- Рейтинг Литрес:4.4
Полная версия:
Арон Родович Край Галактики. Реверс
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
А если это не обычный жадный сброд? Тогда они попытаются пробить мой корпус сразу. Игнорируя мелочь, ударят в сердце. Тогда мы закончимся быстро. Мой буксир удар не держит и сколько-нибудь длительный обстрел тоже не выдержит. И даже память о том, что груз был важен для Империи, никому не поможет. На том свете, как известно, орденов не носят.
Я смотрела на главный экран. Там, в цифровой бездне, пространство выглядело одинаково всегда, как бы мне ни хотелось увидеть там признаки будущей беды или надежды. В прыжке нет горизонта. Нет верха, нет низа. Нет привычных звёзд, рассыпанных бриллиантовой пылью по бархату. Есть только внутренние цифры, бегущие зелёными ручьями, и сухая, безжалостная телеметрия.
Системы показывали стабильный коридор. График был ровным, как пульс покойника. Реактор — огненное сердце корабля, запертое в магнитную клетку, держал нагрузку ровно. Контур защитного экрана работал штатно, отсекая нас от хаоса снаружи. Автоматика докладывала о норме. «Норма». Какое издевательское слово для ситуации, где тебя преследуют те, кто продаёт людей кусками на органы, а корабли режет на металлолом.
— До выхода сорок семь секунд, — произнёс голос со станции навигации.
Это был мой навигатор, чонкигешит с лицом, похож им на печёное яблоко. Он поистине обладал нервами из вольфрамовой проволоки. В его словах не было ни страха, ни надежды. Только факты.
Я не отвечала. Слова здесь, на мостике, экономили так же скупо, как торпеды или кислород. Чем меньше звучит лишнего, тем точнее ты слышишь важное. Здесь никто не шутил, не травил баек. Тишина стояла рабочая, плотная, осязаемая, как кисель. В такой тишине слышишь собственное дыхание, слышишь, как кровь шумит в ушах, хотя фоном гудит кондиционирование, перегоняя стерильный воздух без запахов по замкнутой системе жизнеобеспечения.
— Связь с соседними бортами удерживается, — добавил тот же голос через паузу, и в этот раз я уловила в нём едва заметную трещину.
Чуть больше напряжения, чем требовал устав. Ты тоже нервничаешь...
Я, не поворачивая головы, бросила косой взгляд на боковой экран. Два сопровождающих корабля — «Гончая» и «Бастион» — шли в пределах планового расхождения. Они висели в пустоте ровно так, как я им задала, соблюдая дистанцию до сантиметра. Любые лишние метры в прыжке превращаются в катастрофический разброс при выходе. Их силуэты, отмеченные на схеме синими контурами, успокаивали. Искинт рисовал их как идеальные абстрактные геометрические фигуры.
От этого зрелища мне захотелось усмехнуться, зло и горько. Спокойствие... В нашем ремесле — это непозволительная роскошь. Это бриллиантовое колье на шее нищего. В нашей работе спокойствие всегда прячется за углом, стыдливо прикрываясь ветошью, пока ты не выйдешь на линию огня. А там уже не до морали. Там либо ты, либо тебя.
Сбоку послышалось тяжелое сопение. Ко мне приближался боцман Жуак Бак. Глыба, а не лубасири. Его широкое, рябое лицо выражало вечную скорбь по чему-то утраченному, возможно, по спокойной жизни на ферме, которой у него никогда не было.
— Желлия, — осторожно, почти шёпотом обратился он. — Капитан Харк.
Он встал рядом, но встал так грамотно, так деликатно, чтобы не закрывать мне обзор. Своей массивной тушей он мог бы заслонить солнце, но сейчас он был тенью. Я любила это качество в хороших людях, в настоящих профессионалах. Они не лезут в кадр, когда ты смотришь в лицо смерти. Они подают патроны.
— Торпедный отсек докладывает, — его бас рокотал тихо, как подземный гром. — Запас на один полный залп, капитан. Ситуация, прямо скажем, аховая.
Он сделал паузу, словно давая мне возможность подготовиться к удару.
— Две штатных, — продолжил он, и я услышала, как скрипнули его зубы. — И одна учебная. Та самая, срезанная по блокам наведения. Болванка, Желлия. Просто ржавый кусок железа без начинки.
Я продолжала смотреть на экран, где цифры отсчитывали секунды до выхода.
— Две, — повторила я. — Две торпеды против флотилии мясников.
Это было даже не смешно. Мы везём груз, стоящий миллиарды, а защищать его нам придётся, по сути, с рогаткой.
— Приняла, — сухо ответила я. — Готовьте то, что есть. Учебную тоже в аппарат. Если придётся стрелять, будем бить в упор и наверняка.
— Уже выполнено, — буркнул Жуак, но с места не сдвинулся.
А что тут скажешь?
— Тридцать секунд до выхода, — доложил навигатор.
Пространство на экранах начало меняться. Зелёные ручьи цифр превратились в водопад. Линии метрики изогнулись, дрогнули, предвещая тот самый момент, когда реальность разорвётся, и нас выплюнет в обычный, холодный вакуум.
Я чувствовала, как напрягается корабль. Шпангоуты стонали, сдерживая колоссальное давление. Где-то в глубине корпуса, в машинном отделении, выли турбины конденсаторов, нагнетая энергию в контур для прорыва.
— Внимание по всем постам, — скомандовала я, и мой голос, усиленный динамиками, разнёсся по палубам. — Приготовиться к выходу. Сканеры на полную мощность сразу после материализации. Орудийным расчётам — готовность номер один. Щиты — в боевой режим.
Я знала, что сейчас произойдёт. Сейчас исчезнет эта серая муть гиперпространства. Вспыхнут звёзды — колючие, равнодушные точки. И вместе с ними, скорее всего, вспыхнут сигнатуры вражеских радаров.
— Десять секунд, — отсчитывал навигатор. — Пять... Четыре...
Я сильнее сжала поручень. Сердце стучало в такт отсчёту. Раз. Два. Три.
В моей голове, странным образом, в этот момент не было страха. Была лишь ледяная, кристальная ясность. И странная мысль о том, как же нелепо будет умереть из-за того, что какой-то интендант на базе сэкономил на боекомплекте и подсунул нам учебную болванку.
— Выход! — доложил навигатор.
Мир дернулся. Меня вдавило в ложемент перегрузкой, внутренности скрутило узлом, к горлу подступила тошнота — неизменная спутница возвращения в реальный мир.
Экраны полыхнули белым, затем мгновенно перестроились в черный. Звёзды. Бездна.
И тут же, без задержки, без секунды на вздох, завыла сирена боевой тревоги. Пронзительно, истерично, как баба на похоронах.
— Контакт! — отрапортовал оператор радара, и в его голосе я услышала то, чего боялась больше всего. — Множественные цели! Прямо по курсу! Они нас ждали, капитан!
Я посмотрела на тактический дисплей. Красные точки рассыпались по сетке, как сыпь на теле больного гашинской чумой. Их было не три. И не пять. Их была целая стая. Двенадцать засветок на лидаре.
Игра началась. Вот только карты нам сдали краплёные. Я медленно повернула голову к Жуаку. Мне было важно, чтобы он увидел мой взгляд, чтобы прочитал в нём то, что не передать словами.
— Учебную держим, — произнесла я, чеканя каждое слово. — Это наша последняя шутка. Вынем только если они окажутся в упор, когда терять уже будет нечего. Две штатных держим для окна. Ресурс не расходуем раньше времени. Они должны думать, что мы пусты.
— Понял, — коротко отозвался боцман.
Его лицо оставалось неподвижным, как скала, но в глазах мелькнуло понимание.
Я знала, что он понял с первого слова. В системах сектора Экспансии, где жизнь стоит дешевле стакана воды, люди учились понимать друг друга быстрее, чем телепаты. Здесь лишняя фраза стоила драгоценных секунд, а секунды, в свою очередь, конвертировались в жизнь или смерть по самому грабительскому курсу.
Я на секунду прикрыла веки. Нужно было выровнять мысль, как выравнивают прицел. В голове, на сетчатке, стояла карта сектора. Точка выхода, вектор следующего разворота, расчёт второго прыжка в совершенно другом направлении, перекрытие коридора астероидным поясом, отчаянная попытка сбросить хвост на пересечении торговых трасс... Всё это выглядело безупречно, логично и даже элегантно в виртуальных расчётах моего плана. Но в реальности планы, увы, не стреляли. И имели гадкое свойство рассыпаться при первом же столкновении с вражеской плазмой.
— Готовность к контакту... — приказала я, открывая глаза.
Пальцы на поручне сжались так, что побелели суставы. Металл холодил кожу, но я этого почти не чувствовала. Говорить не было нужды. Я начала ускорение. Обшивка под ногами дрогнула, низко и протяжно, когда прыжковый контур начал сбрасывать чудовищную нагрузку. Это ощущение всегда было одним и тем же, до боли знакомым. Будто корабль решил пожаловаться экипажу на свою непомерную тяжесть.
— Пять, — отсчитывал навигатор, и голос его был лишён всякой окраски. — Четыре. Три.
На «один» изменился вектор и сила тяги. Это не взрыв, не хлопок. В этот момент смены вектора реальность делает сальто. Тебя принимает в объятья инерция, и она всегда пытается доказать, что ты здесь чужой, что ты нарушитель законов физики. Тело чувствует удар перегрузки, резкий, тошнотворный, как если бы кто-то невидимый и огромный накинул тебе на плечи мокрый, тяжелый мешок и с силой дёрнул вниз, к полу. Желудок подпрыгивает к горлу, кровь отливает от лица. Гравикомпенсаторы воют, пытаясь погасить пик, но след остаётся — в ноющих костях, и звоне в ушах.
Свет на мостике мигнул, переходя с аварийного на боевой, и в этот миг, когда экраны вновь обрели чёткость, я увидела на радаре дальнего обнаружения отметки.
Сердце пропустило удар.
Они слишком близко. И ждали нас, как паук ждёт муху, точно зная, в какую ячейку паутины она влетит.
Боцман Бак уже ревел команды в микрофон, его бас перекрывал вой сирены, и я слышала в наушнике короткие, рубленые подтверждения по внутреннему каналу. Экипаж работал. Люди, эти маленькие винтики, делали то, ради чего их отбирали, кормили и держали рядом. Они боролись за жизнь. Машина начинала с натугой тянуть нас в разворот, и корпус снова дрогнул, застонал шпангоутами, как если бы корабль протестовал против того, что ему приходится жить в этом аду.
Пираты не дали нам ни секунды на раздумья. Профессионалы... Первый залп, ослепительно яркий даже через фильтры, пришёл по левому приманочному борту. Я не услышала звук, потому что в вакууме нет звука, там царит тишина могилы. А внутри корабля звук — это только то, что передаёт содрогающийся металл и воздух в отсеках. Я услышала удар через подошвы ботинок, через зубы, через резкий всплеск красных сигналов на панели состояния флота.
— Левый борт получил пробоины! — выкрикнул навигатор, срываясь на фальцет. — Потеря экрана! Потеря тяги! Разгерметизация кормы! Реактор нестабилен!
Я смотрела на тактическую схему и видела, как зелёная отметка корабля дрожит, мигает, потом становится тусклой, серой. Это всегда выглядит на экране как компьютерная игра, как безобидные пиксели, пока ты, усилием воли, не заставишь себя вспомнить, что там, внутри этих пикселей, живые члены экипажа. И они сейчас хватают ртом ледяной вакуум, как выброшенные на берег рыбы, у которых лопаются глаза от декомпрессии, и которые не понимают, почему в груди больше нет привычного сопротивления воздуха.
— Правый держится, — доложил Бак, чуть спокойнее. — По нему пока не работают.
— Эти твари работают по очереди, — процедила я сквозь зубы. — Умные сволочи. Экономят боезапас...
Я не успела закончить мысль, как второй залп, такой же безжалостно точный, пришёл по правому приманочному борту. Там экран был чуть крепче, новейшей модификации, и он выдержал первый удар, расплескав плазму по сфере защиты. Выдержал ровно настолько, чтобы у пиратов не возникло сомнений в его уязвимости. Они добили. Сдвоенный выстрел. Удар, ослепительная вспышка на панели, и сразу каскад красных предупреждений, похожих на кровь.
— Правый борт потерял маневровые! — Бак говорил быстро, захлёбываясь словами, словно хотел успеть доложить раньше окончательной катастрофы. — Критический крен! Пошёл неуправляемый разворот! Он уходит из формации!
— Ускоряемся, — сказала я, и слова эти дались мне тяжелее, чем физическая боль. — Канал связи — полное молчание.
Я знала, что это звучит жестоко. Чудовищно. Предательски. И мне было плевать, как это звучит для истории или для моралистов. В бою решения принимаются не для того, чтобы выглядеть благородно на портрете. А чтобы остался хотя бы один корабль, способный выполнить задачу.
— Торпедный отсек, доложить о готовности... — спросила я, не отрывая взгляда от умирающих отметок.
— Две штатных готовы, капитан! — ответили мне. — Учебная тоже в пусковой, но её лучше не трогать, толку ноль!
— Учебную не трогаем, — повторила я, закрепляя приказ. — Штатные держим. Ищем окно для прыжка. Ждём ошибки.
Глава 13
— Чтобы меня поняли даже последние остолопы, — в голосе Коля мелькнуло ленивое раздражение, — повторю ещё раз. Пятьдесят лет. Срок вашей службы. Срок отработки. Срок проверки. Называйте как хотите — мне безразлично. Это плата за вторую жизнь.
Он чуть подался вперёд.
— По завершении срока вы получите право подать заявку на изменение статуса. Подчёркиваю для особо одарённых: подать заявку. Решение об изменении положения подданного принимает Империя.
Коль усмехнулся краем пасти.
— Я повторяю это не из вежливости. Я повторяю это потому, что хоть немного понимающий идиот полезнее для Империи, чем идиот, который орёт и не понимает, почему завтра автомат ему выдаст на одну пищевую таблетку меньше.
Он сделал паузу, короткую и профессиональную, как пауза инструктора перед демонстрацией, когда он уверен, что сейчас аудитория сама дорисует последствия.
— Ваш нынешний статус, — продолжил Коль, и голос его, лишённый человеческих модуляций, прозвучал сухо, — имеет вполне конкретное, я бы даже сказал, исчерпывающее определение. Гражданин с ограниченными правами. В просторечном языке, который так мил вашим ушам, вас будут именовать кратко и ёмко: «гоп».
Он сделал паузу, позволяя этому слову упасть в толпу, как каменю в болотную жижу.
— Я вижу, это слово уже начало зудеть у вас в мозгах. Не надо строить такие сложные лица. Смысл статуса понятен и без толкового словаря. У вас есть обязанности — список их длинен и скучен. У вас есть пайки — скудность их научно обоснована. У вас есть маршрут — шаг в сторону карается. У вас есть функции — крутить, тащить, копать. Чего у вас нет? У вас нет свободы. У вас нет выбора. И, что самое существенное, у вас нет права мешать учебному или производственному процессу.
Коль произнёс это настолько буднично и тоскливо, что у некоторых стоящих в первых рядах лица перекосило сильнее, чем если бы он орал благим матом или размахивал ручищами. Бюрократическое безразличие всегда страшнее открытой ненависти, потому как ненависть подразумевает интерес, а здесь мы были лишь графой в ведомости.
Я поймал себя на том, что слушаю его не как жертва, а как офицер на оперативном брифинге перед перебазированием в зону боевых действий. Я не верил ему, я внутренне не принимал эту рабскую доктрину, но мой мозг послушно фиксировал структуру. Потому что только понимание структуры спасает жизнь. Знай устав караульной службы, неукоснительно следуй ему — и, возможно, доживёшь до рассвета.
Слева от меня движение воздуха выдало чьё-то возмущение. Кто-то решительно поднял руку. Я скосил взгляд. Кряжистый и широкоплечий парень. С той тяжёлой, волевой челюстью, которой обычно обладают директора мясокомбинатов или начальники автоколонн. Ясно, как и все мы юный. Визуальный возраст от шестнадцати до двадцати. Но вот его взгляд... В нём читалась привычка человека, который всю сознательную жизнь был уверен, что мир вращается вокруг его стола, а подчинённые существуют лишь для того, чтобы внимать его мудрости. Он был из той породы, что входит в комнату и автоматически, по праву сильного голоса, становится главным.
Здесь, в чреве имперской станции, эта его старая привычка была не просто бесполезна, а смертельно опасна.
— Эй! — крикнул он, и этот бас, привыкший перекрывать шум цеха, теперь ударился о глухие стены и вернулся жалким эхом. — Ты... ты кто вообще такой, чтобы...
Коль повернул к нему свою морду — я не мог назвать это лицом, слишком много там было звериного, хищного спокойствия — медленно, с ленцой, будто не хотел тратить лишнюю калорию на поворот шеи.
— Кто я такой? — переспросил он с лёгким энтомологическим интересом, разглядывая бунтаря как жука, неожиданно подавшего голос из-под булавки. — Вопрос философский, но я отвечу в рамках вашей компетенции. Я Коль. Чонкигешит. Уполномоченный представитель обучающего контура. Формальный куратор. Если вам угодно, редактор вашей судьбы на ближайшие месяцы. Этого достаточно для продолжения диалога?
— Да пошёл ты! — мужик, наливаясь дурной багровой кровью, сделал шаг вперёд.
Толпа вокруг него среагировала инстинктивно, как стадо. Люди шарахнулись в стороны, освобождая пространство, образуя вокруг безумца пустоту. Инстинкт самосохранения всегда работал лучше и быстрее совести.
Коль не шелохнулся. Он лишь поднял ладонь. Не останавливающим жестом, не как шлагбаум. А как делает клерк, ставящий галочку в реестре убытков.
— Гражданин... — он даже не удостоил его лицо взглядом.
Его узкие зрачки скользнули на руку буяна, туда, где на запястье у каждого из нас темнела несмываемая метка. В следующее мгновение он уже произнёс номер, сухо, чётко и уверенно, как диспетчер, объявляющий посадку на рейс в преисподнюю.
— Инвентарная единица семнадцать-ноль-восемь. Завтра во время утренней раздачи ты получишь на одну пищевую таблетку меньше.
Тишина упала мгновенно, ватная, плотная.
«Бывший начальник» застыл на полушаге, будто налетел на невидимую стену. Весь его боевой запал, вся его директорская спесь начали сдуваться, как проколотый мяч.
— Ты... чего? — голос его предательски сел, дал петуха. — Ты не можешь...
Коль чуть наклонил голову набок, словно прислушивался к помехам на плохо настроенном радиоканале.
— Могу, — сказал он просто, и в этой простоте была бездна. — Рацион регулируется по дисциплинарному профилю. Это, мой юный друг, арифметика выживания. Уровень шума, уровень нарушений, уровень потенциальных угроз — всё это коэффициенты в формуле вашего питания. Ты только что, своей лужёной глоткой, набрал баллов на минус одну единицу медикаментозной поддержки. Это не наказание в юридическом смысле. Это корректировка. Техническая усушка и утруска. Понимаешь разницу? Мне всегда приятно, когда вы понимаете нюансы.
Мужик шагнул ещё раз, но теперь движение вышло не уверенным и атакующим, а каким-то пробным, жалким. Он вдруг понял, всем своим существом понял, что его здесь не боятся. Его не собираются бить дубинкой или сажать в карцер. Просто снимут с довольствия, урезая пайку.
— Да ты охренел! — выдохнул он, но уже без прежней силы, и оглянулся вокруг, судорожно ища поддержку.
Поддержка была. Она читалась в глазах сотен людей, которые, возможно, очень хотели бы его поддержать, восхититься его смелостью. Но ещё сильнее они хотели пить и есть. Они хотели выжить. И никто, ни одна живая душа не сделала шага вперёд. Солидарность умерла в тот момент, когда речь зашла о еде.
Я отметил это мгновенно и холодно, как факт лабораторного наблюдения: толпа уже начала учиться. Коль только показал метод, провёл демонстрацию на наглядном пособии, и урок был усвоен.
— Ещё одно слово, — сказал Коль, глядя сквозь мужчину, — и завтра вместо трёх бутылок воды ты получишь две. Можешь проверить на себе. Это практическое занятие по теме «Дефицит ресурсов».
Бунтарь судорожно сглотнул. Его горло дёрнулось, кадык прыгнул вверх-вниз. Это был жест человека, который впервые, по-настоящему осознал, что он зависим не от котировок акций, не от мнения совета директоров, а от чего-то примитивного, страшного и абсолютного, например от воды в пластиковой бутылке.
Он отступил. Один шаг назад, шаркающий, неуверенный. Потом второй. Затем вовсе сдулся, и словно стал меньше ростом.
Коль отвернулся от него так же спокойно, как оператор переключает вкладку на терминале, потеряв интерес к решённой задаче.
Я поймал себя на странной, неприятной реакции. Во мне не было ни грамма жалости к этому поверженному колоссу. Было другое — сухое, злое удовлетворение от подтверждения собственной гипотезы. Коль здесь не декорация, не говорящая голова и не голос по громкой связи. Он реально управляет ресурсами. Он встроен в систему доступа на аппаратном уровне. Он может решать мелочи — кому дать глоток, а кому нет, — которые на самом деле здесь решают вопрос жизни и смерти.
Три бутылки. Три таблетки.
В этой дьявольской арифметике можно убить человека без единого выстрела, просто меняя цифры в ведомости. Голод — лучший надзиратель.
Коль снова обвёл нас своим тяжёлым, немигающим взглядом, собирая внимание аудитории.
— Теперь, когда самые громкие и пассионарные получили первую прививку реальности, — произнёс он, и в голосе скользнула тень удовлетворения, — мы продолжим нашу вводную лекцию.
Кто-то тихо, жалобно всхлипнул в задних рядах. Женщина, судя по тембру, совсем молодая. Возможно, вчерашняя студентка филфака. Возможно, безобидный офисный планктон, привыкший к кофе-брейкам. Возможно, чья-то любимая дочь, которая ещё вчера мучительно решала, что заказать на ужин — суши или пиццу, а сегодня прижимает к груди бутылку воды как величайшую драгоценность мира.
— Империя Лубасири, — продолжил Коль, расхаживая перед нами, как профессор перед кафедрой, — это не благотворительный фонд и не санаторий. Это сложнейшая сеть колоний, административно-логистических узлов и военных сил, которые поддерживают эту сеть в рабочем состоянии. Ваша планета происхождения — как бы вы её там ни называли — не входит в Империю. Она была обнаружена зондами дальнего поиска. Оценена по спектральному анализу. И признана перспективной исключительно с точки зрения биологического ресурса.
Он специально, с нажимом произнёс слово «ресурс» так, чтобы оно ударило по остаткам человеческого самолюбия, как пощёчина. Чтобы мы поняли, что мы — руда. Или нефть, или — лес-кругляк.
— Вы умерли, — сказал он дальше, и это прозвучало не как трагедия, а как скучный пункт протокола вскрытия. — Давайте смотреть правде в глаза. Вы уже трупы. Империя вернула вам жизнь, вытащила из небытия. Но не из милосердия или гуманизма. Исключительно из голого экономического расчёта. У Империи есть колонии, которые надо осваивать, вгрызаясь в камень. Есть территории, где слишком дорого и нерентабельно держать полноценное, полноправное население Империи с его страховками и профсоюзами. Есть фронтир — дикий край. Есть места, где инфраструктура уже есть, а населения нет, потому что оно там кончилось. Смертность кое-где неоправданно высокая. Или климат мерзкий, непригодный для изнеженных организмов. Возможно биосфера агрессивная и норовит сожрать пришельца. А может, там ошибки стоят слишком дорого. Именно поэтому туда отправляют вас.
Он сделал театральную паузу, обвёл нас взглядом и чуть прищурился, словно целился.
— Вы спросите: почему именно мы? — произнёс он, будто слышал этот немой вопрос, висящий в спертом воздухе. — Ответ прост. Потому что вы бесплатные. Вы уже умерли в своём мире. Вы уже списаны собственной историей, оплаканы и забыты. Вам нечего терять, кроме того казённого имущества, что вам выдали здесь. Тела — казённые. Пайка — казённая. Доступ к кислороду — по лимиту. И ещё кое-чего.
Коль шагнул ближе к первому ряду, и я физически почувствовал, как толпа напряглась, сжалась. Древняя, звериная часть человеческой психики всегда реагирует на приближение крупного хищника. Даже если хищник не рычит, а говорит на чистом всеобщем языке. От него пахло опасностью.
— Вы подписали контракт, — сказал он, понизив голос до интимного шёпота. — Согласие на перезапись психоматрицы. Согласие на перенос сознания. Согласие на статус «гоп». Вы подписали его автоматически, в момент смерти или почти сразу после. У вас не было выбора, да вы бы и не смогли его сделать. Его и не будет впредь. Вы принадлежите Империи на пятьдесят лет. Пятьдесят стандартных лет. После этого срока, если вы доживёте и сохраните рассудок, Империя рассмотрит ваше дело и решит, заслужили ли вы право называться подданным без ограничений.
Снова по залу прошёл шум. На этот раз не как взрыв негодования, а как дрожь земли перед землетрясением. Люди шептались, не смея говорить вслух, передавая ужас из уст в уста. Слова «психоматрица» и «перезапись» были слишком большими, абстрактными и непонятными. Их примитивные, испуганные мозги цеплялись за простое и страшное число: пятьдесят лет. Полвека каторги.
— Мы не подписывали! — выкрикнул кто-то сзади, уже поумнее того, первого бунтовщика.
Тон был не агрессивный, не бунтарский. Тон был жалобный, плаксивый, как у клиента, который пришёл в банк спорить о мелком шрифте в договоре ипотеки.
Коль даже не повернулся в сторону кричавшего.
— Подписали, — отрезал он. — Ваша подпись — это импульс вашего мозга. Она зафиксирована в момент вашего согласия на восстановление функций. Соглашение оформлено в юридическом контуре Империи и имеет высшую силу. Ваша местечковая юридическая система здесь не применяется. Ваша память может сопротивляться, вытеснять неприятное. Ваши эмоции могут биться в припадках. Ваше тело может дрожать от страха. Но документ существует. Более того — вы существуете только потому, что существует он. Без этого контракта вы — горстка праха.