Арон Родович Эхо 13 Род, Которого Нет. Том 6

Глава 3

Еда. Белок. Жиры. Углеводы. Мозг мгновенно развернул задачу, как разворачивают карту на столе — тропический остров, побережье, доступные источники белка включают рыбу, ракообразных, моллюсков, птичьи яйца...

Ракообразных. Слово упало в голову, как камень в пустой колодец, и эхо разнеслось по пустым стенкам черепа.

Я замер, глядя на пальму, на воронки, на пляж, по которому утром убегал бурый краб.

Краб. Бурый панцирный краб. Scylla serrata. Тот самый, который кусал меня за нос сегодня утром. Которого я схватил, оторвал от лица и швырнул в мокрый песок со словами «пошёл отсюда.» Краб, содержащий до пятнадцати граммов белка на сто граммов мяса, с высоким содержанием цинка, меди и витамина B12. Краб, которого я мог убить одним движением, разделать камнем и съесть, первый источник пищи, попавший мне буквально в руки, на нос, утром, когда я ещё лежал на спине и соображал, жив я или нет.

И я его выкинул.

«Гений. Безусловный, неоспоримый гений. Будущие поколения робинзонов будут учиться на моём примере. Раздел первый — как НЕ надо обращаться с продовольствием, которое само пришло к вам на лицо.»

Мозг, словно наслаждаясь моментом, подбросил ещё, мясо ракообразных при температуре выше тридцати градусов начинает разлагаться через два-три часа после гибели. Ферментативный автолиз, накопление биогенных аминов, в первую очередь кадаверина и путресцина, рост колоний Vibrio parahaemolyticus в мышечной ткани. Даже если я сейчас найду того краба, а он наверняка убежал обратно в мангровые заросли, обиженный и совершенно живой, даже если поймаю нового, его нужно готовить и есть сразу, хранить при такой жаре нельзя, через пару часов крабовое мясо превращается в набор токсинов, от которых кишечник вывернется наизнанку.

— Значит, краб отпадает, — пробормотал я. — Пока нет огня, ракообразные бесполезны. Сырой краб — это лотерея с отравлением, которую я на пустой желудок и без медикаментов проигрываю гарантированно.

Желудок заурчал снова, обиженно, требовательно, как кот, которому показали миску и забрали.

— Рыба, — сказал я. — Мелкая рифовая рыба, сырая, при условии что это луциановые, а с ними риск сигуатеры минимален. Или моллюски. Но рыба проще. Если я вообще способен её поймать.

Впрочем, рыба подождёт. Сначала мне нужно решить проблему, которая с каждой минутой становилась всё настоятельнее.

Тело стояло на горячем песке, голое, обожжённое, облепленное коркой из соли и пальмового сока, который стёк по подбородку и засох на груди. Голое. Совершенно голое. Эта деталь, которая утром казалась второстепенной рядом с обезвоживанием, сейчас стала настоятельной. Солнце прожгло кожу на спине, на плечах, на тех местах, которые обычно скрыты одеждой, и боль от ожогов была другой — острее, неприятнее, как будто кожа там была тоньше и нежнее, и мозг, не помнящий собственного имени, почему-то с предельной ясностью осознавал, что эти места обычно не обгорают, потому что обычно они закрыты.

— Мне нужна одежда, — сказал я, и в голосе прозвучала серьёзность, непропорциональная ситуации. Серьёзность человека, который ставит пункт «штаны» в один приоритетный ряд с «вода» и «укрытие». — Или хотя бы что-нибудь, во что можно завернуться. Широкие листья. Кора. Что-нибудь.

Мозг выдал на автомате, без запроса — семейство Musaceae, банановые листья, длина до 2,7 метра, ширина до 60 сантиметров, прочность на разрыв достаточная для кратковременного использования в качестве упаковочного материала, кровельного покрытия, одежды. В тропических регионах — традиционный материал для набедренных повязок, тарелок, обёрток.

— Банановые листья. Если на этом острове есть бананы.

Я посмотрел на стену джунглей, на густые заросли за пляжем, и из зелени, правее ручья, торчали несколько широких, характерно продолговатых листьев, ярких, с параллельными жилками, разорванными ветром в бахрому.

Бананы. Или что-то очень на них похожее.

— Метров двадцать от кромки, — прикинул я. — Придётся зайти в джунгли.

Давление из глубины зелени дрогнуло. Я почувствовал это кожей, лёгкое изменение, как будто что-то шевельнулось, повернулось, обратило внимание. Волоски на предплечьях поднялись. Тело сказало одно слово — осторожно.

— Осторожно, — повторил я вслух, взяв дубину и каменный нож. — Дубина и каменный нож. Арсенал пещерного человека. Против того, что живёт в джунглях. Блестящий план.

Шагнул с пляжа в зелень.

Температура упала сразу, градусов на пять, может больше. Тень деревьев легла на кожу, прохладная, влажная, и тело выдохнуло, расслабляя мышцы, сжатые от жары. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный запахами сырой земли, прелой листвы, цветочной сладости, чего-то тяжёлого, мускусного, звериного.

Земля под ногами — мягкая, влажная, устланная опавшими листьями, мхом, мелкими корнями, которые цеплялись за ободранные ступни. Свет здесь был другим — зелёным, рассеянным, пробивающимся через крону пятнами, как прожекторы через дым. Насекомых было много — мошки клубились в столбах света, мелкие мухи висели стаями, комары или их местный аналог мгновенно нашли голую кожу и вцепились, впиваясь в плечи, в спину, в ягодицы, в места, которые я не мог даже чесать, потому что руки были заняты дубиной и ножом.

— М-мать... — Я дёрнул плечом, пытаясь согнать мошку, и в этот момент правую лопатку прошило укусом, мелким, злым, с мгновенным жжением. — Ещё одна причина. Одежда. Срочно.

Банановые листья были ближе, чем казалось с пляжа. Три крупных растения, с толстыми мясистыми стволами, каждый лист — полтора-два метра длиной, широкий, с глянцевой поверхностью. Я подошёл к ближайшему, примерился, ухватил лист за основание, потянул вниз.

Лист оторвался с влажным треском. Легко. Слишком легко. Как бумага.

«Опять. Слишком легко. Сила в руках, которой быть не должно.»

Я отложил дубину, прижав её к стволу банана ногой, и начал работать. Каменный нож скрежетал по листу, отсекая центральную жилку, ту толстую зелёную полосу, которая проходила посередине и делала лист жёстким, негнущимся. Резать камнем по мясистой ткани — удовольствие сомнительное, лезвие скользило, соскакивало, рвало волокна вместо того чтобы рассекать, и руки покрылись зелёным соком, скользким, липким, с горьковатым травянистым запахом. Минуты через три я разделил лист на две половины, широкие, гибкие, с естественной вогнутостью.

Первая попытка обернуть половину листа вокруг бёдер провалилась сразу. Лист, мокрый от сока, скользил по обожжённой коже, соскальзывал, разворачивался, и стоило мне отпустить один край, чтобы ухватить другой, как всё съезжало вниз, к коленям, и падало на землю, зелёный блин на мокрой почве. Я поднял его, стряхнул грязь, попробовал снова, затягивая туже, прижимая к телу, и лист порвался в том месте, где жилку срезал слишком глубоко.

— Отлично, — процедил я сквозь зубы. — Высокая мода из подручных материалов. Уверен, модельеры начинали так же.

Второй лист. Этот я резал аккуратнее, оставляя тонкую полоску жилки для прочности. Половинки вышли плотнее, жёстче, и когда я обернул одну вокруг бёдер, перехлёстывая концы на правом боку, она легла ровнее, плотнее, и соскальзывала медленнее. Вторую половину я завёл между ног, протянув назад и вперёд, заправив края под первую, и конструкция обрела подобие формы. Шаткое, ненадёжное подобие, которое при каждом движении грозило рассыпаться, но хоть что-то.

Оставалась проблема крепления. Руками держать — не вариант. Нужна верёвка, пояс, что-нибудь.

Лиана свисала с дерева рядом, тонкая, зелёная, с мелкими воздушными корешками. Я потянул, и на этот раз стебель поддался проще — тоньше, корешки слабее, и метровый отрезок оторвался с негромким треском. Обмотал лиану вокруг пояса поверх листьев, стянул, завязал узлом. Лиана врезалась в кожу, мокрая, скользкая, но держала, и листья перестали сползать, зафиксировавшись на бёдрах.

Я сделал несколько пробных шагов. Присел, встал. Повернулся. Лист шуршал при каждом движении, тёрся о кожу, и края торчали в стороны, как оборки на карнавальном костюме, и один угол уже начал надрываться. Но повязка держалась на месте. Нужные места были прикрыты, обгоравшая кожа — частично защищена. Через час лист завянет, через два — начнёт рваться, через четыре — придётся менять. Но прямо сейчас, стоя в тропических джунглях, в набедренной повязке из бананового листа, с дубиной в руке и каменным ножом за поясом из лианы, я чувствовал себя... лучше.

«Великий безымянный воин, покоритель тропиков. Вооружён банановым листом и чувством собственного достоинства.»

— Теперь ещё два листа, — сказал я, поворачиваясь к банану. — Запас. На вечер и на...

Шорох донёсся слева, из кустов, густых, тёмных, с мелкими глянцевыми листьями. Шорох был другим — тяжёлым, длинным, как будто что-то большое протаскивало тело по земле, продавливая ветки, раздвигая.

Я замер. Дубина в левой руке, каменный нож — в правой.

Давление. Из кустов ударило волной, резкой, концентрированной, как порыв горячего ветра из открытой печи. Тело среагировало раньше мозга — мышцы натянулись, позвоночник выпрямился, плечи развернулись, ноги расставились шире, и центр тяжести просел ниже, в позу, которая была устойчивой, боевой, готовой к удару.

«Я знаю эту позу. Я стоял так раньше. Много раз.»

Из кустов показалась голова.

Тварь. Слово пришло из ниоткуда, точное, привычное. Тварь. Существо, которое пришло убивать.

Размером с крупную собаку, приземистая, на четырёх лапах, покрытая чешуёй, тёмно-зелёной, с бурыми пятнами, идеально маскирующей в подлеске. Морда вытянутая, крокодилья, усаженная зубами, мелкими, частыми, загнутыми внутрь. Глаза — жёлтые, щелевидные, с вертикальным зрачком, неподвижные, фиксирующие меня, как камеры видеонаблюдения. Хвост, длинный, толстый, мерно покачивался за спиной.

Давление шло от неё. Тварь источала его, как печка источает жар, и ощущение было конкретным, физическим, давящим на виски, на затылок.

«Второй ранг.»

Информация пришла из ниоткуда. Как строчка про краба. Второй ранг. Что такое ранг? Почему я знаю, что это второй?

Тварь смотрела на меня. Я смотрел на тварь. Секунда тишины, заполненная стрёкотом насекомых, криком далёкой птицы, стуком собственного сердца.

«Я стою в джунглях. В набедренной повязке из бананового листа. С дубиной и каменным ножом. Против существа с зубами, когтями и явными намерениями. Если бы кто-нибудь это видел — это был бы самый идиотский последний кадр в истории.»

Тварь прыгнула.

Быстро, мощно, оттолкнувшись задними лапами, раскрыв пасть, целясь в горло. Инстинкт хищника, древний, безотказный. Прыжок, захват, удушение.

Тело двинулось раньше мозга, намного раньше. Рука с дубиной ушла назад, правая метнулась вперёд, и пальцы сомкнулись на горле твари в воздухе, в полёте, перехватив её, как мяч. Пальцы сжались, хрящи под ладонью хрустнули, как сухие ветки, и рука, не спрашивая разрешения у мозга, провернула, крутанула, и шейные позвонки разошлись с тем противным хлюпающим звуком, от которого желудок снова подпрыгнул к горлу.

Тварь дёрнулась. Лапы заскребли по воздуху, хвост хлестнул по бедру, задев край набедренной повязки, порвав лист, оставив красную полосу на коже. Зубы щёлкнули в сантиметре от лица, обдав дыханием, горячим, тухлым, с запахом гнилого мяса. Тело, плотное, тяжёлое, дёрнулось в моей руке, как рыба на крючке, раз, два, и обмякло. Язык вывалился из пасти, серый, с чёрными пятнами. Глаза потухли. Хвост упал.

Я стоял, держа мёртвую тварь за горло, на вытянутой руке. Кровь, чёрная, густая, капала с разорванного горла на землю, на листья, на мои босые ступни.

Набедренная повязка висела криво, порванная хвостом. Один лист отлепился и сполз, обнажив бедро. Каменный нож выпал из правой руки и лежал в траве. Дубина — в левой, нетронутая. Мне не понадобилась дубина.

Тишина повисла между деревьями, густая, влажная, нарушаемая только стрёкотом насекомых и стуком моего собственного сердца. Тварь упала на землю, раскинув лапы. Кровь впитывалась в почву, тёмная, маслянистая, с резким запахом, отличным от человеческой крови, тяжёлым, кислым, с оттенком меди и серы.

«Я убил это. Одной голой рукой. Раздавил ей шею, как раздавливают пустую банку. Рефлекторно. Быстро. Точно. Тело сделало это раньше, чем мозг понял, что происходит.»

Я посмотрел на свою правую руку. Ладонь была залита чёрной кровью, липкой, горячей, и под кровью — ни царапины. Ни одного повреждения от хватки, которая сломала хребет существу размером с крупную собаку. Мышцы предплечья подрагивали, но от адреналина, от рефлекторного напряжения, а сама рука была в порядке, и сила, с которой она сжала горло твари, была ненормальной, невозможной, категорически выходящей за рамки того, на что способно человеческое тело.

— Кто я? — спросил я у джунглей.

Джунгли не ответили. Мошки вернулись и снова облепили плечи.

Я подобрал каменный нож. Поправил набедренную повязку, привязав порванный лист заново, потуже. Перешагнул через труп твари.

Стоял и смотрел на него сверху вниз.

Чешуя. Крокодилья морда. Жёлтые глаза. Когти на лапах — загнутые, чёрные, длиной в три сантиметра. Зубы — мелкие, частые, в три ряда. Хвост — мускулистый, с роговым наростом на конце, как палица. Тварь, приспособленная для убийства, от носа до кончика хвоста, и мне потребовалось меньше секунды, чтобы убить её голой рукой.

«Второй ранг. Откуда я знаю это слово? Почему оно привязано к ощущению давления? Почему я чувствую давление от живых существ? Это ненормально. Люди так не чувствуют. Кажется.»

Мозг молчал. Мозг знал латинские названия крабов, формулы осмотического давления, технику раскалывания камней, но не помнил, почему его владелец может голой рукой сломать шею монстру.

— Ладно, — сказал я тихо, и голос был ровным, гораздо ровнее, чем утром. — Ладно. Вопросы потом. Сейчас — листья. Шалаш. Огонь. Рыба. В этом порядке.

Я оторвал ещё четыре банановых листа. Свернул в рулон, прижал под мышкой. Подобрал дубину.

И пошёл обратно к пляжу, к своей пальме, к воронкам с соком, оставив за спиной мёртвую тварь и кучу вопросов без ответов.

Набедренная повязка шуршала на каждом шагу, банановый лист тёрся о бёдра, влажный, скользкий, и с каждым движением сползал, съезжал, и мне приходилось поддёргивать его свободной рукой, как поддёргивают спадающие штаны, только штанов на мне не было, и предмет поддёргивания имел значительно меньше достоинства.

Выход из джунглей на пляж ударил по глазам. После зелёных сумерек подлеска солнце показалось ещё злее, ещё белее, и я прищурился, зажмурившись, пережидая, пока зрачки адаптируются. Песок обжёг ступни, горячий, мелкий, проникающий в ссадины, и я заковылял к своей пальме, к узкой полоске тени, которая за время моего отсутствия сместилась на метр к востоку.

Воронки были на месте. Обе привязаны к стволу, одна чуть накренилась, и пальмовый сок медленно стекал по коре, оставляя тёмную дорожку. Я залез, снял первую, заглянул — почти полная, миллилитров шестьдесят-семьдесят. Выпил залпом, и сладковатая тёплая жидкость прошла по горлу, тушить жар. Вторая воронка дала ещё сорок.

Спустился. Привязал обратно. Сел в тени, привалившись спиной к стволу. Руки были в чёрной крови твари, засыхающей, стягивающей кожу, и запах от неё — кислый, серный, тяжёлый — мешался с пальмовым соком, с солью, с потом. Я зачерпнул морской воды, сполоснул ладони, оттирая кровь. Чёрные хлопья поплыли по волне, и мелкая рыбёшка метнулась к ним, ткнулась носом и отпрянула.

— Даже рыба не жрёт, — пробормотал я. — Не виню.

Адреналин уходил, оставляя за собой пустоту, гулкую, звенящую, и в этой пустоте желудок напомнил о себе с новой силой. Сок из пальмы давал сахар, давал жидкость, но белка в нём не было, и тело, потратившее за день больше калорий, чем получило, требовало мяса с настойчивостью, которую невозможно было игнорировать.

— Рыба, — сказал я, поднимаясь. — Мне нужна рыба. Для рыбы мне нужно копьё. Для копья мне нужна палка.

Палка. Та самая дубина, которую я притащил из джунглей утром, — толстая, тяжёлая, сырая, с ободранной корой. Для копья не годилась. Копьё должно быть длинным, прямым, с острым концом, достаточно лёгким, чтобы метнуть или ткнуть в воду, и достаточно жёстким, чтобы пробить рыбью чешую.

Глава 4

Я вернулся к кромке джунглей, к тому месту, где десять минут назад убил тварь. Она лежала, где оставил — раскинув лапы, с вывернутой шеей. Мухи уже нашли её, зелёные, крупные, жужжащие, облепившие разорванное горло. Запах стоял тяжёлый, и я обошёл тушу по дуге.

Среди молодых деревьев, росших у самой кромки, нашёл то, что искал — прямой побег, толщиной с большой палец, длиной метра два с половиной, без боковых ветвей. Молодой бамбук или что-то близкое к нему, с гладкой зелёной корой и плотной сердцевиной. Я ухватил за основание, потянул вниз, и стебель хрустнул, сломавшись легко, слишком легко, как всё, что я ломал сегодня.

Каменным ножом срезал верхушку, оставив ровный край. Потом принялся затачивать конец. Камень скрежетал по дереву, снимая тонкую стружку, зелёную, влажную, с приятным горьковатым запахом. Работа заняла минут десять, может пятнадцать, и острие получилось грубым, скорее колышек, чем лезвие, но для рыбы на мелководье должно хватить.

Копьё. Первобытное, зелёное, с каменным наконечником, привязанным к расщеплённому концу обрывком лианы. Нет, вру — даже наконечника не было. Просто заточенная палка. Оружие, с которым вышел бы охотиться неандерталец, и неандерталец, вероятно, сделал бы лучше.

— Сойдёт, — сказал я и пошёл к бухте.

Мелководье бухты было прозрачным, спокойным, с песчаным дном, на котором мерцали солнечные блики, дрожащие, подвижные. По дну скользили серебристые тени — стайка рыбок, штук пятнадцать-двадцать, мелких, юрких, кормилась у камня, пощипывая водоросли. Тропическая рифовая рыба, предположительно из семейства луциановых, мозг выдал на автомате. Съедобна. Можно есть сырой, если нет альтернативы, риск сигуатеры минимален у мелких особей.

Я вошёл в воду по колено. Тёплая, прозрачная, она обняла голени ласково, мягко, и ступни, измученные за день горячим песком, камнями, ветками, выдохнули от облегчения. Поднял копьё. Примерился. Ударил.

Мимо. Наконечник вошёл в песок в десяти сантиметрах от ближайшей рыбы, подняв облачко мути. Стайка метнулась в сторону, серебристым веером, и замерла в трёх метрах, покачиваясь, настороженная.

— Рефракция, — пробормотал я. — Закон Снеллиуса. Свет преломляется на границе двух сред, вода и воздух, угол преломления зависит от показателей преломления обеих сред. Рыба не там, где я её вижу. Она ниже. Нужно целиться ниже видимого положения.

Я переждал минуту, стоя неподвижно, пока стайка вернулась к камню, пока рыбки успокоились, забыли об ударе, и снова принялись щипать водоросли. Примерился. Сделал поправку на преломление, сместив точку прицела на десять-пятнадцать сантиметров ниже.

Ударил, резко, с поправкой, и копьё вошло в рыбу чуть позади головы, пробив насквозь, пригвоздив к песку. Рыбка забилась на острие, серебристая, мокрая, двадцать сантиметров, с круглыми испуганными глазами.

— Есть.

Я выдернул копьё, снял рыбу, бросил на берег, на плоский камень. Вернулся в воду. Стайка разбежалась, но через пару минут собралась снова, потому что тропические рифовые рыбы обладают памятью золотой рыбки из анекдота.

Вторая. Удар точный, быстрый, и копьё пробило рыбу за жабрами. Третья — промах, наконечник скользнул по чешуе, рыба метнулась. Четвёртый удар — попал, но рыба сорвалась с острия, дёрнулась, ушла. Пятый — чисто, насквозь, крупная, сантиметров двадцать пять.

Потом я отложил копьё и попробовал руками. Просто чтобы проверить.

Правая рука метнулась в воду. Быстро. Очень быстро. Пальцы сжались, и рыбка забилась в кулаке, скользкая, мокрая, живая.

«Быстрее двадцати миллисекунд. Я ловлю рыбу голой рукой. Скорость реакции рыбы — около двадцати миллисекунд. Моя — быстрее. Это ненормально. Категорически.»