Саша Сатур Девятая Соль

Глава 3

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 3

Новый хозяин

К утреннему классу я успела поспать час и двадцать минут.

Для человека, у которого ночью на четыре секунды остановилось сердце, этого было мало. Для Елены Орловой — несущественно.

— Веласко, если вы намерены экономить силы, делайте это вне моей студии.

Я опустилась в гран плие до конца и поднялась, не позволив тазу уйти назад. На последней четверти движения пульс снова сбился, но успел выровняться прежде, чем пианист закончил фразу.

— Я не экономлю.

— Тогда перестаньте выглядеть так, будто комбинацию за вас делает кто-то другой.

Орлова щёлкнула пальцами, и пианист взял вступление к следующей комбинации.

Большая студия занимала почти весь четвёртый этаж репетиционного крыла. Окна выходили к океану; по утрам свет ложился на паркет поперёк станков и подчёркивал каждую царапину. Зеркальная стена отражала труппу целиком, поэтому здесь не удавалось спрятать ни неверно поставленную стопу, ни плохую ночь.

Серый знак на левой ладони я закрыла телесным пластырем. Край приклеила поверх старого шрама, и при каждом пор-де-бра кожу тянуло. Так было лучше, чем отвечать на вопросы Матео, который стоял по другую сторону переносного станка и следил за мной внимательнее Орловой.

— Ты сегодня похожа на человека, который проиграл спор с лестницей, — сказал он, когда мы повернулись на вторую сторону.

— Лестница проиграла первой.

— Значит, спала ты на ней.

— Матео, — произнесла Орлова, не повышая голоса.

Он немедленно закрыл рот и вытянул больное колено. Я заметила, что вес он перенёс раньше, чем требовала комбинация. Он заметил, что я это заметила, и сдвинул брови: не сейчас.

Справедливо. У каждого из нас имелось что скрывать до конца класса.

После Иглы я спустилась через технические этажи и вышла на соседнюю улицу. Чёрной машины под козырьком уже не было. Дома я смыла с волос стеклянную пыль, заперла оставшиеся соли в лабораторном шкафу и дважды начинала отчёт для Гидеона. Оба раза доходила до нулевого числа договоров Орина и стирала строку.

К трём меня ждали в Белой палате. До этого следовало решить, что именно я собиралась там сказать.

Я подняла руку в пятую и посмотрела на себя в зеркало. Грим смывался легче усталости. Под глазами остались серые следы, зато корпус держал ось, а стопы работали без опоздания. Если не знать, куда смотреть, ничего особенного со мной не происходило.

Орлова знала, куда смотреть всегда.

— Пульс? — спросила она, проходя мимо.

— Не мешает.

— Я спросила не об этом.

— Тогда вопрос поставлен слишком широко.

Она остановилась, и я приготовилась услышать приказ уйти к врачу. Вместо этого Орлова поправила двумя пальцами моё плечо, опустив его на несколько миллиметров.

— После класса зайдёте ко мне.

— У меня назначено обследование.

— После обследования.

Спорить дальше означало привлечь внимание. Я кивнула и продолжила рон де жамб.

Селеста занимала первый станок у окна. Вчерашняя Жизель исчезла вместе с венком и сценическими слезами; на утреннем классе она носила тёмно-синее трико без единой лишней детали. Ноги у неё работали так чисто, будто ночью она не выходила на поклоны и не читала сообщения о продаже театра до рассвета.

О продаже думали все. В паузах артисты проверяли телефоны, а Мила Чен уже дважды получала от Орловой замечание за то, что оставляла свой на подоконнике экраном вверх. Доминик обещал собрать труппу после класса. Никто не верил, что хороший финансовый разговор откладывают на потом.

Мы дошли до батман фраппе, когда дверь открылась.

Пианист не прекратил играть. Орлова подняла ладонь, дожидаясь конца фразы, и только потом повернулась к Доминику Хейлу. Он остался на узкой полосе деревянного пола у входа, не наступая уличными туфлями на танцевальное покрытие. Галстук был завязан криво, а синюю папку под мышкой он прижимал так сильно, что загнулся край обложки.

— До конца класса двадцать восемь минут, — сказала Орлова.

— Совет подписал сделку ночью.

Половина труппы перестала держать позиции. Пианист снял руки с клавиш.

Доминик посмотрел на нас поверх папки.

— «Аурелиан» не закрывается. Все действующие контракты сохраняются; сезон заканчиваем по расписанию. Просроченные выплаты уйдут сегодня, технические долги новый собственник принимает на себя.

Кто-то у задней стены рассмеялся, не потому что было смешно. Мила прижала телефон к груди. Матео опустил поднятую ногу и впервые за утро встал на обе ровно.

Я поймала себя на том, что вспоминаю расписание следующей недели. До этой минуты я не позволяла себе представить, что его может не быть. У сцены снова появилось будущее, пусть пока только до конца сезона.

Я посмотрела на Орлову. Она не изменила выражения лица.

— Кто купил театр?

Доминик открыл рот, но ответил не он.

— Deverain Group.

Ответ прозвучал из коридора негромко, но его услышали у дальней стены.

В зеркале за спиной Доминика появился мужчина.

Чёрные глаза я узнала раньше лица.

Сначала память вернула его руки в маминой крови. Следом — узкое стекло противопожарной двери и приказ не смотреть назад. За десять лет лицо не изменилось. Я помнила резко очерченные скулы и чёрные волосы; на коже огонь в лаборатории не оставил ни одного следа.

Имя Леонард прозвучало в памяти маминым голосом. Фамилию несколько часов назад назвал Орин: Деверейн. Вчера этот человек сидел в закрытой ложе. Теперь я знала, кому принадлежала машина у Иглы: осколок отвечал ему так же.

Осколок нагрелся сразу. Не постепенно, как рядом с разломом: один удар сердца отделял терпимое тепло от температуры, при которой металл должен был прожечь кожу. Пластырь на ладони потянул сильнее.

Я оставила руку на станке.

Зеркало передо мной утратило серебряную глубину. По человеческой фигуре у двери проступил разомкнутый рисунок из чёрного золота. Линии шли вдоль спины и скрывались под одеждой; одна обрывалась у левой стороны груди, а продолжение входило в моё отражение у грудины и исчезало там, где дар не мог отделить структуру от живой ткани.

Это не напоминало договор. У договора всегда были две стороны. Здесь одна структура существовала в двух телах и пыталась снова стать целой.

Другой край рисунка уходил сквозь студийный пол. Паркет стал прозрачным для дара, под ним открылись перекрытия и старые коммуникации. Ещё ниже лежала тёмная плоскость, пересечённая линиями сценической печати. В детстве я видела её раскрытой.

Порог находился не в давно залитой лаборатории: его тёмная плоскость проходила под всем театром.

— Ника, — тихо сказал Матео.

Я сосчитала восемь винтов на креплении станка. На последнем обычное зрение вернулось, оставив передо мной зеркальную стену и мужчину в чёрном костюме.

Деверейн смотрел в мою сторону. Если он понял, что я его вспомнила, ничем этого не показал.

Нападать в студии я не могла. В помещении находилось больше сорока человек, большинство не знало даже о существовании демонов. Оставшиеся ампулы лежали в домашнем шкафу, а для новой дозы Девятой соли требовался образец цели.

У меня не было ни оружия, ни образца.

Зато передо мной стоял тот, кто оставил маму умирать и десять лет спустя купил место её смерти.

Доминик отступил в сторону.

— Познакомьтесь: Леонард Деверейн, председатель Deverain Group и новый владелец контрольного пакета театра.

Новый владелец вошёл в студию без свиты и остановился рядом с Домиником, не наступив на танцевальное покрытие. Он знал, где проходит его край. Эта мелкая правильность не сочеталась с моей памятью о нём.

— Доброе утро, — сказал Деверейн. — Понимаю, что условия сделки интересуют вас больше знакомства со мной. Господин Хейл уже назвал главное: труппа продолжит работу в прежнем составе. Финансовые обязательства театра будут выполнены.

— А художественные? — спросила Орлова.

— Останутся в вашей компетенции.

— Тогда на этом мы можем закончить.

Доминик прикрыл глаза. Видимо, разговор у двери уже состоялся и не принёс ему ничего хорошего.

— За одним исключением, — продолжил Деверейн.

Орлова сложила руки.

— Разумеется.

— Сегодня откроют старый сценический архив. Театр начинает работу над новой постановкой.

— У нас утверждён репертуар до конца сезона.

— Его не придётся отменять.

— Если вы думаете, что балет можно поставить в свободные вечера между «Жизелью» и «Спящей красавицей», вам купили не тот театр.

Деверейн не перебил.

— Речь идёт о «Девятой двери».

Орлова поставила стопы параллельно. За шесть лет я ни разу не видела, чтобы она стояла так во время класса.

У дальней стены сухо скрипнула канифоль под чьей-то туфлей. Название знали даже младшие артисты: старый балет без полной партитуры, закрытый после единственного показа. В академии о нём говорили как о дурной театральной легенде, которой удобно пугать студентов перед сложными поддержками.

— Нет, — сказала Орлова.

— Архив принадлежит театру, и постановочные материалы сохранились.

— Я не говорю об архиве. Этого балета не будет.

— Будет.

Она сошла с центра студии и остановилась у края покрытия.

— Я танцевала фрагмент этой хореографии. Люди получали травмы там, где не было технической ошибки. Музыку закрыли не из суеверия.

— Именно поэтому материалом займутся здесь, а не в очередной студии, которая попытается восстановить его по обрывкам.

— Вы не знаете мою труппу.

— Пока нет.

Ответ был настолько простой, что Орлова на мгновение не нашлась. Доминик воспользовался паузой и открыл папку.

— Полные условия проекта мы обсудим на собрании, — сказал он. — Сегодня речь только о начале подготовки.

— Нет, сегодня речь о том, что собственник вошёл на класс и объявил запрещённый балет, — отрезала Орлова. — Кто, по его мнению, должен это танцевать?

Доминик посмотрел на Деверейна. Тот не обратился к папке.

— Главную партию исполнит Ника Веласко.

Перед ним не было ни списка, ни записки; моё имя он произнёс без подсказки.

Я много раз представляла, как увижу его первым в листе состава. В каждой из этих версий Орлова стояла у доски с красным карандашом, а до назначения были недели работы. Иногда рядом значилось имя Матео, иногда приглашённого премьера. Никогда решение не принимал человек, который не видел меня на репетиции и был последним, кого я видела рядом с телом матери.

Первые несколько секунд мечта всё равно сделала то, что делала всегда: передо мной возникла сцена, на которой движение принадлежит мне от первого такта до поклона.

Потом Селеста сняла руку со станка.

Она не посмотрела на меня. Развязала ленту на правой туфле и завязала заново, хотя узел держался хорошо.

— Господин Деверейн, — произнесла она с той безупречной вежливостью, которую обычно оставляла для спонсоров, — возможно, вас не успели познакомить с устройством труппы. В «Аурелиане» есть действующая прима.

— Мне известно, госпожа Ким.

— Тогда я хотела бы понять критерии назначения.

— Они не относятся к вашему уровню мастерства.

— Очень утешительно.

Орлова повернулась к нему всем корпусом.

— Назначения делаю я. Будет прослушивание.

— Для остальных партий — если вы сочтёте необходимым. Главная роль уже выбрала исполнительницу.

— Роли никого не выбирают.

— Эта выбрала.

На лицах артистов отразилось одинаковое недоумение. Вуаль уже работала: кто-то услышал метафору о предназначении, кто-то — каприз богатого человека. Я видела линию под полом и знала, что Деверейн говорил буквально.

Селеста затянула ленту до конца.

— Партитуры обычно не подписывают контракты.

— Поэтому контракт предложит театр. Вы получите материал одновременно с госпожой Веласко.

Он унизил её аккуратно, без грубости и, возможно, даже без намерения. От этого происходящее не стало мягче. Действующей приме сообщили при всей труппе, что её работа не имеет отношения к решению, а меня выставили причиной.

Я отпустила станок.

— Я не буду принимать партию таким образом.

Деверейн повернулся ко мне.

— Каким именно?

— В обход прослушивания и художественного руководителя. Я не приз за покупку театра.

— Я этого не утверждал.

— Вы купили театр ночью и утром назвали моё имя. Разницу заметите только вы.

В зеркалах студии разговор повторялся до дальнего окна. Мне хотелось отвернуться от этих копий, но тогда пришлось бы отвернуться и от него.

— Вы вправе отказаться, Ника Веласко, — сказал Деверейн.

Полное имя он произнёс без ошибки и без той фамильярности, с которой новые покровители театра обычно разговаривали с артистками. От этого стало хуже. Он не угадывал и не пробовал расположить меня к себе. Он знал, к кому приехал.

— Хорошо, — ответила я. — Я отказываюсь.

Доминик резко поднял голову от папки.

Деверейн не изменил тона.

— В таком случае после сегодняшних спектаклей здание будет закрыто до устранения опасности под сценой.

На этот раз заговорили сразу несколько человек. Орлова подняла ладонь, но шум стих не полностью.

— Какой опасности? — спросил Доминик. По его лицу было видно: этой части условий он не знал.

— В помещениях под сценой нарушена старая изоляция. Мои специалисты уже проверяют входы. Пока она держится, театр может работать, но надолго её не хватит.

Он говорил об изоляции, и Доминик слышал обычный технический термин. Я видела под паркетом тёмную плоскость.

— При чём здесь Веласко? — спросила Орлова.

— Состояние здания не связано с её назначением напрямую. Но без госпожи Веласко постановка не начнётся.

— А без постановки вы закроете театр?

— Да. Я не оставлю труппу в здании, пока специалисты вскрывают помещения под сценой.

— Вы предлагаете мне отвечать за работу всей труппы, — сказала я.

— За работу труппы отвечаю я. Вам я предлагаю главную партию и право не принимать её.

— После чего вы закроете театр.

— Я закрою опасное здание независимо от того, насколько несправедливо это делает моё предложение. Скрыть последствие ради вашего согласия было бы хуже.

— Удобная честность.

— Удобства в ней нет.

Он не пытался подойти или снизить голос, чтобы сделать разговор личным. Просто стоял у края паркета, оставляя между нами половину студии, и ждал ответа, как будто у меня действительно имелась возможность взвесить его условия.

Я посмотрела на Матео. Он больше не переносил вес с больного колена, потому что забыл о нём. За его спиной артисты стояли у станков и уже прикидывали, сколько продержатся без сцены. Я знала этот расчёт: ещё два года назад сама выбирала между новыми пуантами и квартплатой.

Деверейн выбрал цену, которую я не могла переложить на других.

— Материал я увижу до подписания контракта, — сказала я.

— Да.

— Решения о составе остаются за Орловой, кроме моего назначения.

— Если госпожа Орлова согласится работать в таком условии.

Орлова посмотрела на него так, что при менее выгодной сделке новый владелец уже искал бы другого художественного руководителя.

— Я остаюсь, — сказала она. — И если в архиве есть хоть одна причина остановить постановку, вы её услышите.

— На это я рассчитываю.

— Не рассчитывайте на мою любезность.

— Она не требуется.

Доминик закрыл папку.

— Тогда в полдень встречаемся в архиве. Сейчас, полагаю, классу всё-таки дадут закончиться.

— Класс уже закончен, — сказала Орлова. — После такого объявления я не стану делать вид, что кто-то способен слушать музыку. Компания свободна на десять минут. Потом репетиция по расписанию.

Артисты начали расходиться к скамьям. Разговоры возникали у дверей и обрывались, когда кто-нибудь вспоминал, что новый владелец ещё в студии.

Я наклонилась за полотенцем. Селеста оказалась рядом раньше, чем я успела выпрямиться.

— Не извиняйся, — сказала она негромко.

— Я не собиралась.

— Хорошо. Отказ не вернёт мне роль, только оставит всех без сцены.

Она перекинула полотенце через плечо.

— Но если ты согласишься, не жди, что я назову это справедливым.

— Не назову даже я.

Селеста коротко кивнула и ушла к раздевалке.

Орлова уже требовала от Доминика принести ей копию договора. Деверейн не ушёл. Он прошёл вдоль края покрытия к станку, у которого я осталась.

Я развернула левую руку пластырем к бедру. Остановившись у конца станка, он всё равно посмотрел именно туда.

— Ваш яд почти совершенен, — сказал Деверейн так тихо, что пианист у рояля продолжал складывать ноты, не подняв головы.

Не дожидаясь ответа, он вернулся к двери и вышел.

Под пластырем серый знак снова нагрелся.

Орин умер окончательно, поэтому словом «почти» Деверейн назвал не результат. Он знал о четырёх секундах, которых не было в моём докладе.

Глава 4

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 4

Белое стекло

В Белой палате не было зеркал.

Девять лет я считала это признаком честности.

Вместо зеркал здесь использовали стекло, которое становилось прозрачным только с одной стороны. За ним кураторы наблюдали за тренировками, врачи — за восстановлением, а Стекольщики — за реакциями, которые не следовало видеть самим участникам опыта. В выключенном состоянии панели выглядели белыми и гладкими, как свежая глазурь.

Отражение в них всё равно появлялось. Просто такое бледное, что на него можно было не смотреть.

Я прошла через вестибюль частного реабилитационного центра в безразмерном сером костюме и мягких кроссовках. Пахло свежим кофе и лимонной цедрой. Я вдруг отчаянно захотела заказать большую чашку и пить её как можно медленнее. Что угодно, лишь бы ещё несколько минут не входить в кабинет Самиры.

Девушка в форме подняла на меня глаза, увидела посетительницу после травмы и вернулась к экрану.

Вуаль правдоподобия не понадобилась. В здании, где люди учились заново ходить, никто не удивлялся женщине, которая берегла левую руку и считала шаги.

Сорок два до лифта.

Восемь до задней стены кабины.

Я приложила ладонь к панели без обозначений. Серый знак под телесным пластырем нагрелся, но сканер всё равно принял рисунок вен. Двери закрылись, и вместо кнопок этажей загорелась одна белая полоса.

Кабина поехала вниз.

На третьем подземном уровне исчез сигнал телефона. На пятом заложило уши. Когда двери открылись, меня встретил коридор из белого стекла и Кира Сейбл.

Она стояла, прислонившись плечом к стене, и вращала в пальцах один из своих клинков на тросе. Клинок был учебным, с притуплённым концом. Это почти ничего не меняло. Кира могла рассечь человеку кожу пряжкой ремня, если достаточно разозлить её и дать правильный угол.

Сейчас угол был у неё перед глазами.

— Ты опоздала на семь минут.

— На шесть минут сорок три секунды.

— Хорошо, что ты считаешь. Я боялась, после вчерашнего пострадал мозг.

Я прошла мимо неё к раздевалкам.

— Сердце, — сказала я. — Мозг в прежнем состоянии.

— Это не успокаивает.

Кира отпустила клинок, позволила ему описать короткую дугу и дёрнула трос. Металл со свистом вернулся в её ладонь. Она оттолкнулась от стены и пошла следом.

— Орин Ашкель должен был передать сведения, — продолжила она. — Живой посредник Дома Сибил ценнее серой лужи.

— В задании не было допроса.

— В задании было наблюдение до подтверждения угрозы.

Я остановилась у шкафа с тренировочной одеждой.

— В моём задании было уничтожение цели.

Кира тоже остановилась. Она была выше меня и шире в плечах, но умела становиться почти незаметной, когда не хотела привлекать внимания. Сейчас исчезать собиралась не она.