Римма Ефремова Я – “триста”

Аброр Э., 32 года

Живой, открытый, улыбчивый черноглазый парнишка лихо подрулил на коляске, представился: «Аброр». Родом из Узбекистана, но с восемнадцати лет живёт в России. На родине учился в специализированной школе с военной подготовкой. Говорит: жил вдали от родителей, очень страдал, но школа закалила характер, дала очень хорошую физическую подготовку, потому по жизни он ощущает себя воином. К своим тридцати двум повидал многое, пережил личную семейную драму, о которой попросил не упоминать. При всём этом в нём совершенно нет цинизма, он так же открыт миру и людям.

Когда я в Россию приехал, меня ребята кинули на восемь тысяч долларов. Я остался без денег, жил на вокзале три месяца, как бомж. Нет, я не пил, не курил, просто у меня одежда была грязная. С бомжами спал, ел на помойках. Я даже привык уже так жить. Но однажды ко мне подошёл один татарин и предложил работу. Вот он и ещё азербайджанец, они меня оттуда вытащили. Обучили меня всему, чтоб я мастером стал. Конечно, я очень старался, стал хорошо зарабатывать. Работал, строил дома, дачи – всё могу делать руками. Россия мне всё дала, мне здесь очень нравится. Я с самого начала хотел жить как русский.

Десять лет я не был дома. Съездил в 2023 году и решил, что я больше в Узбекистан не вернусь. Приехал назад и подписал контракт. В начале 2024 года пошёл служить.

Но перед этим три месяца я путешествовал. Ташкент, Самарканд, Чимкент, Актау, Томск, Омск, Новосибирск. На поезде, на маршрутках. Мне было интересно посмотреть всё. Много с людьми общался. Набирался впечатлений. Россия большая, в ней много интересного. А потом сказал: теперь я готов на СВО и умереть. Меня друзья спрашивали:

– Почему ты едешь, чего тебе не хватает?

– Хочу служить. У меня в сорок первом году дед воевал. Почему я не могу служить, ведь Россия мне всё дала. Я квартиру купил, машину. Я хорошо жил.

– Ты знаешь, что тебя ждёт?

– Да.

– Получи сначала паспорт.

– Я сначала отслужу, а потом получу паспорт.

Я не стал его до СВО получать, хотя возможность была. Я хотел доказать себе, что не трус. Что могу воевать за Россию. И так заслужить паспорт.

Попал в Волчанск. Сначала был танкистом, водил «КамАЗ», потом штурмовиком. Как-то, ещё в самом начале, был дрон, артой накрыли, и у меня кровь из ушей пошла. Страшно, ноги не идут, заходить на БЗ (боевую задачу) не хочу. Не то что не хочу, а не могу. Потом зашли в подвалы, там люди убитые, и над ними ещё издевались. И страх прошёл. Они – фашисты. Мы людям еду оставляем, а они убивают, вешают.

Прослужил полгода, пока не ранило. Мина, обе ноги посекло. Одну сохранили, вторая без пятки. Но собрали. Сначала хотели ампутировать, я отказался, сказал: «Отправьте обратно, лучше там погибну». Я молодой, я не привык быть слабым.

Из-за национальности никаких притеснений не было. Наоборот, мы там все братья. Меня уважали. Как-то сидели голодные, я выбрался, добыл три сумки еды. Жалко всех. Многих убили уже.

Здесь другая жизнь, мне это тяжело. Может, через год, когда подлечусь, снова пойду туда. Мне не интересны ни деньги, ни гражданство. Что я там видел, после этого у меня другие мысли. Хочу туда, чтобы победить. Маленькую девочку изнасиловали… Хочу найти этих и убить.

Когда ранили, я много крови потерял. Я умер. Лежу в поле, разговариваю с Аллахом: «Я готов умереть. Отдай всё плохое – боль, что для мамы с папой – мне, чтобы у них лёгкая жизнь была». Отключился в какой-то момент, а вокруг меня люди в белых одеждах. Потом я пытаюсь встать – и не могу. Рядом комбат раненый, говорит: «Вставай!». У меня одна нога вся в осколках, вторая как цветок: мясо, кровь, кости. Отрезал ножом сапог, зажгутовался, встал и на перебитых ногах прошёл пятьсот-шестьсот метров, сказал ребятам: «Там комбат раненый». За ним десять человек пошли. Нас все спасали: таджики, узбеки, русские.

За ногу я боролся. Хотели отрезать. Врачи из первого госпиталя отправили меня в Москву – пусть там решают. Всё равно отрежут. Здесь одна женщина-врач сказала, что можно спасти ногу. Молодой врач говорит: «Он же не наш, давай отрежем, какая тебе разница?». А женщина возмутилась: «Это наш человек, он за Россию боролся!». И она за меня боролась, спасибо ей огромное! Ногу спасли.

Я уехал на войну, родителям ничего не сказал, только брату. Когда ранили, на поле я звал маму с папой, просил прощения. И я слышал голос папы: «Почему ты всё на себя взял? Я твой отец, я должен на себя забрать».

В госпитале, когда реально родители позвонили, я думал, они ругаться будут. Мама сказала: «Я тебя люблю, ты настоящий мужчина, ты молодец». Папа: «Я тебя уважаю». Хотели приехать в госпиталь. Я сказал: «Когда встану на ноги, тогда приезжайте». Они настоящие мужчина и женщина, никогда не показывают свою слабость. Хотя, может, и плачут. Кстати, родители говорят по-русски без акцента, лучше, чем я. У них советское образование.

Давно, ещё до СВО, они ко мне приезжали. Я возил их по Москве. Показал вокзал, на котором когда-то бомжевал. Мама заплакала. Честно скажу: когда я заработал первые большие деньги, я приехал на этот вокзал напомнить себе, с чего я начинал жизнь в Москве. Чтоб голова от денег не закружилась.

Я хочу, чтобы мы победили. Чтобы там у людей была счастливая жизнь. Мне не нужны награды. Награда – это глаза бабушек и детей, которым мы помогли. И я хочу купить большой российский флаг. Это и есть награда.

Игорь А., 45 лет

С возрастом его я ошиблась, а имя он сам попросил изменить. Итак, Игорь, сорок пять лет. А я дала ему не больше тридцати. Первые несколько минут он был серьёзным и напряжённым, запугал меня своим секретным офицерским статусом. Но тут нам пришлось сменить дислокацию – доктора прогнали из холла, чтобы мы не смущали других раненых. Уже в неформальной обстановке кафе он раскрылся совсем по-другому: шутил, смеялся, подкалывал ребят, подтянувшихся на звуки нашего веселья. В общем, из обещанных «секретов» он не выдал ни одного, ловко перевёл разговор на общие темы. Наверное, на то у него были причины.

Родился я в год Обезьяны, потому люблю шутить. Я всё время спортом занимался, я и сейчас люблю двигаться (у него ампутация обеих ног ниже колена). Когда войну прошёл, у меня психика повернулась уже в другую сторону. Я не ожидал, конечно, но на «гражданке» я увидел одно предательство – все бегут за деньгами. Кто чем занимается, наркомании много, пацаны пошли не той ориентации, голубых много, лесбиянок.

В детстве в Новгородской области мы жили в бедном интернате, печки дровами топили. Жили в интернате, потому что мать была пьяница, выпала с пятого этажа и разбилась. Отец шулер, игрок в карты, двадцать лет сидел. Есть братья-сёстры, общаемся. Старший брат служил снайпером. В тридцать три года тяжело заболел и умер. Другой брат получил два ранения в Чечне. И вот я – третий, младший брат – пошёл воевать. У нас все в семье военные люди. Дед воевал под Ленинградом пулемётчиком, медалей очень много. Меня в честь него назвали.

По профессии я столяр-плотник. Вырос в приёмной семье, мать меня усыновила в четырнадцать лет. Она живёт в Питере, ждёт. Говорит: «Ремня получишь, почему без ног остался?». Она у меня строгая, сорок пять лет отработала в Гознаке.

Сейчас все ударены в работу. Молодёжь стремится к большим деньгам. У кого-то получается, у кого-то нет. В Москве я заметил много проституток и наркоманов. Но те ребята, что помладше, развиваются в лучшую сторону. Я был здесь в одной школе и видел, как подростки интересуются военной службой, занимаются рукопашным боем, стремятся к чему-то хорошему. У них лица другие.

Я ненавижу предательство. Оно на войне – самое страшное, что может быть. Неправильные приказы, в пользу той стороны. В основном предают за деньги. Этих гадов вычисляют, сажают – они бегут, скрываются. Их надо сажать, и чтоб мясо их же изнутри сжирало. Боец идёт, он идёт за Родину. И когда что-то случается, нужна помощь – а помощи никакой. Это страшно, когда нет помощи, поддержки.

После реабилитации продолжу службу в военкомате. Без работы никак. Я всегда любил работать. Если Володя (хлопает друга по спине) приживётся в Москве, откроет нотариальную контору, я как старший и более опытный товарищ останусь с ним здесь. Он будет консультировать парней по юридическим вопросам, а мы – его охранять. Будем службой безопасности.

Он задорно смеётся, глядя, как Володя задумчиво переваривает информацию о своём новом «назначении». Я же пытаюсь составить хоть какое-то представление об Игоре. Он не назвал ни одного позывного: ни своего, ни товарищей, ни направления, на котором воевал, ни дат, ни населённых пунктов. Ничего. Даже не раскрыл, как и при каких обстоятельствах его ранило. Я не буду додумывать – почему. Хотя могу кое о чём догадываться. Пусть он так и останется человеком-загадкой.

Максим, 28 лет

До мобилизации Максим работал экскаваторщиком на горнорудном комбинате в Шахтёрске Сахалинской области, но по внутреннему призванию всегда чувствовал себя художником. С детства разрисовывал всё вокруг, портил школьные дневники и тетради. Особенно нравилось ему выписывать иероглифы.

Он и сейчас рисует, вернее, учится рисовать. Медленно и упорно, преодолевая отчаяние, наносит мазки на картон. Только левой рукой, потому что вся правая сторона – рука и нога – как будто срезана бритвой.

Я был механиком-водителем в мотострелковой части. Пацанов доставлял на передок, брёвна. Раненых вывозил. Мобилизовали в ноябре 2022-го, провоевал два года. У меня мама, жена, двое детей: близняшки, одиннадцать месяцев. Жена в январе приезжала, и вот… ждём третьего (смущённо улыбается).

Это уже второе ранение. Наступил на мину, а под ней что-то лежало, и правую сторону посекло. У нас медики под землёй (в заглубленном блиндаже), перевязали, пережгутовали и отправили. Быстро всё сделали. А первое ранение – в голову осколок прилетел, тоже тяжёлое, кровью истекал. Отправили домой на лечение, в госпиталь. Я полечился и потом обратно «за ленточку».

А с этой травмой, без руки и ноги, сложно принять себя. А каково жене? Выходила замуж совсем не за такого. Она пока не принимает эту ситуацию, не может смириться. Говорит: «Я одна, я не справляюсь с детьми». Тем более беременная. Малыши из шкафа всё вытаскивают, крупу, макароны, всё рассыпают по полу. Маленькие, за ними глаз да глаз нужен. Помочь пока некому. Мама моя в больнице.

До первого ранения всё было нормально. Потом после него вернулся, моей части нету, моего батальона нету, остались только штурма. Туда меня не взяли. Говорят: какой из тебя штурмовик? И отправили меня в Хабаровский полк, там было похуже.

А теперь уже никуда… Но нельзя раскисать, мне ещё детей поднимать. Буду большие картины рисовать. Да, учусь левой рукой. Сейчас здесь открытки рисую, на картоне акриловыми красками. Мне тут в госпитале даже комнату для этого выделили. Храмы православные рисую. Недавно на фестивале в Кузьминках была выставка моих картин. Продаю через телеграм-канал. Покупают.

Когда вернусь домой, планирую из Шахтёрска в Южно-Сахалинск переехать – это наша столица, большой город. Там, конечно, метро нету, но самолёты летают. По удобствам, по социальным вопросам получше. А в нашей деревне тротуары, коровы. Но всё равно хорошо – вышел во двор, свежий воздух, природа. Покой и тишина.

После всего случившегося я остался верен Богу. Для чего-то я же остался жив? В будущем думаю студию свою открыть, учить рисовать детей и взрослых с ограниченными физическими возможностями. Военкомат обещал помочь с трудоустройством, ведь для прежней работы я уже не годен. Но картины тоже могут быть заработком. Я очень на это надеюсь.

Максим подарил мне три открытки, на которых арбуз, авокадо и все виды цитрусовых. Сочные, яркие, радостные. Каждая – это его маленькая ежедневная победа. Над болью, над душевным смятением, над увечьем. Это его подвиг ради жены и детей.

Пётр «Джанго», 33 года

Этот парень сидел в инвалидном кресле неподалёку от нас. Волонтёры общались с ребятами, раздавали гуманитарку, под шутки и смех примеряя на них футболки, трусы и разные другие «нужности». А он своим отстранённым взглядом словно обозначил вокруг себя незримую дистанцию. На фоне остальных раненых какой-то слишком благополучный в не по-больничному модной одежде, безупречно аккуратный и по-взрослому сдержанный. Мне даже подумалось – что он тут вообще делает? Неужели он месил окопную грязь, рисковал собой? Умирал, спасал товарищей? Я предложила ему поговорить. И первым делом высказала свои сомнения на его счёт. Обиделся, но виду не показал.

Я родом из Сибири, из Кемеровской области. Срочную службу служил на военной базе за рубежом. Уже пятнадцать лет живу в Москве, откуда как медик и был призван на СВО. Здесь я работал, преподавал анатомию, физиологию, занимался реабилитацией детей с ДЦП. Плюс у меня была частная практика массажиста, принимал и взрослых, и детей.

4 апреля 2024 года. К этому времени я уже почти год прослужил, был в отпуске, и ко мне пришёл мой младший брать Игорь. Сказал, что хочет на СВО, хотя у него не было актуальной специальности, он юрист.

Нас определили в 810-ю бригаду морской пехоты Черноморского флота. Я попал в специальный штурмовой отряд, а брат – в десантную штурмовую роту. На Херсоне были разные ситуации: наступали, отступали, нас вытесняли. До Днепра оставалось двести метров, на некоторых участках доходило до рукопашной. Я был на тот момент санинструктором взвода, ответственным за эвакуацию и оказание первой помощи. Раненых было очень много, медиков не хватало. Мы чудом там уцелели. У нас остались только штаб, медики, взвод эвакуации, взвод обеспечения и кто-то ещё оставался в строю. Вот мы таким составом вышли на ротацию. Обновился сильно состав.

И 6 августа мы с колёс вступили в бой на курском направлении. Первый бой был смешанный, мы не понимали, где, как, с какой стороны «немцы» движутся. Разведка не могла доложить. Было очень большое количество засад и атак дронами, из-за чего мы понесли большие потери в августе. Ну а дальше фронт на Курске выровнялся, мы уже понимали, где кто есть, и в Ольговке – очень запомнились эти события – нас усилили ребятами-добровольцами из лагерей и тюрем. Их под Курском по разным бригадам раскидали. Много их попало в ДШБ (десантная штурмовая бригада), там несусветные потери. Ну, брат ещё какое-то время воевал, был жив.

Мы – морской штурмовой спецназ «Шторм». И к нам на поддержку отправили порядка сотни этих ребят из отряда «В». Это были пацаны с Сахалина, из Якутии, которые перешли с малолетней зоны на взрослую. И в большинстве своём, кроме детдома и тюрьмы, ничего не видели. Очень дерзкие, очень нахальные бойцы, прекрасные. И вот нам их дали в подкрепление. На ранее захваченной украинской технике, натовской, которую мы ввели в строй, с украинскими флагами мы с тыла зашли в Ольговку. Нас пропустили все их блокпосты. Они не ожидали, что на их технике с тыла заедут и просто высыплются русские солдаты. Мы нахрапом ворвались в село и очень быстро его зачистили. А потом дома, улица за улицей – то мы отжимали, то у нас отжимали с потерями.

Местами доходило до рукопашной. Этим ярким дерзким пацанам из отряда «В» было интересно зацепиться, сойтись на расстоянии вражеского вонючего дыхания. Очень смышлёные парни, тюрьма их научила выживать. Надёжные, достойные люди. У них притуплено чувство страха. Друг перед другом: кто круче, кто сильнее. Это мы уже пожившие – мне тридцать три года, – вкусившие плоды гражданской жизни…

Мне запомнился боец Тимоха. Тимофей его зовут, не знаю фамилии. Родом с Сахалина. Я какое-то время спустя уже перестал спрашивать имена, позывные, потому что я знал, что через неделю, возможно, я уже никогда его не увижу. И вот в конце августа утром Тимоха получил ранение в паховую область, пулевое и осколочное. Пулевое мы затромбировали, а осколочные были сильно глубоко, и он понял, что до следующего утра не дотянет. Жить ему оставалось часов восемь.

Я ничем не мог ему помочь. Дело в том, что рядом с нашим подвалом, где я организовал медпункт, в соседнем доме находился враг. Мы вытаскивали раненых, но на эвакуацию не надеялись, потому что мы были в окружении. Пробьются к нам, тогда будет эвакуация. Я сразу это обозначил перед ребятами. Я пытался всех спасти, даже понимая, что человек не продержится и суток, не дождётся эвакуации. Иногда моя помощь заключалась только в обезболивании… Но мы сразу знали, когда шли, что это билет в один конец. Такой приказ.

И вот Тимоха, понимая всё это, говорит: «Дай мне обезболивающее и просто взбодри меня». Я ввёл адреналин с кардиомином, капельницу. Он объяснил свои намерения. Взял два больших рюкзака со взрывчаткой, мы соорудили мину на кнопку либо на время. Он на себя это навесил, забежал в соседний дом и подорвал себя. Ему было девятнадцать лет. Это пацан со стальными яйцами. Дом сложился, и мы продвинулись дальше и смогли вести успешное наступление.

Когда мы зачистили Ольговку, в подвале школы – или ДК, непонятно, хохлы посшибали все таблички – мы нашли тела сорока восьми детей и шести учителей. Над женщинами видно, что надругались. Дети на продлёнке были или в летнем лагере, их расстреляли. Возраст примерно с первого по пятый класс. Ну, что мы испытывали после этого? Ненависть.