Арон Родович Край Галактики. Реверс

Глава 14

— Ваша разношерстная компания будет отсортирована и распределена по профилям, — продолжил Коль, расхаживая перед нами. — Империи нужны колонисты. Но выбросьте из головы романтическую чепуху из романов. Колонизация — это не установка флага на холме под звуки гимна. Колонизация — это грязь, пот и кровавые мозоли. Это фермы и инженерные узлы, где радиация сварит вас вкрутую. Транспорт. Разведка. Охрана. Логистика. Пилоты. Водители. Операторы дронов. Техники. Медики. Строители. А также...

Он сладострастно растянул губы.

— А также, те, кто умеет копать, таскать тяжести и, главное, молчать.

Последнее слово он произнёс с явным гастрономическим удовольствием, словно разжевал и проглотил кусок сочного мяса.

— Вы пройдёте тестирование, — вещал Коль. — Бездушная машина, коей нет дела до ваших тонких душевных организаций, выявит ваши склонности. Ваши навыки. Ваши ограничения. Ваши психические реакции на стресс. Не волнуйтесь понапрасну. Ваша гордость, ваши дипломы и ваши родословные здесь никому не интересны, хоть будьте вы трижды потомками королей. Интересны только ваши функции. Шестеренка должна крутиться.

Он снова шагнул ближе, и я, наблюдая за ним, поймал себя на неожиданной мысли. Этот монстр мог бы быть блестящим лектором в университете.

— Учебный процесс, — продолжал Коль, — полностью автоматизирован. Вы будете погружаться в виртуальную среду. Будете видеть, слышать, делать. Будете получать обратную связь — иногда весьма болезненную. Будете сдавать зачёты. За провалы вам не отрубят голову на плахе. Империя, как я уже говорил, скупа и не любит терять ресурс. Вас будут возвращать на повторение модуля. Снова и снова. До тех пор, пока вы либо научитесь делать то, что должно, либо сломаетесь сами, превратившись в овощ. Сломанные тоже полезны... Им найдётся иное применение, которое вам не порнравится.

Кто-то в задних рядах, не удержавшись, прошептал с надеждой идиотской:

— Виртуальные... как в игре...

Коль дернул головой, словно кобра, услышавшая шорох.

— Игры закончились, — отрезал он, и голос его лязгнул, как затвор. — Здесь не казино и не детский сад. Здесь обучение. Если вы будете воспринимать это как игру, вы умрёте во второй раз гораздо быстрее, чем успеете придумать себе оправдание.

Толпа притихла ещё сильнее, вжалась в пол.

Я заметил, как у некоторых мелко, противно дрожат руки. Не от могильного холода станции. От понимания бездны, в которую мы угодили.

Коль поднял когтистую лапу и указал на бесконечные ряды жилых ячеек, напоминающих соты в улье гигантских, неправильных пчёл.

— Сейчас вы займёте свои ячейки, — скомандовал он. — В каждой норе есть базовый интерфейс. В нём, как скрижали завета, появится ваш график. В нём появятся модули. В нём появятся правила. Не понравится — можете страдать молча, кусая подушку. Это быстрее и, смею заверить, полезнее для общественного спокойствия.

Он сделал шаг в сторону, давая нам невербальную команду «пошли вон», но никто не сдвинулся с места. Стадо стояло, переминаясь. Люди ждали ещё чего-то. Какой-то лазейки. Какого-то спасительного «но». Человеческая натура неистребима — они всегда ждут «но», даже когда им зачитывают смертный приговор.

Коль, бестия проницательная, это видел насквозь.

— Я читаю на ваших постных физиономиях два вопроса, — ухмыльнулся он. — Первый, трусливый: «Можно ли сбежать?» Второй, торгашеский: «Можно ли договориться?»

Он оскалился. Желтые клыки блеснули в мертвенном свете панелей.

— Ответ на первый: нет. Это объект Империи, окруженный вакуумом и бездной. Здесь всё рассчитано на то, чтобы ресурс не разбегался, как тараканы. Ответ на второй: можно. Договориться можно всегда, ибо коррупция и торговля — двигатели прогресса. Империя любит сделки. Только зарубите себе на носу, что сделка здесь выглядит иначе, чем на базаре. Вы можете покупать улучшения своего жалкого статуса. Вы можете покупать оборудование получше. Вы можете покупать дополнительную воду, чтобы не сохла глотка. Вы можете покупать право работать в секторах, где не так воняет. Вы можете покупать годы жизни.

Толпа зашевелилась, как оживший труп. Слово «покупать» было знакомым, понятным, почти родным и теплым. Люди хватаются за знакомые слова, как пьяница за фонарный столб, когда земля уходит из-под ног.

— Чем платить? — сипло спросил кто-то с жадностью.

— Вопрос по существу, — кивнул Коль. — Платить будете собой. Работой. Эффективностью. Выживаемостью. Беспрекословным подчинением. Империя оценивает всё. Каждая минута вашего каторжного труда фиксируется. Каждый результат заносится в ведомость. Каждая ошибка ложится пятном на репутацию. Награда фиксируется. Штраф фиксируется. У вас будет счёт. У вас будет баланс. И у вас будет долг.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то холодно щёлкнуло, словно захлопнулся замок наручников. Долг. Баланс. Экономика. Это хуже кандалов. Цепи можно перепилить. Долг же проникает в душу, превращает человека в добровольного раба, заставляя его самого накидывать ярмо.

Коль будто услышал мои мысли, хотя телепатом он, конечно, не был. Но логика тюремщиков во всех мирах одинакова.

— Империя растянута на тысячи миров, как паутина, — вещал он. — Её трудно защищать от врагов. Её дьявольски дорого обслуживать. Поэтому за всё, абсолютно за всё нужно платить. Вы уже получили самый дорогой товар в этой вселенной. Жизнь. Теперь вы будете платить за неё.

Снова поднялся шум. Перелив шёпота, зловещий шелест, как волна, перекатывающая гальку.

Один парень, тощий и бледный, сделал шаг вперёд. Голос у него дрожал, срывался, но он, бедняга, старался держать фасон.

— А если... — начал он, заикаясь. — Если я... откажусь?

Коль посмотрел на него с брезгливым интересом, словно на лабораторную мышь, которая, вместо того чтобы бежать по лабиринту, вдруг уселась на задние лапки и начала философствовать.

— Откажешься от чего? — спросил он вкрадчиво. — От статуса? От воды? От кислорода? От сердца, которое сейчас бьётся в твоей грудной клетке? Ты можешь, безусловно, отказаться от выполнения модулей. Империя не принуждает. Тогда система снизит твой рацион. Снизит твою приоритетность в очереди на жизнь. Ты начнёшь слабеть. Ты начнёшь ошибаться. В какой-то момент, довольно скоро, ты умрёшь. Твоя психоматрица будет архивирована с пометкой «неэффективно». Твоё тело будет утилизировано в биореакторе. Твои ресурсы перераспределены между теми, кто хочет жить. Это и есть твой отказ. Он вполне возможен. Выбор за тобой.

Парень ещё больше побледнел и стал похож на полотно. Глупец, хотел услышать твердое «нет», чтобы почувствовать себя героем-мучеником. Он услышал «да, пожалуйста, но ты сдохнешь как собака под забором».

Коль наклонил голову набок и с интересом осмотрел собравшихся.

Я заметил, как та женщина, что задавала умный вопрос, плотно сжала губы. Её мозг, тренированный и острый, тоже работал на полных оборотах. Она тоже понимала, что это не тюрьма с решетками. Мы попади в жернова Системы. И Система во сто крат страшнее любого карцера, потому что нет из неё выхода, кроме как через трубу крематория.

Коль развёл руками, будто конферансье, подводящий итог неудачного выступления.

— Переходим к обучению, — объявил он. — Завтра вы начнёте профилирование. Сегодня же вы пройдёте вводные модули: ориентирование в инфраструктуре, базовой безопасности, правила поведения, интерфейс и коммуникации. Вам объяснят, как не умереть от собственной непроходимой глупости в первый же день.

Он снова бросил тяжелый взгляд на мужика с урезанной нормой пищевых таблеток. Тот стоял, опустив голову, раздавленный, не смея поднять глаз.

— И да, — добавил Коль уже в спины поворачивающимся людям, — если кто-то из вас, героев, решит устроить второй акт, я могу резать пайки не на одну единицу. Я неплохо умею считать, и вычитание — моя любимая операция.

Он сказал это настолько спокойно, буднично, что слова прозвучали не как угроза, а как неизбежное обещание, скрепленное печатью судьбы.

Я вдохнул глубже и почувствовал, как мучительная жажда отступает на шаг назад. Не потому, что мне стало легче физически. Потому что мозг, мой единственный союзник, переключился на другое, более мощное топливо. На холодное планирование.

Коль двинулся по широкому проспекту между рядами ячеек, и мы, повинуясь стадному инстинкту, двинулись следом. Уже не толпой, а серой, понурой колонной. В колонне люди меньше разговаривают, меньше думают о высоком и больше выживают.

Я шёл чуть в стороне, придерживаясь своей тактики. Смотрел на периметр, изучая стыки панелей. Слушал шарканье сотен ног. Фиксировал лица соседей. Искал лидеров, готовых повести за собой, искал потенциальных истериков, которые погубят всех вокруг, искал тех, кто молчит слишком ровно и внимательно — опасных конкурентов.

В какой-то момент рядом со мной, плечом к плечу, оказалась та девушка, что до этого шептала про выход и виртуальные игры. Она прижимала к груди бутылку воды обеими руками, судорожно, как ребенок держит любимую плюшевую игрушку, которую злой взрослый грозится отнять.

— Он... правда может? — спросила она тихо, почти беззвучно, одними губами.

Я посмотрел на неё. Потом перевел взгляд на Коля, который вышагивал впереди. Его спина выражала абсолютную уверенность. Не силой мышц, не шириной плеч, а силой неограниченного административного доступа.

— Может, — сказал я коротко.

— Тогда... — она судорожно сглотнула. — Тогда мы... мы всё равно...

Я не стал заканчивать за неё фразу. «Обречены»? «Рабы»? Это было бы слишком легко и слишком жестоко. Пауза иногда красноречивее любых слов. Пауза даёт мозгу возможность самому дойти до страшной истины, прочувствовать её вкус.

Она кивнула будто получила официальное подтверждение своей гибели, и пошла дальше молча, глядя в спину идущего перед ней.

Мы дошли до моего ряда. Створка одной из ячеек с тихим шелестом послушно отъехала в сторону, будто крышка гроба, который мне вежливо разрешили занять.

Внутри царила та же стерильная убогость: узкий лежак, напоминающий полку в морге, матовые стены цвета застывшего тумана, короткая световая панель под потолком, излучающая мертвенный свет. Минимум удобств. Чистый функционал. Пенал для хранения биологической единицы номер такой-то.

Я вошел, чувствуя себя вещью, которую поставили на склад. Поставил драгоценную воду на край койки и посмотрел на интерфейс, вмонтированный в стену.

Экран ожил, мягко засветившись, словно подмигнул мне единственным электронным глазом, и выплюнул строки непонятных символов. Странным образом я понимал язык лубасири, как и структуру документа, понимал прекрасно. Списки. Графики. Время. Модули. Пункты. Подписи. Бюрократия везде одинакова, хоть на Земле, хоть на краю галактики.

Система уже расписала моё завтра, разложила его по полочкам, не спросив моего согласия.

Снаружи, из гулкого коридора, донесся голос Коля. Он не орал, не надрывал глотку. Он говорил ровно, монотонно, но эта его спокойная, уверенная интонация резала по нервам сильнее любого истерического крика.

— В ячейках соблюдать тишину, — вещал он, и слова его падали, как тяжелые камни. — В коридорах не бегать. На занятия являться вовремя, минута в минуту. Пайки получать строго по графику. Пытаться сломать инфраструктуру или взломать замки не советую. Она сломает вас быстрее, чем вы успеете пожалеть о содеянном.

Где-то вдалеке кто-то снова попытался что-то возразить, пискнуть что-то жалкое про права человека, но голос тут же сдулся, затих, захлебнувшись собственным страхом. Люди быстро учатся, когда урок преподают голодом. Они уже поняли цену возражений.

Я сел на жесткую лежанку и взял одну бутылку. Дешевый пластик был сухим, шершавым. Температура жидкости внутри в точности равнялась температуре окружающего воздуха. Экономия энергии — священная корова Империи. Никто не будет охлаждать воду, чтобы мне было приятно пить.

Я с хрустом свернул крышку и сделал первый глоток.

Вода обожгла пересохшее горло, но не принесла ожидаемого удовольствия. Почти физически я почувствовал, как мозг оживает, становится яснее, резче, будто кто-то заботливый протёр засиженное мухами стекло тряпкой, смоченной в нашатыре.

Я откинулся назад, упершись затылком в прохладную стену, и посмотрел в серый потолок.

Пятьдесят лет.

Словосочетание, которое меняет масштаб восприятия.

В моей прошлой, земной жизни пятьдесят лет звучали как приговор надвигающейся старости, как предвестник артрита и пенсионного удостоверения. Здесь пятьдесят лет звучали как гарантийный срок эксплуатации сложного механизма. И это было стократ хуже. Потому что эксплуатация не обещает даже смерти как избавления, как финальной точки. Она обещает бесконечный учёт, инвентаризацию и перераспределение ресурсов.

Я поднял руку и посмотрел на метку на запястье.

Это была не татуировка, не клеймо каленым железом, а цифровая привязка. Я не знал, как именно она работает, на каких принципах построена. Но я своими глазами видел, как она превращает слова Коля в реальное уменьшение количества таблеток в пайке.

Я сделал ещё один глоток, смакуя влагу, и заставил свой мозг работать дальше, преодолевая апатию.

Если Империя любит сделки, значит, в системе существуют рычаги давления и обмена. Если в системе есть рычаги, значит, её можно использовать в своих интересах. Не сломать — это утопия. А вот использовать себе на пользу... Как используют двигатель внутреннего сгорания, который греется, шумит, но всё равно работает по неумолимым законам физики, везя тебя к цели.

Коль сказал, что они обучают фермеров, инженеров, пилотов, водителей, разведчиков, колонизаторов.

Пилотов... Это звучало интересно.

Я закрыл глаза, и в памяти вспыхнул тот единственный яркий кадр, который держался в голове, как ржавая заноза. Металл педалей под подошвами ботинок. Дрожь корпуса машины, готовой сорваться с места. Гул турбин, переходящий в рев. Я не помнил лиц сослуживцев. Не помнил их имён, званий. Но я помнил свои руки на рычагах управления. И это тактильное воспоминание было сейчас важнее всего на свете.

Система, как утверждал Коль, умеет читать навыки и склонности, она неизбежно увидит во мне пилота. Если она увидит пилота, она, следуя своей утилитарной логике, даст мне соответствующие учебные модули. Если она даст мне модули, у меня появится доступ к технике. А если у меня появится доступ к технике... у меня появится крошечный, призрачный, но всё же шанс. Шанс на что? Пока вопрос открытый, но то, что шансы увеличатся — это несомненно.

Я поймал себя на мысли, что эта логическая цепочка меня успокаивает. Это тоже было опасно. Любая тоталитарная система умеет виртуозно превращать надежду раба в повод работать усерднее на благо хозяина. Надежда — лучший кнут.

Снаружи, в коридоре, снова раздался звук. Тяжелые шаги. Шелест дверей. Люди, мои товарищи по несчастью, рассаживались по своим пеналам, как личинки в соты.

И вдруг тишину разрезал короткий, сухой сигнал. Не тревога, не вой сирены, предвещающий беду. Что-то вроде канцелярской отметки, звуковой галочки.

Экран передо мной снова мигнул, и на нём всплыла новая строка. Уведомление. Системное, неотложное.

Я коснулся сенсорной панели, и в этот же миг воздух в тесной ячейке будто стал плотнее, гуще. От давления чужого, враждебного смысла. Здесь всё, абсолютно всё, даже этот примитивный интерфейс, было сконструировано так, чтобы ты каждой клеточкой ощущал, что за тобой смотрят. Тебя взвешивают, измеряют, оценивают годность по неизвестной шкале.

На экране проявилась простая, лаконичная схема. Маршрут движения. Время прибытия. Первое вводное занятие.

И подпись внизу. Формальная. Холодная, как лед.

Коль.

Я усмехнулся сам себе, криво, без радости.

Значит, он действительно не просто ходит тут, пугает народ и показывает зубы. Он подписывает документы. Он фиксирует события. Он имеет право распоряжаться. Он — администратор этого круга ада. Куратор...

Я допил бутылку ровно до половины и с усилием воли поставил её обратно. Дисциплина.

Три бутылки. Три таблетки. Пока я не совершил ошибку и меня их не лишили.

Я лёг на койку, вытянулся в струнку. Но сон бежал от меня. Тем не менее тело требовало жесткой экономии энергии. Биологическая система внутри меня тоже была системой, и она хотела выжить любой ценой.

Я закрыл глаза и позволил себе одну мысль, короткую и злую, как выстрел в упор.

Если Империя так страстно желает получить колонистов, она получит колониста. Самого лучшего, самого эффективного.

Вопрос только в том, кто кого в конце концов использует в этой игре. И кто будет смеяться последним, когда закончится этот пятидесятилетний срок.

Глава 15

Я вышел из ячейки вместе со всеми. Беззвучный и неощутимый удар невидимого хлыста гнал меня на утреннюю поверку реальностью. В голове было столько мыслей, что ни одну из них толком додумать не сумел. За прошлый день накопилось усталость, но выспаться я не смог, плывя в круговороте мыслей. Слишком много впечатлений.

Всю прошлую ночь, пока станция спала, я бодрствовал. Сон бежал от меня, как бежит дворовая кошка от брошенного камня. Я терзал единственный доступный мне источник информации — светящуюся панель интерфейса, вмонтированную в стену моей одиночной камеры.

Это было странное, мучительное бдение. Смысл символов приходилось вырывать из бюрократического контекста. Я чувствовал себя археологом, который в свете лучины пытается расшифровать письмена неизвестной, могущественной и бесконечно чуждой цивилизации.

Единственным положительным итогом этой ночной пытки, если, конечно, уместно говорить о положительном в моем положении, стала карта. Полная, подробная схема того места, куда всех нас занесло волею имперской бюрократии.

Когда масштаб этого сооружения окончательно сложился в моем мозгу, я, признаться, испытал чувство, близкое к религиозному трепету. Или к ужасу муравья, осознавшего истинные размеры слона.

Орбитальная станция клонирования — так это место называлось.

На экране она выглядела как исполинский, неправильной формы бублик, торус, замкнутый сам на себя, парящий в абсолютной черноте космического пространства. Размеры её подавляли воображение, воспитанное на скромных земных масштабах. Около десяти километров в поперечнике получилось у меня прикинуть, когда я понял, где находятся жилые ячейки. Десять километров жилой стали, композитных материалов, энергетических контуров и систем жизнеобеспечения.

Ни корабль и ни станция, а целый город. Город, подвешенный в великом ничто.

Я прокручивал схему, увеличивал сектора, и с каждым движением пальца по сенсору моё удивление росло, наслаиваясь одно на другое, как годовые кольца на спиле векового дуба. Этот торус был домом — или, вернее будет сказать, складом — для пяти десятков тысяч клонов.

Пятьдесят тысяч тел.

Я попытался представить себе эту цифру визуально. Это даже не дивизия, а целая армия. Население среднего города, погруженное в ледяной сон без сновидений. Основная масса этих биологических заготовок находилась в состоянии глубокой заморозки. Они лежали там, в своих ячейках, рядами, штабелями, полками, ожидая, когда система подберет для них подходящую психоматрицу.

Они ждали нас. Или таких, как мы бедолаг, простившихся с жизнью.

Меня пробрал озноб, и дело было вовсе не в пониженной температуре казенного воздуха. Я представил эти бесконечные коридоры, эти залы, уходящие в перспективу, заполненные капсулами, где в мутном растворе плавают тела — безупречные, сильные, молодые, но пустые, как незаполненные бланки паспортов. Мясной склад Империи. Резервуар жизни, готовой к употреблению. Это потрясало воображение.

Даже тот факт, что я сам теперь был частью этой «продукции», ничуть не преуменьшало благоговения перед мощью цивилизации, создавшей подобное. Это была инженерия уровня богов. Или демонов, что, в сущности, одно и то же, разница лишь в температуре котлов.

Я вспомнил Землю. Вспомнил нашу гордость, наши парады, наши газетные заголовки. Люди с их жалкими, коптящими небо ракетами, едва долетевшими до ближайших планет Солнечной системы, выглядели на фоне этого великолепия натуральными неандертальцами.

Мы гордились тем, что научились высекать искру кремнем, в то время как здесь, в холодной глубине космоса, другие существа уже давно обуздали термоядерный синтез и поставили производство жизни на поток. Мы были дикарями, которые с восторгом размахивали каменным топором перед лицом того, кто держит палец на пулеметном спуске. Это сравнение было унизительным, оно било по самолюбию, но оно было честным. Империя Лубасири, о которой я составил некоторое, пусть и отрывочное, представление, обогнала нас не на века, а на целую эпоху.