Арон Родович Край Галактики. Реверс

Техническое отставание человеческой цивилизации было настолько существенным, что казалось фатальным. Пропасть, которую невозможно перепрыгнуть, можно лишь попытаться построить мост, если тебе, конечно, позволят подавать кирпичи.

Я продолжал изучать карту, вгрызаясь в детали. Энергетические узлы, отмеченные пульсирующими красными точками, располагались в центре конструкции, питая это чрево энергией. Сектора гидропоники — зеленые зоны, где, вероятно, выращивали ту самую безвкусную биомассу, которой нас кормили. Доки, ангары, ремонтные цеха.

Но ещё большее, поистине ошеломляющее удивление вызвал другой факт, вскрывшийся при анализе штатного расписания и кодов доступа. Экипаж этой циклопической станции состоял всего лишь из нескольких живых существ.

Я перепроверил данные дважды, думая, что ошибся в трактовке символов. Нет, ошибки не было. На сотни кубических километров пространства, на пятьдесят тысяч спящих тел и несколько сотен активных единиц, вроде меня, приходилась горстка надсмотрщиков. Коль и, возможно, еще пара-тройка таких же, как он кураторов.

Основную массу работы по управлению, обслуживанию, ремонту и навигации выполняли дроиды.

Схема пестрела обозначениями автоматических сервисных единиц. Они были везде. В вентиляционных шахтах, в реакторном отсеке, в коридорах, на внешней обшивке. Безмолвные, неутомимые, лишенные амбиций и потребности в сне слуги.

Казалось невероятным, что настолько огромная, сложнейшая и наверняка безумно дорогая станция просто так висит в космосе, практически без присмотра живого разума. Это всё равно что оставить океанский лайнер под управлением кофемолки, пусть и очень умной.

Но потом, поразмыслив, я понял логику Империи. Логику того же Коля. Живое существо — это проблема. Живое существо ест, спит, ворует, сомневается, болеет, впадает в депрессию и требует жалования. Дроид — это функция. Империя, судя по всему, довела культ эффективности до абсолюта. Зачем держать гарнизон солдат, если система безопасности автоматизирована? Зачем штат инженеров, если дроиды могут починить любую поломку быстрее и качественнее? Но тогда... Зачем Империи живые колонисты вроде нас?

Люди — или те, кто здесь считается людьми — нужны лишь для принятия решений. Для того чтобы нажать кнопку «казнить» или «помиловать». Для всего остального есть дроиды и программы.

Клоны были здесь единственным элементом хаоса. Нестабильной переменной в идеально отлаженном процессе. И именно поэтому нас держали в такой строгости. Нас боялись не как силы, а как ошибки. Как вируса, который может нарушить стерильную чистоту машинного кода.

Я оторвался от экрана и посмотрел на свои руки. Чужие руки. Косвенные сведения, полученные от Коля и выуженные самостоятельно из недр местной сети, складывались в мозаику. Империя Лубасири не просто технологический гигант. Это цивилизация, где биология стала частью технологии. Где смерть — не финал, а повод для перераспределения ресурсов. Где душа, или то, что от неё осталось, — это программное обеспечение, которое можно загрузить в новый носитель.

Я чувствовал себя дикарем, попавшим внутрь часов. Я видел шестеренки, видел пружины, слышал тиканье, но не понимал, кто завел этот механизм и когда прозвонит будильник.

Десять километров в поперечнике. Пятьдесят тысяч тел. И тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Было во всём этом что-то зловещее и мертвенное. Станция не была домом. Она была склепом. Высокотехнологичным, летящим сквозь звезды склепом, где покойники просыпаются по расписанию, чтобы взять в руки гаечный ключ и отработать свой долг перед хозяином.

Я выключил интерфейс. Экран погас, погрузив ячейку во мрак. Знание не принесло облегчения. Напротив, добавило тяжести. Одно дело — сидеть в тюрьме, надеясь, что за стеной есть город, люди, жизнь. Другое дело — осознавать, что твоя тюрьма висит в пустоте, а тюремщики — это машины, которым неведомо сострадание.

Я растянулся на жесткой лежанке, закинув руки за голову. У меня был козырь. Теперь я знал карту. Я знал, где находятся «нервные узлы». Я знал, где доки. И я знал, что пилоты, пусть и клонированные, всё ещё нужны для чего-то, что не могут делать дроиды. Возможно, для того, что требует не логики, а интуиции. Того самого хаоса, которого они здесь так боятся.

Я закрыл глаза, пытаясь представить, как выглядит этот бублик снаружи, на фоне звезд. Должно быть, красиво. Страшновато и красиво. Мы — неандертальцы, подумал я снова. Но неандертальцы, говорят, были чертовски живучими ребятами. И они умели устраивать засады на мамонтов и шерстистых носорогов, которые были гораздо больше их.

Утро, или то, что здесь считалось утром, приближалось неумолимо. Система готовила новый день, новый цикл, новые тесты.

Коридор, проложенный в чреве станции, жил своей жутковатой, размеренной жизнью. Здесь царил ровный механический шум. Шелест системы жизнеобеспечения, напоминал вздохи умирающего, разъезжались створки, неестественным светом горели полосы на стенах, и толпа, ещё вчера представлявшая собой хаос перепуганных молекул, сегодня двигалась куда более собранно. Подтверждая мою догадку, что пустой желудок — это самый величайший педагог в галактике. Люди обучаются с поразительной быстротой, когда уроки дисциплины преподаются через голод и страх остаться без пайки.

Стрелка на полу уже фосфоресцировала. Но она не предлагала направление, а приказывала. Пока мягко и ненавязчиво. Не забота администрации о нашей навигации, а категорический императив. Повернуть здесь «не туда», зазеваться, сбиться с ритма означало не просто потерять время. Время здесь имело свой специфический запах — запах штрафа, урезания рациона и списания в биологический мусор, а в конечном счёте, запах собственной гибели.

Я сразу же взял вправо, к самой стене, инстинктивно выбирая траекторию по краю людского потока. Опыт, въевшийся в подкорку ещё в той, прошлой жизни. В центре тебя несут, в центре ты теряешь волю, превращаясь в щепку в мутном потоке. С краю же у тебя остаётся иллюзия свободы маневра.

Платформы с Колем поблизости не наблюдалось. Верней, платформа-то была на месте, вот Коля нигде не было видно. Никто не сгонял нас в актовый зал, никто не читал проповедей о величии Империи и пользе рабского труда. Система сделала то, что умела лучше всего — молча выстроила маршрут, и двуногим единицам оставалось либо переставлять конечности в заданном ритме, либо ломать себе жизнь уже с утра пораньше.

Поток, шурша сотнями подошв, вынес меня к узлу выдачи.

Зрелище было впечатляющим своим циничным совершенством. Ряды автоматов стояли, словно идолы в языческом капище. Гладкие полированные фасады, строгая разметка под ноги, чтобы проситель не смел приблизиться ближе положенного, световая рамка, сканирующая лицо, и аккуратный, как рот пиявки, слот под бутылку. Дисциплина, доведённая до абсурдной, пугающей эстетики голого функционала.

Очередь двигалась быстро, но напряжение висело в воздухе, плотное, как электрический разряд перед грозой.

Внезапно впереди, метрах в пяти от меня, возникла заминка. Какой-то субъект, вихрастый, с бегающим взглядом, попытался просочиться к заветному слоту в обход очереди. Ничего героического. Чистый, животный инстинкт, помноженный на глупость и вульгарное хамство: «я первый возьму, я успею, авось не заметят».

Реакция была мгновенной. Его тут же оттёрли плечом — жестко, профессионально, без лишних слов. Он качнулся, попытался огрызнуться, оскалив зубы. По рядам прошелестел шёпот — злой, короткий, похожий на шипение змей в яме. Эта злость неминуемо вылилась бы в драку, если бы не один простой, но железный факт, который уже усвоили все присутствующие. Ссориться здесь на голодный желудок в зоне наблюдения опасно. Проигравший в конфликте будет не только бит, он остаётся голодным. А голод здесь страшнее синяка. Кроме того, как я уже успел понять клонированные тела были намного крепче наших земных.

Вихрастый, поняв расклад, сжался и отступил, растворившись в серой массе спин. Инцидент был исчерпан, поглощён системой. Я уже собирался пройти дальше, миновав зону турбулентности, когда рядом со мной возник клон.

Именно возник. Не подошел, не подбежал, не протиснулся. Он просто оказался рядом, войдя в мой темп движения так естественно и плавно, будто мы шли в связке с самого момента пробуждения. Его плечо оказалось в сантиметре от моего, но он ни разу меня не задел.

Я, не поворачивая головы, скосил взгляд, оценивая соседа. Первое впечатление было обманчивым. Он вроде бы был такой же, как все. Тот же мертвенно-холодный отлив искусственного света на голубоватой коже, те же аккуратные, почти идеальные черты лица, форма развитого тела, как у древнегреческого бога, отлитая в имперских биореакторах словно по единым шаблонам.

И всё же он разительно отличался от окружающего стада.

Я присмотрелся внимательнее, отмечая детали, которые ускользнули бы от взгляда обывателя, но кричали опытному глазу. Одежда сидела на нём иначе. Плотнее. Теплее. На ногах угадывался дополнительный объем — будто он натянул две пары штанов, одну поверх другой, хотя ткань была та же, казённая. И куртка сидела так, словно под ней был ещё слой изоляции. От него исходило ощущение продуманной, инженерной готовности к неприятностям. Будто он не просто вышел в коридор, куда погнали палками, а заранее собрался в экспедицию на Северный полюс, используя тот скудный ресурс, что был под рукой.

Но главное выдавала не одежда. Одежду можно украсть, выменять, найти. Главное крылось в моторике.

Он держал корпус совершенно иначе, чем сутулая, шаркающая масса вокруг. Спина прямая, но не одеревенелая, а пружинистая. Плечи расслаблены, но готовы мгновенно окаменеть для удара или захвата. Положение головы — ровное, подбородок чуть опущен. То, как он ставил ногу — мягко перекатывая с пятки на носок, гася шум шагов, и как переносил вес тела, — движения выглядели экономно и собранно. Так двигаются те, кто умеет управлять своим телом как оружием и, что важнее, никогда не тратит ни единого джоуля энергии впустую.

Я ловил эти мелочи почти автоматически, срабатывал старый, вбитый годами рефлекс. В той, прошлой жизни, я достаточно времени провёл рядом с ребятами, у которых подобная подготовка была вшита в привычки, в подкорку, в саму биомеханику.

Он шел рядом, глядя прямо перед собой, на горящую стрелку, но я кожей чувствовал, что он видит меня. Видит мои руки, видит, как я держу дистанцию, видит, что я тоже не лезу в центр. Мы, два хищника, опознали друг друга в мутном потоке травоядных, не обменявшись ни словом, ни взглядом.

— Любопытная здесь организация процесса, — произнёс он вдруг.

Голос у него оказался под стать внешности. Ровный, глуховатый, лишенный истерических нот, свойственных новичкам. Он говорил негромко, но так, что я услышал каждое слово сквозь шум толпы. И самое примечательное — он даже не повернул головы, продолжая сканировать пространство перед собой.

— Минимум затрат, — ответил я так же коротко, глядя вперёд. — Максимум послушания. Пожалуй, мне нравится.

— У нас в Аризоне, — заметил он, и уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке. — Крупный рогатый скот на бойню водят с большей помпой.

Мы подошли к автоматам. Моя очередь. Я шагнул в очерченный квадрат, чувствуя спиной его присутствие. Он прикрывал мой тыл. Не потому что мы друзья. А потому что так тактически грамотнее. Пока я занят с машиной, он держит пространство, чтобы никто не влез. Когда пойдёт он — я сделаю то же самое. Это был немой договор, заключённый за секунду.