Арон Родович Эхо 13 Род, Которого Нет. Том 6

Глава 6

Зрение Эхо включилось, как выключатель, щёлкнувший в голове, и мир развернулся вторым слоем поверх первого.

— Да ну на... — начал я, и рот уже открылся для последнего слога, но Мэйлинь повернулась, и глаза у неё загорелись.

— Это русский мат? Я много про него читала, но ни разу не слышала, как он звучит.

Я закрыл рот. Проглотил окончание.

— Ну и не услышишь.

Мозг уже не слушал ни её, ни собственный голос. Зрение Эхо развернуло картину, и я стоял, уставившись в пространство, перед глазами — структуры, потоки, воронки, пульсации, два гигантских источника энергии, вращающихся в глубине острова, и где-то на периферии восприятия — её фигура, светящаяся двумя ровными источниками, сильными, одинаковыми, и под ними что-то золотистое, тяжёлое, спящее...

Рука дёрнула меня за плечо. Маленькая, сильная, с цепкими пальцами.

— Аристарх. Аристарх! Ты вообще здесь?

Я моргнул. Вынырнул. Её лицо было близко, оранжевые глаза обеспокоенные, брови сдвинуты.

— Ты весь изменился в лице, — сказала она. — Побледнел. Что-то случилось?

— Много чего, — выдохнул я, протирая глаза, из которых текли слёзы от давления двух разломов. — Секунду, дай прийти в себя. И можешь кстати звать меня Ари, так короче.

Она покачала головой.

— Нет. Мне нравится Аристарх. Красиво звучит.

— Ты же сказала «странное имя».

— Странное и красивое — это разные вещи.

Два давления, которые я чувствовал весь вчерашний день, расплывчатые, далёкие, — оказались двумя разломами. Настоящими, полноценными разломами, каждый со своей структурой, со своими потоками и частотой пульсации. Я видел разломы раньше, возле поместья, и я знал, как выглядит эта рваная воронка в ткани мира, этот водоворот энергии, засасывающий свет и выплёвывающий тварей.

Первый — злой. Красноватый, рваный, пульсирующий волнами, от которых зрение резало так, что хотелось зажмуриться. Боевой разлом тот из которого вчера вылезла тварь второго ранга, которую я убил голыми руками.

Второй — мягче. Зеленоватый, ровный, как дыхание спящего, с потоками, расходящимися по острову плавными кругами, пропитывающими почву, деревья, воздух. Курортный. Из тех, рядом с которыми ставят лечебницы и санатории, мягкое давление Эхо ускоряет регенерацию, затягивает раны, снимает воспаления.

Два разлома на одном острове. Боевой и курортный. Рядом. Аномалия, которую я видел впервые и о которой никогда не слышал ни от Якова, ни от Максима, ни на встрече с двумя Императорами, где обсуждались вещи, о которых знал десяток человек в Империи.

Глаза заслезились. Оба разлома давили на зрительный нерв одновременно, с разных сторон, на разных частотах, и мозг пытался обработать оба потока, как колонки, из которых играют две разные мелодии. Я прищурился, сузил диапазон, выбросил периферию, и стало терпимо. К давлению разломов мне было не привыкать — в последний раз, когда давление пыталось меня убить, оно давило на глубине двухсот метров, и я выжил, потому что конвертер на браслете превратил это давление в топливо. После двухсот метров два островных разлома были как лёгкий ветер после урагана.

Потом я посмотрел на неё.

И замер.

Два источника. Два полноценных, активных, развитых источника Эхо — один по Пути Силы, другой по Пути Магии. Сильные, примерно одинаковые, и оба работали ровно, без рывков, без перекосов. Я за полгода в этом мире видел десятки магов и воинов, и у большинства один путь доминировал, второй отставал, разрыв в два-три ранга считался нормой. У неё оба источника были на одном уровне, симметричные, и это бросалось в глаза, как ровный почерк среди каракулей.

Но под обоими источниками, глубже, в той области, которую зрение Эхо обычно показывало как тёмное дно колодца, лежало что-то ещё. Тяжёлое, плотное, свёрнутое, как спящая змея, и от этого клубка шёл жар, тусклый золотистый отсвет, от которого по спине прошёл холодок.

Я видел похожий отсвет дважды. У Златы, когда её родовое Эхо выплёскивалось наружу и охранники плакали. У Дориана, когда он держал щит на корабле и источник горел факелом.

Что-то родовое. Похожее на то, что я видел у глав тринадцати родов, у Златы, у Дориана, когда их источники работали на полную. Дополнительный слой силы, спрятанный глубже обычного Эхо, спящий, нераскрытый, задавленный, как угли под песком. Она сама, скорее всего, о нём понятия не имела. Что именно это означало, я пока не мог сказать. Родовое Эхо бывало разным, и у каждого из тринадцати родов оно проявлялось по-своему.

Восемнадцатилетняя девушка. Одна на острове. С двумя разломами. С чем-то родовым, скрытым внутри.

Мозг гения, вернувшийся из сорокалетнего небытия, принялся складывать факты, и картинка, которая вырисовывалась, мне категорически не нравилась.

Я выключил зрение. Глаза горели.

Между прочим, восемнадцать. Опять восемнадцать. Злата, Милена, Ольга… И теперь — девушка на тропическом острове, восемнадцать лет, оранжевые глаза. Мирозданию определённо нравилось подкидывать мне молодых красивых девушек в самые неподходящие моменты. Если это была чья-то шутка, я хотел бы поговорить с автором.

— Ну что? — спросила она, наблюдая за мной. — Ты изменился в лице. Что-то увидел?

— Два разлома, — сказал я. — На одном острове. Один боевой, второй курортный.

— 凶裂 и 静裂, — кивнула она. «Свирепая трещина» и «Тихая трещина». — Я их так называю. Из 凶裂 лезут твари. От 静裂 раны затягиваются за ночь. Я живу ближе к тихому.

— Разумно.

— А ты, значит, видишь... потоки? — Она смотрела на меня с любопытством, осторожным, дозированным, как будто каждый вопрос стоил ей усилия. — Энергию?

— Вижу, — ответил я. И подумал о том, что добавлять «и у тебя два одинаковых источника и что-то странное под ними» было бы преждевременно.

Пауза. Она сидела, скрестив ноги, подбородок чуть приподнят, и я видел, как за оранжевыми глазами работает мысль, быстрая, цепкая, взвешивающая каждое моё слово.

— Слушай, — сказал я, переводя взгляд на её одежду: безрукавка из выделанной кожи, штаны из ткани, — ты явно не в пальмовых листьях живёшь. У тебя есть жилище? Лагерь? Можешь показать?

Её лицо закрылось. Мгновенно, как захлопнувшаяся дверь.

— Нет, — сказала она. Жёстко, быстро. — Ко мне нельзя.

— Почему?

Она выдержала паузу. Длинную, тяжёлую. Потом заговорила, тихо, ровно, подбирая слова.

— Мой дом... вокруг него камеры. Наблюдение. Если тебя увидят — тебя убьют.

— В смысле «убьют»?

— В прямом, Аристарх. Убьют. Физически.

Мозг привычно распределил информацию по полочкам, и мне она не понравилась. Камеры. Наблюдение. Угроза смерти за несанкционированное появление. Это означало, что за ней кто-то следил. Кто-то вкладывал ресурсы и контролировал ее.

— Расскажи мне, — попросил я.

Она посмотрела на океан, и я видел, как за оранжевыми глазами идёт работа — быстрая, тяжёлая. Потом повернулась.

— Я здесь с детства. Сколько себя помню — остров. Мне говорили, что меня зовут Мэйлинь, что я должна учиться и тренироваться, и что когда-нибудь мне объяснят зачем. Сначала приезжали учителя. Жили по полгода, учили — языки, науки, боевые искусства, технологии. Потом уезжали. И больше не возвращались. Каждый раз новый.

— И ты больше никогда их не видела?

— Никогда.

Я промолчал. Учителя, которые приезжают по одному, живут полгода, учат и исчезают навсегда. Не нужно быть гением, чтобы понять, что с этими учителями происходило после отъезда. Хотя, возможно, нужно было быть гением, чтобы промолчать об этом.

— Я в восемнадцать лет уже понимаю, что их, наверное, больше нет, — сказала она, тихо. — Я давно это поняла.

— Мне жаль.

— Не надо. Продолжать?

— Продолжай.

— Еда приходит телепортацией. Раз в неделю, в одно и то же место, в одно время. Ящик с продуктами, вода, иногда книги. Я не вижу, кто отправляет. Вода проведена к дому, в трубах. Электричество есть, от генератора, который работает на чём-то, что я так и не разобрала. Книги по физике, химии, биологии, математике, боевым искусствам, языкам. Учебники на русском и мандаринском. Ни одной книги по истории. Ни одной по политике. Ни одного имени правителя. Ни одной карты с координатами.

Я слушал, и картинка становилась всё чётче и всё отвратительнее. Девушку растили в изоляции, целенаправленно, профессионально. Тренировали тело, развивали ум, давали языки и науки, обрубая при этом всё, что могло дать ей контекст — кто она, где она, что происходит в мире.

— Долго тебя тренируют боевым искусствам?

— С двенадцати. Но раньше не давали заходить далеко. Базовые формы, стойки, удары. Тренироваться по-настоящему разрешили только два года назад. Как будто ждали чего-то. Или кого-то.

— Два года, — повторил я. — И с тех пор ты дерёшься с тварями из боевого разлома?

— Только с мелкими. Из крупных я пока выживала, но мне везло больше, чем мне хотелось бы.

Два года полноценных тренировок, сильные источники по обоим путям, два разлома рядом, ускоряющих рост, и скрытое родовое Эхо, природу которого я пока не понимал. Кто бы ни стоял за этой операцией, он знал, что делал.

— Ты сказала, что к дому подходить нельзя. Триста-пятьсот метров?

— Около того. Ближайшая камера — метров четыреста от дома. Дальше — периметр. Датчики движения, тепловые сенсоры. Если что-то крупнее собаки пересекает линию — они видят.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что однажды сюда заплыл рыбак, — сказала она, и голос стал ровнее, тише, и именно от этой ровности, от спокойствия, с которым она произносила слова, стало не по себе. — Наткнулся на тварей из 凶裂, побежал в мою сторону. К дому. Через пять минут здесь были люди. Двое. Они его убили. При мне. Потом подошёл мой учитель — тот, который в тот момент жил на острове, — и сказал: «Ты видела, что бывает, когда кто-то приходит без приглашения. Запомни.»

— И ты запомнила.

— Я запомнила.

Я слушал прибой, птиц, лёгкий ветер в пальмах. Мирный, идиллический тропический остров, на котором убивали рыбаков за то, что они оказались не в том месте.

— Мой нынешний учитель уехал, — добавила она. — Следующий приедет примерно через месяц.

— То есть сейчас за тобой наблюдают только камеры? Людей на острове нет?

— Людей нет. Камеры работают. Но у камер есть мёртвые зоны. Я знаю, где они. Сюда, на этот пляж, камеры не достают.

Месяц без учителя. Камеры с мёртвыми зонами. Девушка, которая знала, где эти зоны. Мозг принялся строить план, и план этот мне нравился значительно больше, чем ситуация, из которой он вырастал.

— Кстати, — сказал я. — Где мы вообще? Географически?

Она чуть наклонила голову.

— Я похожа на азиатку, говорю на мандаринском. Могу предположить, что мы в Китае. Но где именно — понятия не имею.

— У тебя были учителя. Они совсем не учили тебя географии, хоть чуть-чуть?

— Учили. Примерно. Я знаю, как выглядит планета, где какие материки, что есть Китай, что есть Российская Империя, что есть другие страны. Но конкретных координат мне никогда не давали. Карт тоже. Учителя занимались со своими учебниками в отдельной комнате, которая запиралась на ключ с их стороны. Когда уезжали — забирали всё с собой.

— И ты не пыталась туда пробраться?

Она посмотрела на меня, как на идиота. Спокойно, терпеливо. Ничего не говоря, но объясняя взглядом.

Резонно. Я промолчал.

— Я думаю мы в Китае, — подвёл я итог. — Тропики, Тихий океан, где-то между пятнадцатым и двадцать пятым градусом северной широты, если судить по климату и растительности. Тысячи возможных островов. Конкретнее без инструментов не скажу.

— А как ты вообще на меня вышла? — спросил я. — Ты не боялась?

— Я думала, что ты учитель, — ответила она просто. — Новый. Они иногда приходят со стороны моря. Я увидела дым от костра и пошла проверить.

— А когда увидела, что я не учитель?

— Когда увидела, что ты голый, обожжённый, в набедренной повязке из банановых листьев и с дубиной, то поняла, что нет. Учителя обычно приходят в одежде.

Справедливо.

— Логично, — кивнул я. — Мне нужно где-то устроиться. Может рядом есть какое-то более удобное место для пребывания? Если да, то можешь отвести?

— Да, — ответила он через несколько секунд раздумий, — такое место действительно есть, и я могу тебя отвести туда. Пойдём, покажу.

Она встала — перекат с пятки на носок, распрямление, мгновенное и экономное, как у кошки, и через секунду уже стояла, собранная, готовая. Я поднялся следом, медленнее, потому что ноги гудели после ночи на песке, а голова всё ещё была тяжёлой.

Мы пошли вглубь острова. Она шла уверенно, быстро, огибая деревья и камни по тропинкам, которые видела только она, и я понимал, что маршрут для неё привычный, пройденный сотни раз. Я включил зрение Эхо снова, прищурившись, держа диапазон узким. Джунгли менялись. Ближе к боевому разлому деревья росли плотнее, толще, с тёмной, почти чёрной корой, и в воздухе висело тяжёлое давление, от которого закладывало уши. Мы шли в сторону злого разлома, и я это чувствовал — давление нарастало с каждым шагом.

— Ты живёшь рядом с боевым? — спросил я.

— С 凶裂, да. Так получилось. Дом стоит ближе к нему. Но основное время я провожу рядом с тихим. Там безопаснее.

— Почему не перебралась к тихому?

— Дом поставили до меня. Я его не выбирала.

Кто бы ни строил ей дом, он поставил его рядом с боевым разломом намеренно. Рядом с тварями, рядом с опасностью, рядом с давлением, от которого тело растёт быстрее, вынужденное адаптироваться. Тренировочная среда. Как спортсмена, которого заставляют жить в высокогорье, чтобы кровь привыкала к нехватке кислорода.

Потом давление изменилось. Резко, в один шаг, как будто мы перешагнули невидимую линию. Злое давление от боевого разлома схлынуло, мягкое от курортного поднялось, и между ними возникла полоса — метров триста шириной, ровная, тихая, с воздухом, который ощущался как вата в ушах.

И под ногами загудело.

Я включил зрение на полную, и глаза тут же обожгло. Под землёй, в зоне, где края двух разломов соприкасались, на глубине, которую я не мог точно определить из-за помех, лежало что-то. Плотное, горячее, фонящее энергией так, что зрение резало даже через сужённый диапазон. Рассмотреть структуру было невозможно — два разлома накладывались друг на друга, создавая визуальный шум, через который я видел только пятно, яркое, пульсирующее, и от этого пятна расходились волны, ровные, концентрические, как от камня, брошенного в воду.

Я выключил зрение и проморгался, стоя на месте, пока слёзы скатывались по щекам.

— Под нами что-то есть, — сказал я, протирая глаза. — Глубоко. Рассмотреть не могу, два разлома забивают зрение помехами. Но что-то мощное.

Она смотрела на меня, и в оранжевых глазах работала мысль.

— Я нашла это место случайно, — сказала она. — Убегала от крупной твари. Она гнала меня через джунгли, я вбежала сюда, и она остановилась. Резко. Развернулась и ушла. Как будто в стену врезалась. После этого я стала приходить, наблюдать. Ни одна тварь не пересекает эту полосу. Ни разу. Почему — понятия не имею. Может, 土地神. Духи земли.

Духи земли. Я промолчал. Объяснение было красивым и абсолютно ненаучным, но у меня на данный момент не было лучшего, потому что рассмотреть то, что лежало внизу, мне помешали два разлома, и всё, что я мог сказать, — «там что-то есть», а это было не сильно информативнее духов.

— Твой дом находится рядом с разломом и в безопасной полосе одновременно?

— Край захватывает. Твари ко мне не суются. Иногда ночью земля гудит. Тихо, как далёкий двигатель. Я привыкла.

Я огляделся. Полоса между разломами выглядела как обычный участок тропического леса — высокие деревья, подлесок, птицы, тени. Ровная площадка у большого камня, рядом ручей, который я слышал вчера. Место для лагеря. Хорошее место.

— Здесь можешь устроиться, — сказала Мэйлинь, как будто прочитав мои мысли. — Сюда учителя не заходят. Камеры не достают. Твари не суются. Ближайшая камера — метров четыреста от моего дома, до этого места ещё дальше. Мёртвая зона.

— Откуда ты узнала про камеры?

— Аристарх, я живу здесь восемнадцать лет. Я знаю каждый камень, каждое дерево и каждый угол обзора каждой камеры. У меня было время.

Я посмотрел на неё — на прямую спину, на спокойное лицо, на оранжевые глаза, в которых не было жалости к себе, только ровная собранность, и подумал, что на её месте я бы, вероятно, сошёл с ума.

Я сел на камень. Тёплый, прогретый утренним солнцем, проступающим через крону, и включил зрение Эхо, напрягая его до предела. Сквозь помехи курортного разлома мелькнуло слабое, далёкое эхо жизни — несколько точек тепла по ту сторону. Люди? Может быть. Слишком далеко, слишком размыто, чтобы сказать наверняка. Но если за разломом был кто-то живой — это был выход. А выход означал связь. А связь означала возможность узнать, живы ли мои жёны и Дориан.