет, в другой — переносной сканер.

Тобиас посмотрел на часы.

— Я не закончил.

— Зато её сердце решило закончить без вашего разрешения.

Самира подняла планшет. На экране шла ломаная красная линия, передаваемая датчиком связи. Один участок был почти ровным.

Я отпустила оба её запястья и села.

— Датчик ошибся.

— Тогда ты сейчас пойдёшь и докажешь это оборудованию стоимостью в три твоих годовых контракта.

— У меня нет годового контракта.

— Именно поэтому не спорь с дорогой техникой.

Самира повернулась к Тобиасу.

— Осмотр начался.

Он мог возразить. Вместо этого коротко кивнул, и я поняла, что красная линия напугала даже его.

Мне это не понравилось.

* * *

После стерилизации воздух сушил горло и оставлял на языке металлический привкус. Так же мой дар предупреждал о лжи в активном договоре. Я знала причину и всё равно несколько раз открыла дар, пока шла за Самирой. Никаких договорных нитей не появилось. Только белые двери, закрытые шкафы и врачи, которые старались выглядеть так, будто люди Ордена попадали сюда от чрезмерно активного образа жизни.

Самира завела меня в диагностическую комнату и указала на кушетку.

— Сядь. Футболку сними до спортивного топа.

Я села и остановилась.

Она подняла глаза от планшета.

— Я собираюсь поставить электроды на грудь и спину. Буду объяснять каждое действие до того, как прикоснусь. Дверь заперта, стекло отключено. Подходит?

— Подходит.

Только после этого я сняла футболку.

Самира ждала, отвернувшись к столу. За девять лет она ни разу не сказала, что моя реакция смешная или неудобная. Это было одной из причин, почему я позволяла ей брать кровь, не проверяя заранее, где лежат иглы.

Я легла на кушетку. Самира сняла медицинский браслет с моего предплечья и положила его рядом с планшетом. Холодные диски один за другим приклеились к коже. Самира каждый раз называла место прежде, чем коснуться: ключица, ребро, спина рядом со старым ожогом.

Аппарат ожил низким гулом.

— Сколько крови было в дозе? — спросила она.

— Четыре и восемь десятых миллилитра.

Её руки остановились над клавиатурой.

— Ты увеличила объём на треть.

— Предыдущая концентрация не удерживала решётку имени.

— Предыдущая концентрация отправила тебя в больницу на две ночи.

— Поэтому я изменила стабилизатор.

— Я спросила не о стабилизаторе.

Красная линия побежала по экрану. За ней появилась вторая, затем спектр из белых точек. Большинство складывалось в знакомый рисунок сердечного ритма. Между пиками возникал ещё один слабый сигнал, слишком ровный и слишком низкий.

Самира увеличила его.

— Вот шум.

— У меня нет сердечного шума.

— Это не клапан и не сосуд. Сигнал появляется рядом с сердцем, но не принадлежит сердцу. После каждого опыта он становится сильнее.

Я посмотрела на белую линию. Она повторялась с задержкой, словно другой ритм пытался подстроиться под мой.

— Вчера оно остановилось на четыре секунды, — сказала я.

Самира очень медленно повернула голову.

— Что?

— После распада Орина. Четыре секунды без пульса. Потом ритм вернулся.

— Почему этого нет в твоём отчёте?

— Отчёт был о цели.

— Ты являешься частью реакции.

— Я являюсь человеком, который её проводит.

— Это различие перестанет иметь значение, если ты умрёшь на лабораторном полу.

Она сняла очки и прижала пальцы к переносице. На её лице не было злости. Злость я перенесла бы легче.

— Ника, тебе нужно прекратить эксперименты с собственной кровью.

— До тех пор, пока что?

— Пока мы не поймём, что создаёт второй сигнал.

— У нас впервые появилось оружие, способное окончательно уничтожить демона.

— У вас впервые появилось оружие, способное окончательно уничтожить тебя. Демон был просто первым испытанием.

Дверь открылась после короткого сигнала допуска.

Гидеон вошёл с бумажным стаканом кофе и маленьким жёлтым свёртком. Седые виски были аккуратно зачёсаны, рукава белой рубашки застёгнуты. Даже рядом с медицинским оборудованием он выглядел не пациентом и не врачом, а человеком, которому принадлежит право решать, кто здесь кем является.

— Самира, — сказал он. — Тобиас сообщил о сбое.

— Тобиас сначала вызвал сбой ударом в грудь, а потом сообщил о нём.

— Я поговорю с ним.

Гидеон поставил кофе на столик и протянул мне жёлтый свёрток. Внутри оказался кислый леденец.

— Ты ведь уже использовала последний после задания.

Он помнил.

От этого напряжение в плечах немного ослабло. Я развернула конфету и положила в рот. Кислота обожгла язык, вытесняя металлический привкус, который вернулся во время сканирования.

Самира не смягчилась.

— Ника больше не готовит составы с кровью, пока я не проведу полное обследование.

Гидеон посмотрел на экран, затем на меня.

— Четыре секунды, — сказала я прежде, чем он успел спросить. — Я не внесла их в отчёт.

Он поставил два пальца на моё запястье. Неожиданно, но привычно. Так он проверял пульс в больнице, когда мне было четырнадцать и мониторы пугали больше, чем боль.

— Сейчас ритм ровный, — произнёс он.

— Сейчас, — подчеркнула Самира.

Гидеон убрал руку.

— Ты закончишь сегодняшние тесты и не станешь готовить новую дозу до нашего разговора.

Это звучало как уступка врачу. Самира услышала то же самое и сжала губы.

— Разговор не изменит электрическую проводимость тканей.

— Но изменит необходимость риска.

Он посмотрел на меня.

— Когда закончите, зайди ко мне. Нам нужно обсудить нового владельца театра.

Осколок под электродом стал горячим.

* * *

Кабинет Гидеона находился за тренировочными залами, на уровне, где белое стекло становилось толще.

После врачебного этажа бумага, кофе и слабый дым смолы действовали почти успокаивающе. Гидеон годами поддерживал в кабинете один и тот же запах; раньше мне хватало переступить порог, чтобы перестать ждать удара. Смолу сжигали в старом стеклянном сосуде у стены. На полках лежали архивные папки. Ни одной награды, ни одной фотографии. Единственный личный предмет стоял на столе: маленькая металлическая балерина с поднятыми над головой руками.

Я подарила её ему в шестнадцать лет.

Гидеон не сел за стол. Он придвинул мне кресло и сам остался у окна из белого стекла. Панель была непрозрачной, но за ней я чувствовала тренировочный зал: удары о маты приходили через пол равными толчками.

— Леонард Деверейн, — сказал Гидеон. — Ты уверена?

— Мама назвала его Леонардом. Орин перед смертью назвал фамилию. Сегодня он вошёл в студию, и я увидела ту же структуру, что во время пожара.

— Чёрное золото?

Я кивнула.

Гидеон закрыл глаза. Всего на секунду, но его лицо изменилось. С него исчезла спокойная собранность, и я увидела человека, который когда-то знал мою мать до того, как она стала телом под горящей балкой.

— Я надеялся, что ты ошиблась в воспоминаниях, — сказал он.

— Ты знал его имя.

— Подозревал. В лаборатории остались следы Чёрного пламени и Короны Деверейнов. Ливия несколько лет изучала старые печати театра. Деверейн хотел её работу.

— Это он открыл Порог и устроил пожар?

— По всем данным, да. Он пришёл за формулой, а когда Ливия отказалась отдать записи, использовал пепел под сценой.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что ты была ребёнком, который просыпался от запаха дыма и пытался вырвать катетер, если в палату входил мужчина в чёрном. Потом ты стала охотницей, готовой добраться до любого имени, которое я назову. — Он посмотрел прямо на меня. — Я не хотел превращать твою память в приказ.

Это было похоже на заботу.

Именно поэтому ей так легко верилось.

— Я помню его руки в маминой крови.

— Он был рядом, когда она умерла.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. — Гидеон произнёс это без раздражения. — Я пришёл в лабораторию позже. Порог был закрыт, часть записей исчезла, Ливия погибла. Деверейн покинул театр до прибытия Ордена.

В его словах не было прямой лжи, которую мог бы уловить мой дар. Между нами вообще не действовало договора. Только девять лет доверия: после пожара он приходил ко мне в больницу, позже учил держать клинок и всегда спрашивал о спектакле раньше, чем о задании.

— Сегодня он купил «Аурелиан», — сказала я. — И поставит «Девятую дверь».

Гидеон подошёл к столу и открыл тонкую архивную папку. Внутри лежала копия старой программы: нарисованная дверь, восемь фигур вокруг неё и девятая в центре.

— Это не просто балет.

— Я уже догадалась.

— «Девятая дверь» — хореургическая последовательность. Сцена создаёт сосуд. Движения очерчивают границу. Музыка задаёт момент реакции, а внимание зрителей даёт энергию. Если выполнить сохранившуюся версию полностью, Порог под театром откроется.

Я посмотрела на девятую фигуру.

— Тогда зачем ему ставить балет, если он Хранитель?

— Потому что Хранитель Порога не обязательно хочет держать его закрытым. Деверейны столетиями правят другими Домами благодаря тому, что контролируют границу. Возможно, его власть ослабевает. Возможно, ему нужна новая территория. — Гидеон перевернул программу. — Или новый сосуд.

Белая бумага зашуршала под его пальцами.

Я вспомнила линию, которая входила в моё отражение. Одну структуру в двух телах.

— Меня.

Гидеон не ответил сразу.

Этого хватило.

— Он приехал после первой рабочей дозы, — продолжила я. — Купил театр, выбрал меня и знает о четырёх секундах. Если ему нужен сосуд, он не тратит время.

— Поэтому мы тоже не можем его тратить.

Гидеон сел напротив меня, не оставляя между нами стола.

— Ты должна принять партию.

— Уже приняла.

— Хорошо. Оставайся рядом с ним. Узнай, чего он добивается от постановки. Нам потребуются образец его крови и истинное имя.

Я перестала перекатывать леденец языком.

— Истинное имя верховного демона.

— Без него Девятая соль может отделить только доступную часть рисунка. Чтобы сделать смертной Корону, нужно увидеть имя целиком.

— Он вряд ли запишет его в театральном контракте.

— Нет.

Гидеон сказал это спокойно. Слишком спокойно.

— Что именно ты предлагаешь?

— Ничего, на что ты не согласишься сама.

— Это не ответ.

Он сложил руки. Спокойные руки врача, хотя врачом никогда не был.

— Деверейн следил за тобой. Он купил театр в ту же ночь, когда Девятая соль сработала. При всей труппе назначил тебя на роль и поставил существование «Аурелиана» в зависимость от твоего согласия. Это не равнодушие.

— Это контроль.

— Одно не исключает другого. Его сосредоточенность на тебе — слабость. Используй её настолько, насколько сочтёшь допустимым.

Он ни разу не произнёс слова «соблазнить».

Ему не требовалось.

Я почувствовала, как пластырь тянет кожу на ладони. Под ним оставался незавершённый знак Орина — сообщение, которое я уничтожила раньше, чем услышала.

— А если он узнает, зачем я рядом?

— Тогда уйдёшь.

— И он откроет Порог во время спектакля.

— Возможно.

— Труппа окажется над ним.

— Да.

— А если я откажусь сейчас?

Гидеон выдержал паузу.

— Это твоё право. Я не стану требовать, чтобы ты рисковала жизнью или телом. Мы эвакуируем театр, насколько сможем, и попробуем остановить постановку без тебя. Кира и Тобиас начнут наблюдение. Другого носителя Девятой соли у нас нет, но мы найдём иной путь.

Он не приказывал.

Он просто раскладывал факты в правильном порядке, а решение уже лежало между ними.

Сорок человек в большой студии. Матео, который прятал больное колено. Мила с телефоном. Селеста, затягивающая и без того крепкую ленту. И сцена, под которой проходила тёмная плоскость Порога.

Деверейн выбрал цену, которую я не могла переложить на других.

Гидеон сделал то же самое.

Разница заключалась в том, что одному из них я доверяла девять лет.

— Мне понадобится доступ к лаборатории после репетиций, — сказала я. — И исходный пепел Деверейна, если он есть в архиве.

— Есть неполный образец. Для рабочей дозы всё равно потребуется свежая кровь.

— Я достану её.

— А имя?

— Сначала заставлю его поверить, что я перестала искать способ его убить.

Гидеон посмотрел на меня с той редкой гордостью, за которую я когда-то соглашалась повторять упражнения со сломанным пальцем.

Теперь от неё стало холодно.

— К премьере у тебя должна быть смертельная доза, — сказал он.

— Будет.

Слово легло между нами без магии и без свидетеля.

Но прозвучало как контракт.

* * *

Я забрала вещи из шкафчика и дошла до лифта, прежде чем вспомнила о медицинском браслете.

Самира сняла его во время сканирования и не вернула. Без браслета Ноа поставил бы мне новый, предварительно прочитав лекцию о стоимости датчиков и человеческой безответственности. Я развернулась.

На медицинском этаже стало тише. Между тренировочными группами начался перерыв, и удары больше не проходили через стены. Дверь диагностической комнаты была прикрыта, но не закрыта.

За ней говорила Самира.

— Вы скрыли снимок из её карты.

Я остановилась.

— Убавь голос, — ответил Гидеон.

— Почему серия за прошлый месяц закрыта для лечащего врача и пациента? Я получила доступ только потому, что новый сигнал совпал с контрольной датой.

Со стороны комнаты белая панель рядом с дверью была прозрачной, а из коридора оставалась матовой. Но её гладкая поверхность возвращала слабое отражение монитора, стоявшего напротив.

Я видела снимок грудной клетки.

Сердце в центре было серым. Вокруг него проходило образование из тонких чёрных линий с золотыми вкраплениями. Оно охватывало сосуды, уходило под грудину и почти замыкалось у левой стороны груди.

Такой же рисунок я увидела утром на теле Деверейна.

Одна структура в двух телах.

— Оно выросло, — сказала Самира. — Вы знали, что оно растёт.

Отражение экрана исчезло. Гидеон закрыл файл.

— Ника не готова увидеть этот снимок.

Сердце ударило один раз.

Второй.

На третьем осколок стал горячим.

Я не вошла в комнату.

Потому что впервые за девять лет Белая палата показала мне не то, что скрывалось за стеклом.

Она показала, кто решал, что мне позволено видеть.