Арон Родович Эхо 13 Род, Которого Нет. Том 6

Четыре рыбы лежали на плоском камне, серебристые, с разинутыми ртами. Одну я раздавил камнем по голове, быстро, точно, одним ударом, и тело сделало это раньше, чем мозг скомандовал. Руки знали. Тело знало. Мозг наблюдал из пустого зала, в котором когда-то сидели воспоминания.

— Четыре рыбы, — оценил я, присев на камень. — Примерно четыреста-пятьсот граммов белка суммарно. Двух съем сегодня, двух оставлю на завтра.

И тут мозг, словно ожидавший именно этой фразы, развернул проблему.

Тропики. Жара. Температура воздуха тридцать пять-тридцать семь градусов, влажность восемьдесят-девяносто процентов. Сырая рыба при таких условиях начинает разлагаться через четыре-шесть часов. Бактерии Vibrio parahaemolyticus, сальмонелла, кишечная палочка — всё это размножается экспоненциально при температуре выше двадцати градусов. К утру рыба станет биологическим оружием.

— Значит, нужна консервация, — пробормотал я. — Засолка. Соль вытягивает влагу, создаёт осмотическое давление, непригодное для бактерий. Для засолки нужна соль. Для получения соли нужно выпарить морскую воду. Для выпаривания нужна ёмкость и огонь.

Я посмотрел на океан. Тридцать пять граммов NaCl на литр. Бесполезный для питья, идеальный для другого.

Ёмкость. Я прошёлся по пляжу, осматривая камни у подножия скалистого выступа. Нашёл то, что искал — плоский камень, серый, с природным углублением посередине, вогнутый, как тарелка. Не глубокий, сантиметра три-четыре, диаметром с две ладони. Зачерпнуть в него морской воды, нагреть, дождаться выпаривания — на дне останется соль.

— Для нагрева нужен огонь, — сказал я, и слово «огонь» встало в центр всех задач, как замковый камень в арке. Без огня нет соли. Без соли нет консервации. Без консервации завтрашняя рыба — яд. Без огня нет ни соли, ни горячей еды, ни света, ни тепла, ни защиты от тварей, ни сигнала для тех, кто мог бы искать.

Огонь менял всё.

Солнце клонилось к горизонту, и тени пальм удлинялись по песку. Времени до темноты оставалось часа три, может четыре. Хватит, если работать быстро.

Метод. Лучковое сверло. Мозг развернул инструкцию, сухую, академическую, как параграф из учебника по антропологии. Палочка-стержень вращается в лунке дощечки, трение нагревает древесную пыль до четырёхсот-четырёхсот пятидесяти градусов по Цельсию. Для этого нужен стержень из твёрдой породы, дощечка из мягкой сухой древесины, лук с тетивой, которая вращает стержень, и прижимная плашка сверху.

Четыре элемента. Каждый нужно добыть отдельно.

Дощечка. Сухая древесина. В тропиках, где всё пропитано влагой. Задача, которая выглядела сложнее ловли рыбы.

Я прошёлся по пляжу, осматривая плавник — дерево, выброшенное морем, высушенное солнцем и ветром. Нашёл кусок через пять минут. Серый, выбеленный, лёгкий, с сухой волокнистой поверхностью, длиной сантиметров тридцать, толщиной в ладонь. Постучал по нему костяшками пальцев — звук глухой, сухой, и дерево не пружинило под ударом. Достаточно сухое. Положил на камень, каменным ножом выскоблил лунку на верхней поверхности — маленькую, круглую, глубиной в полсантиметра. Рядом с лункой прорезал щёлку-канавку, по которой горящая пыль будет ссыпаться вниз, на трут.

Стержень. Прямая палочка из более твёрдой породы, диаметром с указательный палец. Нашёл в подлеске, обломив от кустарника, ободрав кору. Кора была влажной, но сердцевина оказалась плотной, сухой, с мелкой, ровной текстурой. Длина — сантиметров тридцать. Кончик заточил каменным ножом, скругляя, чтобы точно входил в лунку и не соскальзывал.

Лук. Изогнутая ветка, упругая, метр длиной. Для тетивы — лиана. Я вернулся к кромке джунглей, оторвал стебель, тонкий, прочный, длиной чуть больше метра. Обвязал концы вокруг ветки, натянув, и лук изогнулся, напрягся, тетива загудела тихо, как басовая струна.

Прижимная плашка — камень с углублением, который ложится в ладонь. Нашёл на пляже гладкий голыш с естественной впадиной.

Трут. Самая важная часть. Тонкая сухая стружка, мох, растительные волокна. Я настругал каменным ножом стружку с плавника — тонкую, мелкую, почти пыль. Добавил волокна сухой коры, размятые пальцами до мягкости. Собрал в рыхлый комок размером с кулак, пушистый, воздушный, пропускающий воздух.

Сборка. Дощечка на земле. Стержень в лунке, вертикально. Лук — тетивой обхватил стержень одним витком. Прижимная плашка сверху, в левой ладони, давит на верхний конец стержня. Правая рука держит лук.

— Движение вперёд-назад, — пробормотал я. — Стержень вращается в лунке. Скорость важнее давления. Равномерно, без рывков, без пауз.

Первое движение. Лук пошёл вперёд, тетива провернула стержень, и кончик заскрипел в лунке, тихо, жалобно, как скрипит мел по доске. Назад. Вперёд. Назад. Стержень вращался, и на дне лунки появилась мелкая бурая пыль, сыплющаяся в щёлку.

Минута. Пот заливал глаза, солёный, жгучий, и я не мог вытереть, потому что обе руки были заняты. Капли падали с подбородка на дощечку, и я молился про себя, чтобы они не попали в лунку, потому что мокрая древесная пыль не загорится даже в духовке.

Две минуты. Руки горели. Обожжённая правая ладонь пульсировала при каждом движении, волдыри, лопнувшие утром на пальме, снова открылись, и рукоять лука скользила в мокрой от сукровицы руке. Браслет нагрелся, пульсируя чаще, как будто тоже участвовал в процессе, подбадривал, торопил.

Три минуты. Пыль в щёлке потемнела, из бурой стала чёрной, и от неё потянулся тонкий стебелёк дыма, бледный, едва заметный, тающий в воздухе. Запах горелого дерева — тёплый, сухой, знакомый, хотя я не помнил откуда.

— Есть, — выдохнул я. — Есть дым.

Руки ускорились. Быстрее, ещё быстрее, лук мелькал вперёд-назад, тетива жужжала, стержень визжал в лунке, и дыма стало больше, гуще, и в центре чёрной пыли зажглась точка, оранжевая, тусклая, пульсирующая, как крохотное сердце.

Я остановился. Медленно, осторожно, не дыша, поднял дощечку, перевернул над пучком трута. Чёрная пыль ссыпалась на стружку, и оранжевая точка перешла на новое топливо, зацепилась, разгорелась чуть ярче.

Дунул. Длинный, ровный, тихий выдох, направленный в центр пучка.

Дым стал гуще. Оранжевая точка расползлась, тлеющая зона расширилась, волокна трута начали чернеть по краям, скручиваясь. Ещё один выдох. Ещё. Тлеющая точка вспыхнула, перескочив порог, и пучок трута занялся пламенем, маленьким, жёлтым, жадно пожирающим стружку.

Я сунул горящий трут под заготовленную кучку тонких веток, сложенных шалашиком на песке у скалистого выступа. Ветки занялись, потрескивая, и через минуту костёр горел, настоящий, живой, с языками пламени, с треском смолы, с запахом дыма, и тепло от него расползалось по коже, как прикосновение, ласковое, забытое, человеческое.

— Огонь, — сказал я, глядя на пламя. Голос дрогнул, и я не понял почему. — Есть огонь.

Я подкинул веток потолще. Пламя окрепло, загудело, искры полетели в вечернее небо, оранжевые на фоне синего, и от костра потянуло жаром, ровным, плотным, давящим на лицо, и я впервые за день перестал мёрзнуть. Мёрз ли я? Тропики, жара — но тело, обезвоженное, избитое, обожжённое, тряслось весь день мелкой дрожью, и только сейчас, у огня, дрожь ушла.

Камень-тарелку я сполоснул пресной водой из воронки — жалко было тратить, но песок и грязь в соли мне не нужны. Зачерпнул морской воды, набрав примерно стакан, и поставил камень на два валуна рядом с костром так, чтобы жар доставал до дна. Через несколько минут вода зашевелилась, подёрнулась мелкой рябью, пошла паром. Выпаривание займёт время — может двадцать минут, может полчаса, но это время можно потратить с пользой.

Рыба. Четыре штуки лежали на камне, где оставил. Мухи уже нашли их, кружили зелёным облачком, и мне пришлось отогнать, махнув рукой. Двух рыб я выпотрошил, вскрыв брюшко каменным ножом, выгребая внутренности пальцами, промывая в океане. Желчный пузырь вырезал отдельно, аккуратно, стараясь не проткнуть — таурохолевая кислота, токсична в концентрированном виде, а горечь от неё впитывается в мясо мгновенно.

Одну выпотрошенную рыбу насадил на заточенную палку и расположил над углями, воткнув конец палки в песок под углом. Жар от костра обволакивал тушку, и через минуту кожа начала пузыриться, потрескивать, покрываться золотистой коркой. Запах горячей, жарящейся рыбы ударил в ноздри, жирный, дымный, невозможно вкусный, и рот наполнился слюной, мгновенно, обильно, до боли в челюстях.

Первый горячий запах еды с момента пробуждения. Первый за всю мою жизнь — ту часть жизни, которую я помнил.

Пока рыба жарилась, я проверил камень с морской водой. Уровень упал вдвое, и на стенках выступила белая кайма. Добавил ещё воды, долив до прежнего уровня. Чем больше морской воды пройдёт через камень, тем больше соли останется на дне.

Вторую рыбу я съел сырой, пока ждал, пока первая дожарится. Отодрал мясо от костей пальцами, белое, полупрозрачное, с солоноватым привкусом, и жевал медленно, тщательно, потому что мозг выдал предупреждение — после длительного голодания первая еда должна быть малыми порциями, иначе рефидинг-синдром, резкий сдвиг электролитов, судороги, аритмия. Ел по кусочку, запивая пальмовым соком из воронки, и желудок принимал каждый кусок с тихой, глубокой благодарностью.

Горячая рыба была готова через пятнадцать минут. Я снял её с палки, обжигая пальцы, и мясо, горячее, дымное, с хрустящей кожей, с запахом костра, оказалось чем-то настолько вкусным, что мозг, пустой, безымянный, выдал единственную эмоцию, которая не требовала воспоминаний. Удовольствие. Чистое, физическое, примитивное. Тепло в желудке, жир на губах, соль на языке.

Оставшиеся две рыбы я обработал солью — к тому моменту на дне камня-тарелки собралась белая корка, грубая, влажная, с серым оттенком. Морская соль, нерафинированная, с примесями магния и калия, горьковатая на вкус, но для засолки годилась. Я растёр кристаллы пальцами, натёр каждую рыбу щедро, втирая в мясо, в кожу, заталкивая в брюшную полость. Завернул в банановые листья, уложил на камень подальше от костра.

— Продержатся до утра, — оценил я. — Может, до следующего вечера. Дольше — только копчение.

Солнце ушло за горизонт, и небо окрасилось в оранжевый, потом в розовый, потом в фиолетовый, глубокий, густой, как чернила. Первые звёзды проступили на востоке, мелкие, яркие, незнакомые. Мозг попытался опознать созвездия — и выдал ошибку, потому что звёздное небо тропиков не совпадало ни с одной картой, которую он помнил.

«Южное полушарие? Нет, солнце шло справа налево, значит северное. Но созвездия... Или я просто не помню эти созвездия? Или они другие? Почему они могут быть другими?»

Мысль зацепилась за что-то, за край, за обрывок, за тень воспоминания, которое стояло за стеной, и стена дала трещину, тонкую, как волосок, и через неё просочилось ощущение — мир, в котором звёзды могут быть другими. Мир, который отличается от того, что знает мозг. Два мира.

Боль ударила в виски, резкая, знакомая, та же, что утром, при слове «Краснодар», и я сжал зубы, переждал, и мысль ушла, нырнула обратно за стену, оставив после себя тошноту и вкус крови на языке.

— Потом, — прошептал я. — Потом.

Костёр трещал, выбрасывая искры. Давление из джунглей усилилось с наступлением темноты — тяжёлое, угрожающее, как рык из темноты, которого не слышишь ушами, но чувствуешь кожей. Ночные охотники просыпались. Огонь держал их на расстоянии, я знал это без объяснений, знал, как знал латынь крабов и тригонометрию солнечного угла. Огонь означал территорию и предупреждение одновременно.

Я подбросил дров. Пламя взметнулось, осветив бухту оранжевым мерцающим светом, и тени заплясали на скалах, на стволах пальм, на мокром песке. Браслет пульсировал на запястье, тёплый, ровный, и в ритме его пульса мне чудилось что-то вроде одобрения. Как будто артефакт говорил — ты справился. Ты жив. Ты молодец.

«Итого. Инвентарь: набедренная повязка из бананового листа, дубина, каменный нож, копьё, две кривые воронки из коры, камень-тарелка для выпаривания соли, огонь, две засоленные рыбы на завтра и ноль воспоминаний. Прогресс — значительный. Краб по-прежнему знает обо мне больше, чем я сам, но разрыв сокращается.»

Я сидел у костра, привалившись спиной к тёплому камню, с дубиной под рукой, и смотрел на пламя, и пламя смотрело в ответ, живое, подвижное, гипнотическое. Мышцы расслабились впервые за день, усталость навалилась мягко, как одеяло, и глаза закрывались сами, тяжело, настойчиво.

За закрытыми веками стояла темнота. И в темноте — вода, давление, холод, и чей-то далёкий голос, зовущий по имени.

Я открыл глаза.

И услышал шорох.

Из джунглей, правее, за кустами, из которых тянуло мягким давлением — тем самым, тёплым, спокойным, которое я ощущал весь день. Шорох был другим. Лёгким. Осторожным. Двуногим.

Давление через то ощущение, которое я до сих пор не мог назвать, показало силуэт — человеческий, женский, с аурой, которая... светилась? Нет, мерцала, тихо, ровно, как тлеющий уголёк.

Я встал медленно, стараясь не шуметь, и поднял дубину.

Кусты раздвинулись.

Она вышла на свет костра, и я увидел лицо. Молодое. Загорелое. Узкие глаза, настороженные, яркие, оранжевые, как расплавленный янтарь, горящие в отсвете пламени. Волосы чёрные, длинные, тяжёлые, как смола, перехваченные на затылке чем-то вроде верёвки. Невысокая, подтянутая, в одежде из кожи и ткани, грубой, но подогнанной по фигуре. Ноги босые, грязные, с мозолями, которые говорили о годах ходьбы по камням и корням. Руки — в боевой стойке, пальцы согнуты, корпус чуть развёрнут, центр тяжести низко.

Она смотрела на меня, как на животное, которое забрело на её территорию.

И начала кричать.

Звуки были резкими, тональными, с перепадами высоты, которые превращали каждый слог в отдельную ноту, злую, испуганную, требовательную. Язык, которого я не знал. Или знал? Что-то шевельнулось в глубине пустого зала, за стеной, за чёрной водой, что-то попыталось всплыть — и не смогло.

Она кричала, и в её голосе страха было больше, чем злости, и руки дрожали в боевой стойке, и оранжевые глаза метались от моего лица к дубине, от дубины к костру, от костра обратно к лицу, и в них горел огонь, отражённый и собственный.

Я стоял, босой, обожжённый, в набедренной повязке из бананового листа, с дубиной, у костра, на тропическом острове, без памяти, без имени, без понимания ни единого слова, которое вылетало из её рта.

Её голос эхом разнёсся в ночном небе.

— 你是谁？！你怎么会在这里？！这是我的岛！

Глава 5

Мозг щёлкнул.

Язык, который секунду назад был набором тональных звуков, резких, чужих, как птичий крик, — развернулся в голове, и иероглифы встали перед глазами, чёткие, знакомые.

你是谁 — Ты кто?

你怎么会在这里 — Как ты здесь оказался?

这是我的岛 — Это мой остров.

Путунхуа. Мандаринский. Пекинская норма, тона чистые, второй и четвёртый выдержаны безупречно, и мозг разобрал фонетику, грамматику, интонационный рисунок за долю секунды, без задержки, как калькулятор выдаёт сумму.

И вместе с языком, вместе с иероглифами, стена внутри головы лопнула.

Трещина, которая весь день ползла по чёрной поверхности, расширилась, разошлась, и через неё хлынуло всё.

Магосветильник. Чёртов магосветильник на столе рядом с кроватью, в комнате с деревянным потолком, потемневшим от старости, с запахом камня и пыли. Первое, что я увидел в этом мире, когда открыл глаза в чужом теле и понял, что больше не в Москве, что больше не сорокалетний гений, подавившийся вишнёвой косточкой на банкете, а кто-то другой, молодой, в поместье, которое больше похоже на замок.

Девушка с подносом. Шаги неуверенные, посуда позвякивает. Лицо, от которого я чуть не выкрикнул вслух, потому что кожа напоминала змеиную, под глазами чешуя, зрачки вертикальные, и я подумал тогда — галлюцинация, побочный эффект, что угодно, лишь бы не признавать, что мир, в котором я очнулся, работает по другим правилам. Милена. Ванесса. Руки, изуродованные мутацией, которые я вылечил в первый день, приложив ладони и сделав что-то, чему до сих пор не мог подобрать научного объяснения, потому что научного объяснения не существовало. Магия. Чистая, интуитивная, вышедшая из пальцев, как дыхание выходит из лёгких.

Яков. Руки за спиной, взгляд прямой, у колонны в нижнем холле, как будто стоял там с начала времён. Дворецкий, который знал слишком много, говорил слишком мало, и вёл меня в ритуальный зал, остановившись на пороге, потому что дальше ему было нельзя. «Здесь можете быть только вы. И ваше Эхо.» И голос, произнёсший моё имя так, что внутри что-то зазвенело, как натянутая струна. Аристарх.

Аристарх Николаевич Романов. Тринадцатый род. Барон.

Я вспомнил.

Поместье. Каменные стены, коридоры, портреты предков. Тётя Марина с фартуком и пирожками, которыми она подкупала магов земли. Максим с мачете на поясе, бывший агент Канцелярии, прошедший клятву на колене. Марк, зрачки меняющие форму, который охотился за чем-то, что называло его Маркизом.

Филипп. Шестилапый чёрный котёнок с рубиновыми глазами, тёплое тело на шее, мурлыканье. Мурзик.

Злата. Рыжая, громкая, с булочкой во рту, с топиком на два размера меньше приличного и смехом, от которого вздрагивала охрана. Слёзы, от которых те же охранники плакали в унисон, потому что родовое Эхо Рюриковичей било по эмоциям окружающих, как молотком по стеклу. Дочь Императора. Девочка, которая в первый день хотела меня убить, а к вечеру заявила, что мы делаем детей. Моя жена.

Милена. Белые волосы, ледяные глаза, кружевные перчатки на руках, которые я вылечил. Родовое Эхо, способное вытянуть силу из кого угодно и из чего угодно, и Первый Император, которому шестьсот с лишним лет, отступил на шаг, когда почувствовал её отклик. Под напором и уверенностью пряталась робость, которую видел только я. Моя жена.

Ольга. Тихая, плавная, с голосом, от которого мир становился мягче и тише. Белозёрская, из осколков почти вымершего рода. Организовала свадьбу, всю, от рассадки до платьев, и единственная надела фату — дань традиции моего мира, мира, из которого я пришёл и в который никогда не вернусь. Сестра Филиппа, о чём до сих пор не знала, потому что я решил ей не говорить, и это решение жрало меня изнутри каждый раз, когда она улыбалась. Моя жена.

Три платья на ступенях — красное, белое, белое с фатой.

Краснодар. Курорт. Красная луна. Купол. Корабль.

Глоттифаг. Вертикальная пасть. Отростки. Крик Златы. Падение Дориана. Четыре тела на палубе. Меч в руке. Удар в ядро. Слизь. Вода. Темнота. Двести метров.

Конвертер.

Погасло.

Всё обрушилось одновременно, и мозг, продержавшийся целый день на автоматике, — не выдержал. Сорок лет одной жизни и полгода другой легли на сознание разом, и последнее, что я увидел, — оранжевые глаза, расширенные от удивления, потому что белый обожжённый мужчина в набедренной повязке из бананового листа посмотрел на неё, открыл рот, чтобы ответить на мандаринском, и рухнул лицом в песок.

Свет. Мягкий, рассеянный. Прибой. Птицы. Запах остывшего костра, мокрого песка, и что-то тонкое, цветочное, чужое, чего вчера на этом пляже точно не было.

Я открыл глаза.

Тело болело. Всё тело, от макушки до пяток, тупой, ровной, фоновой болью, как будто меня пропустили через стиральную машину на режиме отжима. Мышцы ныли, суставы скрипели, обожжённая кожа на груди стянулась за ночь и при каждом вдохе напоминала о себе жгучим покалыванием. Браслет на запястье пульсировал тепло, ровно, ритмично, как второе сердце, и от этого тепла расходилось что-то, похожее на волну, мягкую, обезболивающую, гасящую острые углы. Артефакт работал. Работал за ночь, пока я валялся без сознания, и, вероятно, именно он был причиной, по которой я вообще проснулся, а не ушёл в кому.

Небо. Бледно-голубое, перистые облака. Я лежал на спине, щека на чём-то мягком, сложенном в несколько слоёв. Банановый лист, свёрнутый как подушка.

Кто-то подложил мне подушку.

Она сидела в двух метрах, скрестив ноги, спиной ко мне, лицом к океану. Чёрные волосы до поясницы. Спина прямая, плечи развёрнуты. Безрукавка из плотной кожи, подогнанная по фигуре, короткие штаны из грубой ткани. Босые ступни с загрубевшей кожей на подошвах, кожей человека, который годами ходил без обуви.

Она услышала, что я шевельнулся. Повернула голову.

При дневном свете лицо оказалось ещё красивее, чем в отсветах костра. Молодое, лет двадцать. Кожа светлая, фарфоровая, как будто тропическое солнце, от которого мои плечи покрылись ожогами за один день, обходило её стороной. Скулы высокие, чёткие. Глаза узкие, миндалевидные, крупные, с тяжёлыми веками, и радужка оранжевая, как расплавленный янтарь, с золотыми вкраплениями у зрачка. Нос маленький, прямой. Губы полные, с естественным цветом, который косметика пытается имитировать и почти никогда не попадает.

Безрукавка из плотной кожи была подогнана по телу так, что оставляла мало пространства для воображения, и воображение всё равно дорисовывало. Плечи гладкие, руки тонкие, с длинными пальцами, ключицы чёткие, и линия шеи переходящая в подбородок была из тех линий, ради которых скульпторы тратят месяцы на один поворот головы. Талия узкая, бёдра — пропорциональные, с тем мягким изгибом, который тело приобретает само, без тренажёрных залов, от ежедневного движения и хорошей генетики.

Красивая. По-настоящему красивая, и это было первое полноценное слово, которое произвёл вернувшийся мозг, со всеми сорока годами прошлой жизни и полугодом этой. Мозг, который уже терял голову от женщин трижды и, судя по всему, был категорически не способен на этом остановиться.

Черты лица — скорее корейский фенотип, чем ханьский, несмотря на мандаринский язык. Высокие скулы, мягкая линия челюсти, чуть более крупные глаза. Европейцы любят говорить, что все азиаты на одно лицо, но европейцы в этом вопросе настолько же компетентны, насколько рыбы компетентны в скалолазании.

— 你醒了, — сказала она. Голос ровный, с напряжением в нижнем регистре. — 你昏倒了。我把你翻过来，这样你不会被沙子呛到。

«Ты очнулся. Ты упал в обморок. Я перевернула тебя, чтобы ты не задохнулся песком.»

Перевод прошёл мгновенно, через фильтр, существовавший в голове задолго до этого мира, потому что в прошлой жизни я знал одиннадцать языков, и мандаринский был третьим.

Я сел, опираясь рукой. Голова гудела, виски пульсировали, и мир при каждом движении слегка покачивался, как палуба в лёгкую качку. Палуба. Слово зацепило что-то внутри, дёрнуло, как рыболовный крючок, вошедший под рёбра, и перед глазами встало: залитые кровью доски, трещины в обшивке, запах гари и морской соли, и четыре тела, разбросанные по палубе, как куклы, которые швырнул ребёнок.

Корабль. Палуба. Четыре тела.

Злата. Дориан. Ольга. Милена.

Живы? Мертвы? Я видел, как Дориан вынес Ольгу, обожжённый, с источником, работающим на последних каплях. Видел, как Злата ударила по Глоттифагу на остатках сил и вырубилась. Видел, как Милену отбросило отростком в стену. Четыре человека, которые были моей жизнью в этом мире, и я понятия не имел, дышит ли хоть один из них прямо сейчас.

Горло сжалось. В груди что-то кольнуло, острое, горячее, и это была не боль от ожогов, а другое, глубже, в том месте, где у людей принято размещать сердце и всё, что к нему привязано.

Зажмурился. Вдох. Выдох. Потом. Сейчас ты на острове. Сейчас ты жив. Сейчас перед тобой человек, с которым нужно разговаривать, потому что этот человек — единственная ниточка к тому, чтобы выбраться, найти их, узнать. Потом.

— 谢谢, — ответил я. Спасибо. Мандаринский вышел чисто, с пекинским произношением, и её глаза расширились, оранжевая радужка стала ярче.

— 你会说普通话？— Ты говоришь на путунхуа?

— 会。你叫什么名字？— Да. Как тебя зовут?

Она помедлила. Взгляд скользнул по моему лицу, по браслету, по набедренной повязке, которая за ночь подсохла и выглядела ещё позорнее вчерашнего.

— 美琳, — сказала она. — 你呢？

Мэйлинь. Красивый нефрит. И «а ты?»

— 我叫阿里斯塔赫, — ответил я, и имя прозвучало на мандаринском тяжело, как мебель, которую протаскивают через узкую дверь.

— 阿里斯塔赫, — повторила она, мягче, с плавными переходами. — 好奇怪的名字。

«Странное имя.»

— 有什么奇怪的？— «Чем странное?»