Арон Родович Эхо 13 Род, Которого Нет. Том 6

Глава 1

Резкая, точечная, в нос, в кончик, в ту мягкую часть, которую хватают пальцами, когда хотят показать «вот тебя за нос водят». Что-то сжало хрящ с двух сторон, твёрдое, острое, и давило так, будто пыталось откусить.

Глаза открылись рывком. Свет ударил по зрачкам, белый, ослепляющий, и мир хлынул внутрь размытыми цветными пятнами.

На носу сидел краб.

Бурый, панцирный, размером с ладонь, перемазанный мокрым песком. Одна клешня сомкнута на кончике носа, сжимая хрящ с усердием, достойным лучшего применения. Маленькие чёрные глаза на стебельках смотрели прямо, тупо, с выражением существа, которое нашло еду.

— М-мать твою...

Голос вышел хриплым, сухим, рваным. Чужим. Это мой голос? Горло болело, язык прилип к нёбу, покрытому коркой, солёной, горькой.

— ...какого...

Рука поднялась. Тяжело, медленно, как будто к запястью привязали гирю. Пальцы нащупали панцирь, гладкий, мокрый, тёплый от солнца, сжали, оторвали краба от носа. Клешня разжалась с щелчком, оставив на кончике вмятину, которая тут же начала наливаться болью, тупой, пульсирующей, обидной.

Краб болтался в руке, перебирая лапками в воздухе, щёлкая клешнями, совершенно не раскаивающийся.

— Кыш. Пошёл отсюда.

Краб полетел в сторону. Шлёпнулся в мокрый песок, перевернулся, выставил клешни в боевую стойку, постоял секунду, оценивая шансы, развернулся и убежал боком, по-крабьи, оскорблённо, как будто это ему испортили утро.

Я лежал на спине. Голый. Совершенно голый, на мокром горячем песке, лицом к небу, которое было бледно-голубым, выцветшим, высоким, без единого облака. Солнце висело почти в зените, белое, злое, и жгло кожу так, что каждый сантиметр тела горел, покрасневший, стянутый коркой из соли, засохшей слизи, чего-то бурого, с запахом, от которого желудок немедленно сжался, подкатил к горлу, и рот наполнился горькой слюной. Рвотный спазм скрутил рёбра, сухой, болезненный, бесполезный — рвать было нечем.

Жара давила сверху, физически, как ладонь, прижимающая к раскалённой сковороде. Воздух был влажным, густым, пропитанным солью, йодом, гнилыми водорослями, и каждый вдох проходил через горло, как наждачная бумага по открытой ране. Где-то справа шумел прибой, ленивый, ритмичный, и тёплые волны добирались до щиколоток, облизывая ступни пеной, отступая, возвращаясь. Слева — стена зелени. Джунгли. Тёмные, влажные, густые, полные звуков. Стрёкот насекомых, крики птиц, шорох листвы, а глубже — что-то тяжелее, как далёкое ворчание чего-то большого.

«Даже сдохнуть спокойно не дают.»

Мысль всплыла из ниоткуда. Готовая, оформленная. И тут же растворилась, оставив пустоту. Чей голос? Мой?

— Кто... я?

Хриплый шёпот. Слова упали на мокрый песок, и волна слизала их.

Тишина. Ничего. Пустота внутри головы, гулкая, огромная, как пустой зал, в котором выключили свет. Ни имени, ни лица, ни возраста. Я попытался вспомнить хоть что-то — и упёрся в стену, глухую, чёрную, за которой могло быть всё или ничего.

Страх пришёл тихо. Сначала — непонимание, пустое, нейтральное, как белый шум. Потом — осознание. Я не знаю, кто я, не знаю, где нахожусь. Я голый, на песке, под солнцем, и в голове — ничего. Совсем ничего. Руки задрожали. Мелко, противно. Я сжал кулаки, чтобы остановить дрожь, ногти впились в ладони, и боль помогла. Немного.

— Ладно, — сказал я. Голос дрожал. — Ладно. Дышать. Просто дышать.

Вдох. Медленный, через нос, считая до четырёх. Выдох. Через рот, считая до шести. Ещё раз. Ещё.

Ответа не было. Пустота. Белый лист, с которого стёрли все записи, оставив только лёгкие вдавленности от ручки, неразборчивые, призрачные.

— Где... я?

Тело лежало на песке. Мокрый, крупный, серый, с ракушками, водорослями, мелким мусором. Обломок дерева, раковина размером с кулак, щупальце высохшей медузы, прозрачное, с фиолетовыми прожилками. Волны лизали ноги, тёплые, ленивые, накатывая на щиколотки с шипением, оставляя пену, отступая. Солнце висело высоко, белое, слепящее, жаркое, и от его тепла кожа на лице, на руках, на груди горела, стянутая коркой соли, слизи, чего-то ещё, бурого, засохшего. Запах от этой корки ударил снова, и желудок опять дёрнулся, сжался, выдавив кислую слюну.

Мозг работал. Медленно, со скрипом, как механизм, который долго стоял без движения, проворачивая шестерёнки с усилием. Информация поступала кусками, рваными, бессвязными.

Краб. Бурый панцирный краб. Мозг, работавший на обрывках, на ошмётках, выдал строчку, чёткую, академическую, как из учебника — Scylla serrata. Мангровый краб. Ареал обитания — тропические воды Индо-Тихоокеанского региона, от Восточной Африки до Юго-Восточной Азии, включая южные побережья Китая, Индонезию, северную Австралию.

Тропики, Индо-Тихоокеанский регион — это всё, что можно вытащить из породы краба.

«Краснодар.»

Слово вспыхнуло в голове, как удар молнии, яркое, болезненное, и вместе с ним пришла боль. Настоящая, физическая, острая, вбивающаяся в виски, в затылок, в основание черепа. Мир на секунду поплыл, расфокусировался, и во рту появился привкус крови, медный, тёплый.

Краснодар. Почему Краснодар? Что такое Краснодар? Город? Место? Это имеет отношение ко мне?

Боль пульсировала, затихая медленно, неохотно, и оставила после себя тошноту, вязкую, тяжёлую.

«Я точно далеко от Краснодара. Это единственное, что я знаю наверняка. Мангровые крабы там не водятся.»

Тело. Нужно осмотреть тело. Мозг, лишённый памяти, цеплялся за инструкции, зашитые глубже любых воспоминаний. Выжить. Оценить. Действовать.

Я попытался сесть. Мышцы живота отозвались болью, тупой, глубокой, как будто меня долго били ногами. Первая попытка — поясница выгнулась, руки подломились, и я рухнул обратно на песок, выбив из лёгких хриплый стон. Песок забился в рот, скрипнул на зубах, крупный, солёный. Я сплюнул, матерясь, и попробовал снова, медленнее, через бок, упираясь локтем, перекатываясь, помогая себе свободной рукой. Сел со второй попытки, согнувшись, и мир закачался, поплыл, потемнел в глазах. Переждал. Стиснул зубы. Дышал.

Руки. Левая — грязная, ободранная, ногти обломаны, под ними песок и засохшая кровь. Правая выглядела хуже. На запястье, охватывая его полностью, сидел металлический браслет, тёмный, тусклый, вросший в кожу так глубоко, что граница между металлом и плотью размылась. Кожа вокруг — красная, воспалённая, покрытая волдырями, некоторые из которых лопнули, обнажив розовую, мокрую дерму. Браслет пульсировал. Тепло, ритмичное, ощутимое, как второе сердцебиение, идущее изнутри, от самого металла, как будто артефакт был живым.

Артефакт.

— Артефакт, — повторил я вслух, пробуя слово на вкус. Оно было правильным. Точным. Откуда я его знаю?

Грудь. Ожоги, бурые, шелушащиеся, расположенные хаотично, как следы от чего-то горячего, плеснувшего на кожу. Рёбра прощупывались через тонкий слой мышц, ни одно не сломано, но каждое касание отзывалось тупой болью, глубокой, расплывчатой. Живот впалый, подтянутый к позвоночнику — пустой, высохший, давно пустой.

Ноги. Мышцы бёдер плотные, рельефные, обтянутые обожжённой кожей. Левая лодыжка опухла, налилась, но кость была целой, я ощупал осторожно, прокатывая сустав, проверяя амплитуду. Растяжение, может небольшой разрыв связок. Больно, но ходить можно. Ступни ободраны, на правой пятке — глубокая ссадина, забитая песком. Песок в ране жёг, мелко, настырно.

И никакой одежды. Ни обуви, ни клочка ткани. Ничего между мной и миром. Я сидел на песке в чём мать родила, обожжённый, избитый, покрытый коркой из соли и засохшей дряни, и единственным, что было на мне, был этот браслет.

Мозг выдал мысль, странную, неуместную, но почему-то настойчивую: «Если меня сейчас найдут спасатели, первое впечатление будет незабываемым. Голый мужик с браслетом, покрытый слизью, на тропическом пляже. Ни один спасательный протокол к такому не готов.»

Я посмотрел вниз, на себя, на всё это — на грязные ноги, на обожжённый живот, на то, что между ними, покрытое коркой соли, как остальное тело.

«Впрочем, спасатели, судя по обстановке, не торопятся.»

Глава 2

Впереди — океан. Бирюзовый, спокойный, с белыми барашками на волнах, уходил к горизонту, где сливался с небом. Слева и справа — пляж, узкий, метров двадцать, заваленный плавником, ракушками, высохшими водорослями. За пляжем — зелень. Густая, тёмная, влажная, стеной встающая от песка к небу. Пальмы, кустарники, лианы, перевитые, сплетённые, непроходимые на вид.

— Пить, — сказал я. Голос треснул на полуслове, язык скрежетнул по нёбу, сухой, шершавый, как наждачка. — Пить хочется. Очень.

Мозг дёрнулся, как собака, почуявшая след, и выдал цифру — при такой жаре и влажности, при массе тела примерно семьдесят пять — восемьдесят килограммов, организм теряет до полутора литров воды в час через потоотделение и дыхание. При текущем уровне обезвоживания, судя по сухости слизистых, тургору кожи и вязкости слюны — дефицит около трёх-четырёх литров. Критическая дегидратация наступает при потере десяти-двенадцати процентов массы тела в воде. Без восполнения — от двенадцати до тридцати шести часов до потери сознания. До гибели — двое суток. Максимум.

— Двое суток, — пробормотал я. — Откуда я знаю эти цифры?

Океан лежал передо мной, бирюзовый, спокойный, ленивый. Тысячи кубических километров воды. Бесполезной.

— Морская вода. Солёная. Тридцать пять граммов NaCl на литр. Осмотическое давление выше, чем в клетках организма. Почки потратят полтора литра собственной воды, чтобы вывести литр морской. Пить нельзя. От неё только быстрее сдохну.

Откуда я всё это знаю, если не помню собственного имени?

Мозг молчал. Мозг не помнил, кто вложил в него всю эту информацию, но информация была, как мебель в пустой квартире — стулья стоят, стол стоит, а хозяина нет, и непонятно, кто расставлял.

Я огляделся. Пляж — узкий, метров двадцать в ширину, зажатый между океаном и стеной джунглей. Ни ручья, ни речки, ни намёка на пресную воду в радиусе обзора. Песок — серый, крупный, сухой на верхнем слое, мокрый ниже, с запахом соли. Линия прибоя гладкая, без впадин, без русел. Если ручей и впадал в океан где-то на этом побережье, то за пределами того, что видели глаза.

— Варианты, — сказал я вслух, и голос, хриплый, чужой, зацепился за слово, как за перила. — Первый. Идти вдоль берега, искать ручей. Пресная вода фильтруется через вулканические породы, выходит к океану у подножий возвышенностей. Но...

Я посмотрел на свои ноги. Ободранные ступни, опухшая лодыжка. Идти по раскалённому песку босиком, под этим солнцем, при таком обезвоживании — каждые двести метров будут стоить литр пота, которого у организма уже нет.

— Ходить пока рано. Что ещё?

Взгляд пошёл вдоль кромки зелени, медленно, оценивающе, и зацепился за пальму. Высокая, метров восемь, с гроздью зелёных орехов под кроной. Мозг мгновенно выдал — Cocos nucifera. Кокосовая пальма. Кокосовая вода — стерильный изотонический раствор, близкий по составу к плазме крови. Электролиты — калий, натрий, магний. Идеально для регидратации. Один зелёный кокос содержит от двухсот до трёхсот миллилитров жидкости.

Замечательно. Триста миллилитров живительной влаги. В восьми метрах над землёй.

— Забраться, — пробормотал я, задрав голову, прищурившись от солнца. — Ствол шершавый, кольцевые рубцы от опавших листьев дают опору для ног. Техника подъёма — обхват ствола руками и ступнями, подъём рывками, перенос веса с ног на руки, с рук на ноги...

Я посмотрел на свои руки. Обожжённая правая с браслетом, волдыри на ладони, кожа красная, мокрая. Левая — ободранная, ногти сломаны. Потом на ступни: правая пятка — открытая ссадина, забитая песком. Мышцы, которые отказались выполнить простое «сесть» с первой попытки.

— Восемь метров. С такими руками, с такими ногами, в моём состоянии вероятность успешного подъёма — процентов двадцать, вероятность падения — все сто. А падение с шести-восьми метров в условиях необитаемого побережья без медицинской помощи означает переломы, разрывы внутренних органов и летальный исход в течение нескольких часов.

Я снова посмотрел на пальму. Высокую, стройную, с грудой зелёных орехов наверху, и мозг, пустой, безымянный, продолжал перебирать файлы, вытаскивая из небытия данные, как библиотекарь, который потерял каталог, но помнит каждую книгу в лицо.

Пальмовый сок. Тодди. Toddy, palm wine, tuak — в зависимости от региона. Сладкая жидкость, добываемая из цветоносного стебля кокосовой пальмы методом подсечки. Содержание сахарозы до двенадцати процентов, минеральные соли, витамины группы B. В тропических странах Юго-Восточной Азии — основной источник натурального сахара. Метод простой — надрез цветоноса, сосуды пальмы начинают выделять сок, который стекает в ёмкость. Дебит — от полутора до двух литров в сутки с одного надреза.

Полтора литра в сутки из одного надреза.

Для этого нужно найти цветоносный стебель, толстый початок, из которого растут мелкие цветки, сделать надрез и подставить ёмкость.

— Для надреза нужен нож, — сказал я вслух, и голос уже не дрожал. Мозг нашёл задачу, и задача вытеснила страх, как вода вытесняет воздух из стакана. — Ножа нет. Нужен режущий инструмент.

Взгляд пошёл по пляжу. Песок, ракушки, плавник, мусор. Обломок дерева, длинный, серый, выбеленный солнцем. Высохшая медуза. Раковина. Камни, обкатанные прибоем, гладкие, бесполезные.

— Камень, — пробормотал я. — Режущая кромка. Кремень, обсидиан, кварцит — хрупкие породы, при раскалывании дают острые грани. Угол режущей кромки ниже двадцати градусов достаточен для рассечения растительных тканей.

Я попытался встать. Ноги подломились сразу, колени ударили в песок, руки выставились перед собой, и ладони обожгло — горячий верхний слой, раскалённый солнцем. Второй раз — медленнее, упираясь руками в колени, разгибаясь поэтапно, позвонок за позвонком, и мир покачивался, но держался. Стою. Ноги трясутся, лодыжка ноет, в глазах мельтешат чёрные точки, но стою.

Первый шаг отозвался в пятке: ссадина вдавилась в горячий песок, и боль прошила ногу от ступни до колена, яркая, злая, как сигнал тревоги. Второй шаг — левой, опухшая лодыжка провернулась в суставе, и в голеностопе что-то хрустнуло, негромко, жутковато. Третий шаг. Четвёртый. Каждый — подвиг, достойный отдельной медали, учитывая, что я шёл голым, обожжённым, без памяти, по раскалённому пляжу, к неопределённой цели с рабочим названием «острый камень».

Метров через тридцать вдоль кромки прибоя нашёл то, что искал. Россыпь камней у подножия скалистого выступа, выступающего из джунглей к океану. Камни были разные — обкатанные голыши, серый гранит, рыжий песчаник. Среди них я увидел кусок породы, тёмный, с матовым блеском, плоский. Поднял. Тяжёлый, размером с пол-ладони. Базальт или диорит — плотный, мелкозернистый.

Нужен был другой камень. Ударный. Я подобрал округлый голыш, увесистый, удобно ложащийся в кулак. Присел на корточки, положил плоский камень на валун, примерился.

Удар. Камень лопнул, раскрошившись на три куска. Ни один не годился — края тупые, скруглённые.

— Угол удара, — пробормотал я, подбирая следующий кусок. — Нужно бить по краю, под углом тридцать-сорок градусов, чтобы отщепить пластину. Конхоидальный излом.

Я знал слово «конхоидальный». Я знал, как раскалывать камни. Я знал технику отщепления. Я не знал собственного имени.

Второй удар. На этот раз точнее, под углом, ударный камень скользнул по краю плоского, и от него отлетел осколок — длинный, узкий, с острым краем, тонким, как бритва. Я поднял его, покрутил в пальцах. Провёл подушечкой большого пальца по кромке — на коже мгновенно выступила алая линия.

— Вот это подойдёт.

Нож. Первобытный, каменный, размером с указательный палец. Рукояти нет, держать нужно за тупой конец, обернув пальцы чем-нибудь, чтобы не порезаться. Обернуть, правда, было нечем, потому что на мне не было ровным счётом ничего. Я обернул тупой конец куском кожистого листа, оторванного от ближайшего куста, и прижал его ладонью. Держалось. Хлипко, ненадёжно, но для одного надреза хватит.

Пальма стояла в шести метрах, у самой кромки зелени. Высокая, но не прямая — ствол изогнулся в сторону океана, под углом, наклонённый морским ветром, обтёсанный штормами. Этот наклон менял всё. Не вертикальный подъём на восемь метров, а подъём по наклонной на шесть-семь. Всё ещё рискованно, но разница между «самоубийство» и «авантюра с шансом на успех».

Я подошёл к стволу. Кора — серая, с кольцевыми рубцами от опавших листьев, шершавая, тёплая от солнца. Рубцы выступали на два-три сантиметра — достаточная опора для ступни, если прижиматься к стволу всем телом.

— Не наверх, — сказал я себе, задрав голову. — Наверх мне не надо. Мне нужен цветонос. Он должен быть ниже кроны, на уровне... четырёх-пяти метров.

Я обхватил ствол руками. Кора впилась в обожжённые ладони, и правая рука взвыла, волдыри лопнули, горячая, липкая сукровица потекла по пальцам. Зубы сжались до скрипа. Ступни нашли первый рубец, пальцы ног вцепились в кору, и тело пошло вверх.

Подъём. Рывок руками, перехват, подтяжка ногами, перенос веса. Каждое движение — как попытка выжать штангу с высокой температурой и похмельем одновременно. Мышцы горели, обожжённая кожа на груди скребла по коре, и от этого скрежета по зубам будто пустили ток. Метр. Два. Три.

На четвёртом метре я увидел его. Цветонос. Толстый початок, выходящий из пазухи листа, длиной сантиметров сорок, покрытый восковой оболочкой. От него тянулись мелкие веточки с крохотными цветками, бледно-жёлтыми, с медовым запахом, который пробился даже через вонь соли и засохшей слизи, покрывавшей моё тело.

Я зафиксировался. Ноги — на рубце, прижаты к стволу, бёдра обхватывают. Левая рука — на верхнем рубце, пальцы побелели от хватки. Правая — свободна. Каменный нож в ладони, обёрнутый листом, который уже наполовину развалился от пота.

Первый надрез. Кончик ножа вошёл в восковую кожицу цветоноса, и я провёл лезвием снизу вверх, вскрывая оболочку. Внутри — зеленоватая, влажная ткань, волокнистая, плотная. Потянуло сладковатым, свежим, живым запахом.

— Глубже, — пробормотал я. — Нужно добраться до сосудистых пучков. Флоэма. Ситовидные трубки, транспортирующие сахарозу от листьев к корням. Если пересечь их, давление внутри ствола выдавит сок наружу.

Второй надрез, глубже. Каменное лезвие скрипнуло по волокнам, рука дрожала от напряжения, пальцы скользили от пота, и я давил, проворачивал, ковырял, ругался сквозь зубы, потому что каменный нож — это, конечно, великое достижение для человека без памяти на тропическом пляже, но хирургическим инструментом его назвать мог только оптимист.

Третий надрез. Косой, под углом к предыдущему, формируя V-образный жёлоб, по которому сок мог стекать вниз. Мозг выдавал инструкции из какого-то учебника по тропическому сельскому хозяйству, а руки переводили их на язык каменного ножа, грубо, неточно, роняя волокна и куски оболочки на горячий песок.

Минута. Две. Ноги начали неметь от давления на рубец, мышцы бёдер дрожали, и я чувствовал, как хватка слабеет, как тело скользит вниз по миллиметру.

Из надреза показалась капля.

Прозрачная, с чуть желтоватым оттенком, она набухла на краю среза, повисела секунду, отделилась и скатилась по стволу, оставив влажный след. За ней — вторая. Третья. Медленно, неторопливо, как утренняя роса с листа. Вожделенная жидкость, полтора литра в сутки, полтора литра жизни, и сейчас она уходила вниз по стволу, впитывалась в кору, испарялась на жаре.

— Ёмкость, — выдохнул я. — Мне нужна ёмкость. Которой у меня нет. Потому что я голый, на пальме, с каменным ножом, и план был великолепный, за исключением того, что я забыл про ёмкость.

Гениальный план. Залезть на пальму, надрезать цветонос, собрать сок. В чём? В ладонях? Висеть на стволе одной рукой и подставлять другую под капли, по тридцать миллилитров в минуту? До темноты?

Я посмотрел вниз. Четыре метра до земли. Раковина, которую видел на пляже, раковина размером с кулак — слишком маленькая. Нужна большая. Или кусок коры, согнутый в желоб. Или...

«Думай. Ты умеешь думать. Ты не помнишь почему, но умеешь.»

Кора. У основания пальмы, на земле, лежали куски старой коры, отслоившейся от ствола. Серые, сухие, выгнутые. Если взять кусок, свернуть конусом, привязать к стволу под надрезом...

Привязать чем? Лианой. Лиана — гибкий стебель тропического вьющегося растения. Вокруг пальмы, на деревьях за ней, я видел из своего положения на высоте четырёх метров дюжину лиан, свисающих с крон, как верёвки на корабельной мачте.

Но и лианы, и кора лежали на земле, а я висел наверху.

— Ладно, — сказал я. — Спускаюсь.

Спуск занял полминуты и стоил ещё два лопнувших волдыря на ладонях, длинную ссадину на внутренней стороне бедра, и то, что от моего чувства собственного достоинства оставалось к этому моменту, а оставалось немного, учитывая наготу, получило ещё один удар, когда я при приземлении не удержал равновесие и сел задом в мокрый песок. Влажный, зернистый, горячий мокрый песок забился в каждую складку, и тело среагировало на это с выражением, которое, будь оно произнесено вслух, заняло бы отдельную строчку.

Кора. Кусок, сантиметров двадцать в длину, изогнутый, сухой. Я свернул его воронкой, загнув края внутрь, и скрепил — нечем было скрепить. Кора расползалась, разгибалась, отказываясь держать форму.

Лиана. Я подошёл к ближайшему дереву, увитому вьющимся стеблем, и потянул. Стебель не отрывался. Тянул сильнее — лиана натянулась, как струна, но держалась, вцепившись в кору дерева десятками мелких корешков, каждый из которых был якорем. Я обмотал лиану вокруг руки, дёрнул рывком, и мышцы отозвались болью, глубокой, тяжёлой. Лиана скрипнула. Корешки начали отрываться один за другим, с мелкими щелчками, как нитки из шва, и стебель оторвался, хлестнув по плечу концом, оставив красную полосу.

— Ай, черт.

Метр лианы. Тонкая, зелёная, гибкая, с клейким соком на месте отрыва. Я перетёр её о камень, разделив на две половины, и использовал одну, чтобы обвязать кору-воронку, стянув края, зафиксировав форму. Получилось кривое, жалкое подобие конуса, больше похожее на корявый стаканчик из-под мороженого, сделанный слепым. Но воду держало. Я проверил — набрал морской воды, подождал. Просачивалась, медленно, по капле, но основной объём оставался внутри.

— Сойдёт. Десять минут у меня есть, прежде чем протечёт.

Второй подъём на пальму. С конусом в зубах, с обрывком лианы, намотанным на запястье. Подъём был легче, потому что тело запомнило путь, руки нашли опору быстрее, ноги встали на рубцы увереннее. На четвёртом метре я привязал воронку к стволу, подставив под надрез цветоноса. Лиана обхватила ствол одним оборотом, узел лёг на удивление крепко, и воронка повисла, кривая, нелепая, как флаг капитуляции.

Из надреза капало. Медленно. По капле в три-четыре секунды. Каждая капля падала в воронку с тихим стуком, почти неслышным, и оставляла на дне тёмной коры влажное пятно, которое расползалось, сливалось с соседним.

Я спустился и сел под пальмой, прислонившись спиной к стволу. Наклон ствола давал крохотную полоску тени, узкую, как лезвие, и я вжался в неё, как будто тень была одеялом.

Ждать. Ничего другого не оставалось. Сидеть, ждать, пока капли наполнят воронку, пока хватит на один-два глотка, и считать секунды.

Секунды складывались в минуты. Минуты текли, как пальмовый сок — медленно, неохотно, по капле. Жара давила сверху, и я чувствовал, как тело теряет воду быстрее, чем пальма её отдаёт. Пот выступал на лбу, на шее, на груди, крупный, солёный, стекал по рёбрам, по животу, по бёдрам, и впитывался в горячий песок. Замкнутый круг — я терял воду, ожидая воду, и баланс был не в мою пользу.

Пятнадцать минут. Двадцать. Двадцать пять.

Я залез обратно. Медленнее, осторожнее, берегя руки. Заглянул в воронку.

На дне собралось немного. Грамм тридцать-сорок, может пятьдесят. Жалкая лужица на дне корявого конуса, прозрачная, с желтоватым оттенком.