Римма Ефремова Я – “триста”

Серия «Военная проза XXI века»

© Оформление. ООО «Издательство Яуза», 2026

Предисловие

Наши ребята, наши мужчины…

Когда объявили мобилизацию, они не стали прятаться – собрались и пошли. Хотя у каждого были планы, дела, заботы. Те, кого не призвали, заключили контракт и тоже отправились на СВО. Совсем скоро в народе её стали называть так, как и должно быть, – войной. В госпиталь я попала случайно. Надо было помочь одной волонтёрской группе – моим друзьям – раздать раненым предметы первой необходимости: футболки, трусы, дезодоранты, влажные салфетки-полотенца и прочее. Был выходной день, в палатах в основном оставались лежачие, а ходячие ребята гуляли – кто пешком, кто на коляске – в госпитальном сквере. В коридоре на четвёртом этаже развлекались двое парней: один – молоденький, худощавый, второй – постарше и покрупнее. Гоняли на колясках навстречу друг другу и в последний момент отворачивали, чтобы не столкнуться. Столкнулись, конечно.

Ещё в палате я услышала донёсшийся из коридора негромкий короткий матерок, а выйдя, увидела на полу капли крови. Они оба ошарашенно смотрели друг на друга. Перебинтованная культя парнишки окрасилась в ярко-алый. Он молча опустил голову. Тот, что постарше, словно оцепенел. Вот ведь, на войне не боялись, а тут как нашкодившие пацаны.

– Чего стоим? Иди за медсестрой, – во мне включилась строгая тётенька. Через минуту прибежали две медсестры и принялись осматривать пострадавшую ногу: что, как, почему? Парнишка молчал, мотал головой и пожимал плечами. Может, не хотел признаваться в том, что сам виноват. Но я думаю, ему просто было больно. Переглянувшись, сестрички пошли в перевязочную. Он ехал рядом, послушно крутя колёса коляски. Второй с виноватым видом последовал за ними и остался ждать товарища у двери. Словно из ниоткуда возникла санитарка и быстро замыла кровь на полу.

Всего лишь маленький эпизод из жизни госпиталя, но он – с болью и кровью прямо тут, на моих глазах, – словно разрушил незримую стену, которой мы, обыватели, интуитивно отгораживаемся от ужасов войны. Как говорится, не со мной – и ладно.

Мне захотелось выразить им своё сочувствие и поддержку. Не опосредованно, через волонтёрскую помощь – одежда, предметы личной гигиены, а непосредственно – глаза в глаза. С диктофоном я обошла несколько московских госпиталей и задала ребятам три вопроса: как получили ранения, как спасались и как справлялись со страхом? То, что там было страшно, думаю, люди в тылу прекрасно понимают. Условие разговора одно – правда. Их, личная. А моё обязательство перед ними – ничего не приукрашивать. Кто как умел, так и говорил: скупо и просто, весело и складно, сумбурно и рвано. А чтобы читателю было легче воспринимать текст, в конце книги приведена расшифровка терминов и жаргонных слов, которые бойцы употребляли наиболее часто.

Они – это мы. Наши братья, мужья, сыновья. Как и все мы, они не готовились к войне, жили свою жизнь: работали, растили детей, любили, хулиганили, ссорились-мирились. А потом мы остались здесь, а они ушли туда.

Но это не значит, что мы оказались в стороне. И что за них переживают только близкие. Ни одному человеку, у кого есть сердце, не может быть всё равно, когда мужчины в расцвете лет гибнут или остаются инвалидами с опалённой душой.

Парни недобро поглядывают на мой диктофон – он их смущает. Поэтому часто самое интересное остаётся «за кадром», когда я выключаю своё «орудие пытки». Тогда ребята сразу раскрепощаются, откровенничают, хохмят. Но их греет сама мысль о том, что они могут рассказать о пережитом – и кому-то это будет интересно. Многие хотели, чтобы я оставила в тексте полностью их имя, фамилию, позывной и даже добавила фотографию. Но имею ли я право подвергать их такому риску? Наш враг изощрённый и подлый. Потому здесь будут только имя, позывной и возраст.

Они хотят быть услышанными. Мы же их услышим?

Сынок, тебе страшно?

Сынок, тебе больно?

Я – твоя Родина.

Я – твоя мама.

И я – с тобой.

Андрей Л. «Енот»

Из открытых дверей палаты доносился раздражённый мужской голос: «Я же сказал, положите на эту тумбу! С первого раза не, никак?». Стало интересно: кто же там такой капризный? Кому не туда положили блистер с таблетками? Кто так ощутимо заполняет собой пространство палаты?

Ему немного за сорок. Внимательный тяжёлый взгляд человека, много повидавшего, а потому скептического и недоверчивого. Когда мы с волонтёрами вошли в палату, один раненый мирно посапывал, отвернувшись к стене, двое зависали в телефонах. Но, увидев девчонок-волонтёров с гуманитарной помощью, радостно заулыбались: «А что у вас есть?». Лишь этот, Андрей, не выказал никаких эмоций. Что ж, с него и начнём.

Родился в Елабуге, по молодости была отсидка за «хулиганку», потом работал в Тюмени, ездил на вахты в Нижневартовск и Сургут. Личная жизнь не сложилась, вся семья – его мать. Неудивительно, с таким-то характером: неуступчивый, жёсткий, склонный даже не к лидерству, а к доминированию.

Мы, 21-я отдельная гвардейская мотострелковая бригада, группой из пяти человек пошли на штурм позиции украинцев. Отбили укреп, закрепились. Буквально через пять минут нас в упор начали обстреливать из орудия. Помню взрыв за спиной. Когда очнулся, увидел, что наполовину завален землёй. Первая реакция – крик, паника. Огляделся. Все мои ребята погибли. Я не мог в это поверить. Стал окликать их, надеялся, что хоть кто-то отзовётся или застонет. Но никто не ответил. Я остался один. Эта минута была страшной, да… Как будто ты остался один на всей земле, такое одиночество накрыло. И паника накатывает сама, помимо твоей воли. Но я попытался взять себя в руки, сказал себе: раз живой, надо что-то делать.

Выбрался из завала, перетянул ногу, поставил обезбол. Начал пробираться в «лисью нору» – это укрытие в окопе. Снял с себя бронежилет, заполз в укрытие и этим бронежилетом прикрыл вход, чтобы защититься от осколков. Ближе к вечеру пошёл небольшой дождь. Набрал в каску немного воды, и это был единственный раз, когда попил за следующие семь суток. Видимо, от потери крови я впал в забытьё – и вдруг услышал голос, похожий на детский: «Ползи!». Я оглянулся, но рядом никого не было. Подумал, что начались галлюцинации. Стал разговаривать сам с собой, чтоб не сойти с ума. Дождавшись, когда стемнеет, выполз из норы. Днём-то нельзя: летают дроны – и ты как на ладони. Любое движение – сразу обстреливают. Выполз, обмотал ногу, длинный конец бинта пропустил через пояс, привязал, чтоб не потерять её, потому что не чувствовал и не знал, что с ней. Пополз.

Полз только по ночам. И каждый раз меня будил голос: «Ползи…». Я не могу объяснить, но я как будто знал, в каком направлении надо двигаться. Семь суток ада и боли. Когда начинало светать, я подползал к убитым солдатам, ложился рядом, колол обезболивающее, чтобы вырубиться. Потому что иначе никак. Обезбол находил у убитых.

В одну из ночей рядом пробегала на штурм 15-я бригада. Двое парней пытались унести меня на эвакуацию. Попробовали поднять, но боль была такой сильной, что я не смог даже двинуться. Сказал парням бросить меня и идти дальше. Единственное, попросил их заткнуть рану бинтами, чтоб не умереть от кровопотери. Поэтому и выжил, что бинт в ране засох, кровь запеклась и кровотечение прекратилось. Семь суток ни воды, ни еды. Воду заменяла выжатая из влажных салфеток жидкость. Ел, если можно так сказать, один раз: рядом с подбитым танком лежал убитый солдат, в руках у него была открытая банка сгущёнки…

Через три дня после штурма меня объявили «двухсотым». Потому что когда ребята из нашей бригады отходили, видели, как окоп с моей группой обстрелял противник. На седьмые сутки в ночь я уже прощался с жизнью, потому что сил больше не оставалось никаких. Сквозь туман в глазах увидел впереди себя какой-то шалаш. Была цель: добраться до него – и всё… Помню, заполз в него и вырубился. Очнулся от того, что почувствовал рядом какое-то движение. И крик в рацию: «Енот!.. Енот жив! Мы нашли Енота!». Это оказались парни из моей группы. Дальше была эвакуация, госпиталь один, второй… Но я до сих пор так и не знаю, что за голос вёл меня к своим.

Моя мать сказала – это был ангел.

Андрея уже выписали из госпиталя. Ногу удалось сохранить, но ходить пока приходится с костылями. А ещё он встретил женщину, которая отыскала тропку к его сердцу. А он принял её ребёнка как своего. Рядом с ней, говорят, он немного оттаял, поумерил свой крутой нрав. Иногда даже улыбается. На фотографиях с их совместных прогулок по городу – дружная благополучная семья.

Павел Г. «Щекотка»

До СВО Павел, позывной «Щекотка», как он сам говорит, работал везде. Побывал во многих местах, объездил весь тюменский север. И водителем был, и строителем. Но по-настоящему нашёл себя на войне.

Опираясь на костыли, он курит, прячась от переменчивого майского ветра за углом здания хирургии. Худощавый, подвижный, собранный. Скоро выписка, он собирается съездить к родным в Тюмень, восстановиться, а потом – на новый контракт. Мыслями он уже там, на «передке».

Здесь скучно. Настоящие пацаны, настоящие друзья – там. А здесь просто знакомые. Там сразу видно, что за человек. Когда в 2023 году я вошёл в ворота «конторы» (речь идёт о «Вагнере»), меня потряхивало, конечно. Я хоть в армии и служил, был замкомвзвода, награду армейскую имею, а тут всё заново. Ты должен доказать, что из себя представляешь. Три дня на обучение – и туда. Штурмовиком. Группа была у нас «Амбрелла»[1], самая отвязная. Это смертники, как штрафбат в Великую Отечественную, только тут мы сами в неё собрались – те, кому нечего терять. За неделю боёв из семидесяти пяти человек осталось три с половиной. Самые большие потери мы понесли в Бахмуте. Это наш Сталинград.

Со страхом приходится бороться постоянно. Помню, как-то ночью шли на БЗ, темно, свернули не туда: надо направо, а мы налево. Шли друг за другом. Я наступил на что-то мягкое. Представляете – ночью, в темноте? Сам не ожидал, что так испугаюсь. Чуть не выстрелил. Оказалось, наш раненый. Неделю лежит, рядом ещё двое, но уже «двухсотые». Этому повезло – наткнулись. Передали координаты. Спасли.

Война, она разная. Есть честная, а есть подлая. Со стороны врага подлость вообще запредельная. Иной раз думаешь: в них что-то человеческое осталось? Как-то нам пришлось отойти, не смогли удержать укреп. Хохлы нас долбили, нескольких ребят «задвухсотило». Мы их сразу не смогли вытащить. Среди них был один, Слава «Бим», лет двадцать пять – двадцать шесть. Не знаю, откуда родом. Он пел хорошо, музыкальную школу даже закончил. В общем, в «Вагнер» он не с воли пришёл. За что сидел – не знаю. Не принято у нас расспрашивать об этом. Всех погибших ребят жалко, а его как-то особенно было.

И тут через два дня мы пошли зачищать посадку. Смотрим: он возле дерева сидит. Раненый, но перевязанный. И видно, что руки-ноги перебиты. Мы сначала не поняли, к нему кинулись: «Бим, живой!». Он говорит: «Парни, не подходите». В чём дело? А он, весь обвязанный гранатами, сидит на «монке». Оказалось, раненого его взяли в плен хохлы. Переломали, искалечили и вот так оставили. Знали, что мы всё равно придём своих вытаскивать.

Мы не могли его там бросить. Он то терял сознание, то приходил в себя. Наши сапёры три часа возились, бесполезно. Мы в это время «птичек» (дроны) караулили, чтоб дать им возможность работать. Но поступил приказ… Мы ничего не могли сделать. Только попросить у него прощения…

Поэтому я не жалею, что пошёл на СВО. Эту нечисть надо уничтожать. Лучше я буду это делать, чем мой сын, которому скоро идти в армию. Я ему сказал: пока не родишь мне внука, тебе туда рано. Должно же быть продолжение рода?

А я уж не подведу ни его, ни себя. Жалости к врагу у меня нет, уж извините. И сплю я хорошо, крепко. Мы же не убиваем – мы ликвидируем врага. И если бы нам дали приказ, мы бы уже в Киеве свой флаг водрузили.

Александр Н. «Молот»

Одноместная палата: кровать, тумбочка, стол, шкаф и в проходе – инвалидная коляска, яркая, дорогая. Симпатичный кареглазый брюнет. Мягкие черты лица, взгляд упрямый. Держится с достоинством. Мне всё время хотелось погладить его по голове с мальчишеским вихорком. Тяжёлое ранение двух ног: одна ампутирована выше колена, вторая – на аппарате Илизарова, пытаются спасти. Ранение в пах. Вот такой набор в неполные сорок лет.

Сначала был Бахмут, потом бригаду перебросили в Курск. На СВО по контракту, с октября 2023 года по август 2024-го. До этого жил как все. Служил в армии. Работал на шахте. Потом побил двух мужиков, разозлили. Точнее, одного побил, второй убежал. Мне дали два года три месяца общего. На зоне я работал и учился. Там хорошо было, всё строго.

У меня ребёнок маленький был, я его один воспитывал. Мои родители умерли. Органы опеки хотели лишить меня родительских прав. Отдали сына в патронажную семью. Я плачу алименты. Уже четыре года не видел его, соскучился. Не уверен, что смогу его вернуть, но мне хотя бы дали возможность общаться с ним. Я ведь ему и за мамку, и за папку был. Сидеть оставалось три с половиной месяца. Подумал: освобожусь, а дальше? Биографию сыну испортил. И куда я со справкой о судимости? На работу не возьмут. А тут убьют так убьют, хоть ребёнку нормально будет. Пошёл по контракту.

В Бахмуте я был в штурмовой роте «В». С задания приходишь – пара дней отдых, потом занятия на полигоне. И как-то сижу на полигоне, начало лета было. В телефоне зависаю. Увидел в соцсетях фотографию девушки, пролистал дальше, а в подсознании осталось: вот, вот она… Сердце ёкнуло: ё-моё, красивая. Ещё и землячка! Вернулся, написал. Познакомились, стали общаться. Меня просто накрыло. Обо всём на свете забыл. Пацаны даже телефон у меня украли, потому что я в нём весь там в любви. И не отдавали, типа чтоб меня остудить: мол, она охотница, сейчас таких полно, и чтобы я не вёлся на её разводилово. Я смеюсь: вы что, пацаны? Вы всех-то не подозревайте!

Они у виска покрутили, но телефон вернули. Я ей звоню: «Приезжай в гости ко мне. Что, кольца-то покупаем?». Она обрадовалась. Заказал кольца с доставкой ей домой. И она уже собралась ко мне приехать. Но тут нас отправили в Курск. Она не смогла приехать: город закрытый, никого не пускают. Расстроился, конечно. Она тоже. Но я ей пообещал: я вернусь!

Я сапёр-оператор БПЛА. И вот однажды выхожу с «птичкой» заряжённой и смотрю: падает ВОГ. А рядом ящики с БК. Мысль в голове: я же ей обещал. А тут однозначно – «двести». Глаза открываю: ноги разворотило. Кровь из паха, там сильное ранение. Артерии на обеих ногах перебиты. Весь в осколках. Понимаю, что вытекаю. Телефон в нагрудном кармане, когда достали – в нём осколок. А так бы прямо в сердце. Пацаны жгутами перетянули, обезбол вкололи. Я ещё им сказал сумку мою собрать. Хотя сам думал: всё, хана, вытеку. У нас только квадрик. Меня на носилки – и поперёк него. Едем, я отключаюсь. Бурят Петруха из соседней роты всю дорогу меня по щекам бьёт. Я будущей жене голосовое отправляю: «Извини, подвёл». Сам реву. Молился. Не за себя – за неё. Чтобы у неё всё было хорошо.

Навстречу попался уазик. Петруха его разворачивает, меня погрузили, довезли до зелёной зоны к медикам. Они обработали. Звонят в госпиталь десантникам, чтоб навстречу отправили реанимобиль, потому что на уазике не довезти. На полпути перегрузили в него. Я поставил себе трамадол, время записал на руке. А медик мне, смотрю, ставит нифопан. Говорю: «Нельзя же». А он: «Кто тут врач? Я же не учу тебя сопромату». Прошу ослабить жгуты, кровь немного спустить, потому что очень плохо. Он кровь спустил, укол поставил, я отключился.

Глаза открыл только через три дня. Во время операции два раза останавливалось сердце – заводили. Медсестра ворчит, говорит, пока был не в себе, всё вещи свои собирал (смеётся).

Уже когда в Москве в госпитале Бурденко был, девушка моя из Кемерово прилетела. Я без ноги, с разорванным пахом. Она приняла меня такого. 19 декабря поженились в госпитале. Я врачей спросил про свою мужскую жизнь. Пожали плечами, ничего сказать не могут. Дети есть? Вот и радуйся.

Друзья говорят, что она из корыстных побуждений. Нет, это не про неё. Мы хотели дом купить, она уже ездила смотрела. Но в доме мужик нужен, а что я сейчас? Даже лампочку вкрутить не смогу. Решили купить квартиру. Она купила, оформила на меня. Хотя я предлагал на двоих, она отказалась. У неё нет в этом никакой необходимости. И я знаю – у нас не расчёт. Просто любовь. Я очень счастлив. У меня в жизни такого чувства не было.

Устал тут лежать, домой хочу. Но предстоят ещё операции. Надо перемонтировать ногу. Наркоз ставят, а уже, видимо, привыкание – во время операции глаза открываю. Много что крутится в голове. Воспоминания разные. Первая смерть. Вот был человек – и нет его. Не можешь это осознать. Человеческая жизнь так тяжело даётся и как легко теряется.

Первое боевое задание помню вот как сейчас. Пошли вчетвером менять пацанов в опорнике. У них ни воды, ни еды. Голод, холод. Ночь, идём туда, а самим страшно. Прилетает «Баба-яга». Мы – врассыпную. Я сижу в какой-то ямке, слышу: она надо мной зависла. Помолился, перекрестился, попрощался со всеми. Мама, говорю, встречай, скоро увидимся. А она в 2013 году умерла. Хлопок. Я голову закрыл руками, лицом в землю. Глаза открыл – мина-«колокольчик» прямо у лица. Тогда была первая контузия. Потом второе ранение. Но я там оставался. А куда я пойду? Пацанов брошу? Они раненые воюют. А наш командир роты сержант Гоблин? Он впереди нас шёл на штурм. Кемеровский, кстати. Если бы не он, то я давно был бы «двести».

Мы все из лагерей туда попали: бурятская рота (третья) и у нас четвёртая. Буряты молодцы, они очень сплочённые. Меня же спасал Петруха-бурят. Они мне говорят, что я могу называть себя бурятом. Когда встану на ноги, снова пойду туда. Инструктором. Там ты ощущаешь себя совсем по-другому. Человеком. Мужчиной. И между людьми отношения особые.

Тут в госпитале мы подружились с парнем из Владикавказа. У него тоже ампутация ноги. Он нам на свадьбу подарил холодильник. Представляешь? Незнакомый почти человек. А потом купил мне эту коляску крутую за сто сорок шесть тысяч. Его уже выписали. Сказал: если не приедем к нему в гости, обидится. Напишите, пожалуйста, мои слова: «Братан Чех, привет!».

Иногда ссоримся с женой. Из-за расстояний, конечно. Но я ей говорю: «Ты смысл моей жизни. Что бы со мной было, если бы не ты? Грусть, тоска и депрессия. Я только из-за тебя и жить-то хочу».

Во время интервью Александр незаметно массирует ноющую культю, поудобнее примащивает вторую ногу в металлических спицах. Лишь когда речь заходит о жене, расплывается в улыбке, глаза загораются.

Мы навещали его в госпитале несколько раз. Первая наша встреча состоялась в начале мая, тёплым солнечным днём. Впереди было лето, пусть в госпитале, но оно давало надежду, что каждый новый день будет лучше и легче. Но… В августе его было не узнать. Из плюсов – начал вставать и стоять с костылями. Из минусов – похудел, осунулся, погас. Перестал улыбаться. В глазах тоска.

Его друзья оказались правы. У него закончились деньги за ранение – у неё закончилась любовь. И он потерял смысл жизни.

Андрей М., 43 года

Он парень себе на уме, не стал называть позывной, да и имя и инициалы придумал. И у него на всё происходящее имеется своя точка зрения. Любой замеченный непорядок подвергается критике. Но в нашей беседе он избегал острых углов, и разговор больше напоминал светский трёп – говорили о пустяках типа погоды и не касались серьёзных тем. Кстати, подобная обтекаемая реакция на вопросы о ранении и о передовой есть у многих ребят. Не хотят они погружаться снова в пережитое. Наверное, это тоже способ реабилитации и возвращения в мирную жизнь.

Я из Омска. На СВО по контракту с 27 апреля по 12 августа 2024 года. 35-я отдельная штурмовая бригада. Левую руку по плечо срезала «полька» (прим. ред. – бесшумный польский 60-мм миномёт). Меня часто спрашивают, не родственник ли я своему тёзке с телевидения. Да, отвечаю, брат двоюродный. Некоторые верят. А мне смешно и весело. Один пацан на спор сказал своим ребятам: я с Андрюхой М. бухал. Не поверили. А он меня предъявил. Выиграл спор.

Почему пошёл на СВО? Я один дома живу, мне там делать нечего. Я успел два раза отсидеть, один раз в дурке побывал (хохочет – то ли над собой, то ли над теми, кто его туда определил).

В госпиталях восемьдесят процентов – это штурмовики. Без рук мало, в основном без ног.

Война не закончится, пока они (кто – не уточнил) не наворуются. Вот скажите, зачем в палате, где люди не ходят, сенсорные раковины? На хрена меняют кровати, шкафчики? В туалете зеркала нет, ёршиков. В Бурденко всё отлично: и персонал, и препараты. А тут…

Жду протезирования руки. Когда вывозили, была жуткая тряска, я хоть ногами упирался в буханке, а второй парень – у него ноги перебиты, бедный – чуть не до потолка его бросало.

Военный билет и паспорт всегда со мной, никому не отдавал. Потеряют, потом ищи-свищи. Самое смешное: когда меня эвакуировали, в части я был объявлен самовольно ушедшим. Разыскивать стали. Даже домой к матери из военкомата приехали. Я им из госпиталя все справки отправил – без толку. Я тут, а они меня где-то ищут. Представляете?

Константин М. «Мартын», 46 лет

Он стоял во дворе госпиталя и кормил хлебными крошками голубей. Высокий, худой, неторопливый. Бывают люди, которых можно представить читателем в библиотеке, учителем в школе, бухгалтером в офисе, но никак не бойцом в окопе. Вот Константин как раз из таких – мирный, домашний.

По истории жизни его семьи можно изучать последствия распада Советского Союза. Мать украинка, отец русский. В 90-е годы всей большой семьёй пришлось спешно уезжать из Ташкента. Одна часть родни обосновалась в Белгородской области, а другая – отправилась в Одессу. Все родственники очень близкие, двоюродные, поэтому часто и с удовольствием ездили в гости друг к другу. Даже не чувствовали, что живут в разных государствах.

Первые звоночки прозвучали после пожара в Одесском Доме профсоюзов, пролегла тень недопонимания. А с началом СВО связь с ними прервалась. Константин с сожалением вздыхает, что разговаривать невозможно, им бесповоротно промыли мозги. Особенно он расстраивается из-за двоюродной сестры, с которой вместе росли и были очень дружны.

Когда-то, спасаясь от притеснений, уехали из одной бывшей республики, выдохнули, прижились, и та же беда настигла с другой республикой, с Украиной. В общем, констатирует Константин, после нападения ВСУ на соседнюю Курскую область вместе с приятелем решили пойти её защищать. Добровольно. Пришлось, говорит, заходить на СВО через центр «Авангард» в Москве. Но попали в итоге в Луганскую область, хоть и просились в Курскую.

Скажу честно, мой патриотизм сильно упал из-за отношения к нам инструкторов в Рогово. Там я получил травму колена. Мне её помогли получить. Старшина подтянул к себе четырёх человек, приблизил их, чтобы легче было нами управлять. С ними и был конфликт. Некоторым из нас даже приходилось спать на полу, особенно старикам. Я спускался с «Урала». Один из этих четверых толкнул меня в спину, и я приземлился с этой высоты на колени. Произошло отслоение мышцы – сильно хромал, но в медсанчасть не отпускали. Впечатление, что от нас просто хотели избавиться.

Недалеко от Краснореченска сеть блиндажей, нас там тренировали. В конце октября меня отправили в так называемую «деревню» – это тоже сеть блиндажей в двадцати километрах от нас. Встретил там земляка из Старого Оскола – Тимоху. Он позвал доктора, тот поставил обезболивающий укол. Потихоньку начал хромать по этой деревне. Мой блиндаж – точка «Смерч». Тимоха на мотоцикле «Урал» – там вместо люльки ящик приделан – возил еду и воду. Пробыл я с Тимохой месяца полтора. «Комики» курсировали постоянно. Я его по рации предупреждал о них.

У меня была война с этими «комиками». Как-то иду с тачкой по тропинке, задумался, слышу: что-то жужжит. Пчела? Шмель? Вроде уже не должно по сезону-то. Встал, поворачиваюсь – «комик» метрах в полутора от земли. Я давай вокруг тачки бегать. А потом в кусты акации запрыгнул, а там шипы. Но с испугу на адреналине не заметил ни одной колючки.

Наша задача была встречать бойцов пополнения, тянуть (выводить) их на позиции и нести продуктовку В конце нашей посадки дорога, а метрах в трёхстах от неё хохлы. Я ходил в одну сторону тысячу двести метров и обратно. Носил в мешке воду, еду, сигареты.