Римма Ефремова Я – “триста”

Владимир К., 28 лет

Накануне Дня Победы атмосфера в госпитале особенная, приподнятая. Нам с девушками-волонтёрами пришлось ждать окончания концерта для раненых бойцов. Но Володя пришёл вовремя. Лихо подкатил на коляске и круто затормозил. Юный, румяный, совсем мальчишка. Но, оказалось, ему уже двадцать восемь лет. И ответственный – до СВО работал юристом у себя на родине, на Алтае. Он немногословен, отвечает односложно, как будто всё время настороже.

Детдомовец. Нет, он не сирота. Отец умер, но где-то там живёт мать. Сыном не интересуется, нет до него никакого дела. Раньше она пила, её лишили родительских прав. Сейчас матери шестьдесят лет, не пьёт. Володя даже с ней встречался, но больше не хочет. Есть старший брат, с которым они тоже не общаются. Володя рассказывает об этом буднично, без надрыва. Кажется, он давно это прожил, пережил и принял, но это не так, конечно. Здесь, в госпитале, человек особенно остро нуждается в близких людях, в их любви и заботе. Поэтому он очень хочет создать свою семью. И даже дал объявление на сайте знакомств. «Что тут началось, – смеётся он. – Начали писать охотницы за деньгами, они ищут эсвэошников, чтоб гробовые и за ранения получить. Я уже никому не отвечаю».

Пошёл я на СВО добровольцем. Служил инженером-сапёром. Самое страшное для меня было в Авдеевке. Первое БЗ. Шли четыре километра по канализационной трубе диаметром сто шестьдесят сантиметров с полным комплектом, оборудованием. Выходили из трубы, бежали в укрытие. Тогда много моих товарищей полегло.

Прослужил десять месяцев. И в госпитале уже десять месяцев. Поехали на БЗ на баге (багги). Дрон пробил колесо, и мы на скорости врезались в бетонную стену, она вдоль промзоны шла. Ноги мне зажало. Разжимали долго, несколько часов. Врачи старались спасти, не сразу ампутировали. Но одну пришлось выше колена всё-таки отрезать, вторую вот на аппарате Илизарова пытаются сохранить.

Ужасно всё это. Я не могу смириться. Ходил, бегал, везде на ногах. А сейчас не хожу. Уже девятая операция, очень тяжело. Всё прокручиваю в голове тот день, как будто хочу вернуть его и изменить. Хотя понимаю, что ничего изменить нельзя. И это давит на психику. Вот так и живём. Я всё равно не жалею, что добровольно пошёл на СВО. Да, без ноги остался. Но появилось другое – осознание ценности жизни. Хотя, как ни крути, война страшная вещь.

Планы у меня простые. Хочу обосноваться в Москве, купить квартиру. Девушку хорошую найти. Надеюсь, всё получится.

Смотрит вопросительно, словно я, взрослая, точно знаю ответ. Конечно, получится. Иначе и быть не может. Без диктофона мы говорим о предстоящих операциях, о пребывании в госпитале. Его хотели перевести в другой, это обычная практика, но он отказался. Его тут всё устраивает: врачи хорошие, внимательные. Как будто обрёл дом, пусть и временный. В разговоре он обронил, что сейчас пенсия по инвалидности у него семь с половиной тысяч рублей. Мне показалось, что я ослышалась, даже переспросила. Не ослышалась – так и есть.

Алексей Д. «Доцент»

Алексею пятьдесят один год. Зная, какие тяжёлые ранения и заболевания ему пришлось пережить, я поразилась: на встречу из палаты в холл пришёл собранный, щеголеватый молодой мужчина. На коляске – но выправка! Совершенно особая офицерская стать. Он и смотрел на меня соответствующе: чуть отстранённо, с лёгкой снисходительностью. Имеет право. Я попросила рассказать о ранении, а он отмахнулся, мол, это частности, ничего особенного. Куда интереснее сама война, в которой он с 2014 года.

Некоторые его суждения, на мой взгляд, спорны, но Алексей их выстрадал, будучи активным участником событий, и потому это правда о войне человека чести и большого мужества.

Родом Алексей из Волгоградской области, верхнедонской казак. С 2014 года сменил всего две части. Гвардии капитан, заместитель командира разведбата. Ранение получил при штурме укрепов на железной дороге Соледар – Северск. Перебит спинной мозг в районе одиннадцатого и двенадцатого позвонков. Пулевое в живот. Насквозь пробитое лёгкое. К тому же при перевозке в Вороново его в холод на несколько часов забыли в машине, загубили мочевой пузырь и почки, из-за чего в госпитале он задержался надолго. Уверяет, что сейчас всё нормально.

У меня в институте была военная кафедра, а в 2014–15 годах была крайняя нехватка офицерских кадров, и таким образом я оказался там. Мы от «конторы» заходили.

Пересекая «ленточку», ты попадаешь в мир мёртвых.

Я знаю про эту войну всё. Знаю, что из себя представляют люди. Войну надо понимать. А люди тут, в мирной жизни, не понимают. Например, военкор Поддубный понимает. Это калька с Великой Отечественной войны, сейчас то же самое, что и там. Только масштаб и оружие разные. А психология бойца и командира – всё те же.

Под Яковлевкой я видел поле, усеянное трупами наших штурмующих солдат, разбитую технику. В армии не любят Жукова за «мясные» штурмы. Любят Рокоссовского и Конева. Фронтовики не понимают: почему есть медаль Жукова и нет медали и ордена Рокоссовского? И сейчас есть такие же командиры – кладут людей тысячами. Есть бездарные и гениальные командиры.

У нас очень хорошая пехота, очень хорошие солдаты. Вся война держится на них. Они великолепные, идеальные. Лучше в мире солдат нет. Они не профессионалы, их дёрнули из мирной жизни, но они очень быстро учатся. Я принимал пополнение – мобилизованных из Белгородской области. Держали оборону под Северском, а через полгода они фронт прорвали. Высочайшее качество человеческого материала.

Война – это мир мёртвых. Кто этого не понимает – едет, к примеру, за деньгами, – они умирают. А мёртвым деньги не нужны. Ты даже думать о них там не должен. Те, кто с первых дней там, это знают, понимают суть войны, почему они туда попали. Новоприбывшие не понимают этого, они из мирной жизни, их туда засунули, и у них каша в голове. Вот были контрактники, ещё до войны. Хотели жить хорошо: ГСМ подворовать, заработать, купить квартиры, машины. А только заехали на передовую, и сразу получили по ушам. И не понимают, за что.

На войне всё сжато, насыщенно. За сутки можно сто лет прожить. Здесь свои законы. И всё движется только по этим законам. Их надо чувствовать и понимать. У меня были друзья: майор А. и старший лейтенант Л. Они тонко чувствовали и понимали войну. Много воевали. Интуитивно знали, куда можно идти, а куда нет. Я думал, их нельзя убить. А погибли. Она пришла за ними и забрала их. Если тебя любит война, она, как ревнивая женщина, не отдаст тебя, заберёт.

Я видел огромное количество смертей за эти десять лет, целый город можно собрать. Кому-то глаза закрывал, кого-то просто не мог спасти. Не верьте тому, кто скажет, что мёртвые приходят, что у него ПТСР. Их нет, этих людей, ранимых одуванчиков. Здоровый человек какой пришёл на войну, такой с неё и уходит. И страх он умеет преодолевать. Я считаю, маркер чистоты крови – это как ты чувствуешь себя на войне.

Нас обучали спецы: любое изменение сознания – алкоголь, наркотики – ведёт к гибели подразделения. Мысли не было, чтоб что-то такое. Да, можно поехать в баню, напиться, накидаться, но сутки, и всё. Работу надо любить. Нас учили получать от неё удовольствие. Кто войну не любит, тот на ней долго не живёт. Если её не любить, она отомстит. Простая логическая цепочка: не любишь работу, значит, делаешь её халатно, а это ведёт к ошибкам и промахам. А промах на войне – это гибель твоя и окружающих. Люди курить бросали, чтобы время и мысли отдавать не своим зависимостям, а целиком посвящать войне. Нельзя воевать и не отдаваться процессу на сто процентов. Если не будешь этого делать, то жизнь твоя коротка. Полная сосредоточенность. Первая мысль – верная. Начал сомневаться – погибнешь. Много всяких нюансов.

На войне не думают о смерти, люди просто живут. Они умерли для этой жизни, чтоб жить в мире мёртвых. Живут по его законам. Там всё: от вершин духа до полного падения. Там не думают о деньгах и карьере даже те, кто пришёл за этим. Только жить, выжить любой ценой. Я видел, как полковники паниковали, они не думали о деньгах. Я видал конченых негодяев и подлецов, командиров-трусов, которые при обстрелах бегали, кричали, заставляли солдат рыть блиндажи, но даже они не думали о деньгах. Только о том, чтоб выжить.

Из того мира не возвращаются. 9 Мая – это праздник мёртвых: тех, кто погиб.

Я попал на войну в первую чеченскую кампанию. Вернулся, думаю: ну, был и был. А через полтора года начались психологические фантомные боли, мне стало чего-то не хватать. Я стал задумываться: что происходит с человеком, вернувшимся оттуда? Нет, к нему не приходят мёртвые, это всё чепуха. И знаете, что я тогда понял? Не хватает ясности и любви.

Война – это большая любовь между людьми. Там всё просто: вот твой окоп, между людьми нет различий, все твои братья. Они тебя любят, и ты их любишь, они готовы отдать за тебя жизнь, и ты – за них. Это высшее проявление человеческой любви. И когда люди возвращаются, а в мире живых этого нет – вот это самое тяжёлое. И ты пытаешься как-то жить.

После чеченской кампании, чтобы заполнить эту пустоту, я кандидатскую написал и защитил. Я не пил, а кто-то запивал. У меня был товарищ. Спрашиваю: «Ты что будешь делать, когда война кончится?». Он говорит: «Пить буду, пока новая не начнётся». Нельзя прийти с войны. Вы оставили там такую ценность, которую вам не возместит мир живых. Ничем он не может порадовать. Ничто не перекрывает тех эмоций, чувств, адреналина. Здесь их не получишь никогда. Мир живых не даст вам этого.

Мы – люди войны. Знакомый полковник – рука искалечена взрывом гранаты и глаза одного нет – приезжает, тренирует. Спрашиваю: «Что ты ездишь сюда?». А он: «Понимаешь, я не могу без этой движухи. Я “за ленту” выезжаю и начинаю пить». Я сначала не поверил. А потом увидал своих офицеров, у которых шизофрения на этой почве. У меня есть летёха (лейтенант): это два разных человека – на войне и вне войны. На войне он не пил, не курил, собранный, прекрасный офицер, просто эталон. Орден Мужества у него, медаль «За отвагу», а вне войны он как бомж валяется на пляже в городе Сочи с употреблением всех веществ, которые только можно употребить. Пока его не отловят, не поймают, не приведут в чувство. И стоит ему только приехать на передовую, всё, как боевой конь, ноздри раздул, форму надел – другой человек. Ему нельзя в мирную жизнь. На войне его ничто не убивает. Ранение – да, может быть, но не смерть. А мирная жизнь для него смертельна.

Идя на войну, не надо жениться. Потому что иметь современную жену – это ты себе ещё одну пулю пускаешь в лоб. Ты там будешь мучиться. Не дай Бог тебя ранят. Тогда девяносто пять процентов, что тебя бросят. За три года я видал жён, которые ухаживали за тяжелоранеными мужьями от начала и до конца и не собирались их оставлять, прямо до талого, не более десяти. Всех остальных парней жёны просто побросали.

Я был три раза женат, и на полном серьёзе скажу: все люди, которые там были, меняются… Не может женщина делить мужчину с войной. Ему надо в эту сторону, мирную, но у него не получится. Женщина выходит замуж за одного, а он возвращается уже другой, внутренне он там остался, на войне. Ей это тяжело понять – невозможно. Мир мёртвых сильнее мира живых. Туда ты можешь заехать один раз и уже не выедешь, не вытащишь себя обратно. Война всегда будет с тобой. Это психология высокого порядка.

Есть народы, у которых имеется эта психология, а есть такие, у которых её нет. Они никогда ни одной войны не выиграют, просто им не дано. Почему мы никогда не проиграем в войне ни одному народу мира? Мы можем со всей Европой, включая Америку, воевать. Даже на данный момент мы победим. Да, нам это будет стоить миллионов жертв, но мы выиграем. Вопрос именно психологии. Потому что мы можем зайти в мир мёртвых, а они не могут. Они тащат мир живых туда: деньги, выгоду, комфорт, материальное благополучие, тащат какие-то свои низменные желания, месть, стремление возвыситься за счёт чего-то. Но это там не работает. Либо работает против тебя. А у нас даже у тех, кто три класса с коридором, с тюрьмы пришли, есть понимание этого на интуитивном уровне. Не говоря уже про людей грамотных, с образованием, кто просто задумывается, как мир устроен. Поэтому враги никогда у нас не выиграют.

Мы интуитивно понимаем, что война – это самоорганизующийся процесс. Мы чувствуем, как работают все её шестерёнки. Противник ценит свою жизнь и в грош не ставит жизнь другого. На войне после первых боёв зацепляются шестерёнки, когда человек воюет уже за соседа, за Петю и Васю. У нас это по щелчку происходит, на подсознательном уровне.

В общей массе у нас нет жестокости. Встречается, конечно, но индивидуально. Даже с пленными, которые всегда проблема, – геморрой. Они нам не нужны. У меня луганчан было очень много в части, и офицеров, и солдат. Они гуманнее относятся, особенно к тем хохлам, которые с Луганщины, разговаривают с ними. Если пленный не нужен, я своим говорил, чтоб в плен не брали, не надо. У меня был начальник разведки, парень из Северодонецка, он воевал с пятнадцати с половиной лет, ему сейчас двадцать четыре года всего, командир батальона. Всю сознательную жизнь на войне. Он настолько замученный этой войной, он ничего в этой жизни не видал. За всё это время у него только один год был перерыв на мир, говорит – самый счастливый год. А остальное война. Вот он их жалел, всегда выяснял: кто, что, разговаривал с ними, чай пил. А мы, с России, прагматики: не нужен пленный – не берите, потом сами замучаетесь с ним. Зачем это надо? Есть даже поговорка: избыточный гуманизм к врагам приводит к избыточным смертям друзей.

У меня есть награды: медали «За отвагу», Жукова, представлен к ордену Мужества, есть Баклановский крест. Я служил в Баклановской части. Своеобразное подразделение. Вообще всё, что под чёрным знаменем[3], – это своеобразные подразделения. Они так изначально родились, ещё в период кавказских войн 18–19 веков. В полк Якова Петровича Бакланова набирали только добровольцев, и люди, когда уходили, сразу писали завещание. То есть они отрекались от этой жизни, переходили в мир мёртвых.

Очень много хороших людей, которых я любил, ушло. Большие потери на самом деле. Сейчас идёт экзистенциальная война – за цивилизационное выживание. Столько мужчин хороших гибнет. Конечно, это удар по демографии.

Вопрос, к чему мы это делаем. И должен быть виден свет в конце тоннеля. Мы все воюем за Родину, и без разницы, какой у тебя шеврон.

Интересный момент. Исторические процессы привязаны к местности. Как нитка такая идёт: Запорожье, Донбасс, Гуляйполе в Гражданскую войну 1918 года, и то же самое было в 2014 году. Порой у меня дежавю случалось, будто я на машине времени переместился: те же земли, те же люди, то же поведение, те же папахи, тачанки. Всё это скачет, прыгает. Казаки, махновцы, белые (регулярная армия). Персонажи, эти атаманы, атаманчики всех мастей. Я по роду службы был со всеми знаком. Они не нужны, они должны были все погибнуть. Это люди одного дня. Когда начинали, они вообще не думали ни о чём. Вот они пожили ярко, богато: кабаки, рестораны, а завтра умерли. Они понимали это прекрасно. Хотя думали, что можно с властью как-то договориться. Павел Д. через линию фронта уголь продавал хохлам. Его пару раз вывозили в Новочеркасск объяснить, что так делать нельзя, он так и не понял – в конце концов погиб. Другой в Алчевске воровал гуманитарку. Там много таких было. Но честно скажу: это настолько захватывающе было, как на машине времени скататься.

Во всех этих событиях интерес вызывали люди: почему ведут себя так или иначе, почему осознанно идут на смерть.

Мы непобедимы. Не потому, что у нас оружие какое-то современное или ещё что-то, нет. Победа либо поражение – это в голове. У нас нет в голове поражения. Любые войны на выживание мы всегда выигрывали. Для нас немыслимо проиграть. Мы и эту войну не проиграем. У них там люди кончаются, наступать они уже не могут. Они с трудом великим ведут оборонительные операции. Ещё полгода, и они побегут. Их спасают, пытаются за уши вытащить из поражения. Даже не хохлов, а Европу, потому что поражение означает передел мира. Это же не война за Украину. Кому она нужна, эта Украина?

Нам нельзя останавливаться, иначе нашим детям придётся воевать. Надо упираться и идти дальше. У нас прекрасные солдаты, которые могут всё сделать. Они в тяжёлый 2022 год не думали о поражении. Когда армия бежала, она бросила луганских ополченцев в железных касках, с винтовками Мосина в окружении на Харьковщине. Они не сдались, пробивались лесами, полями, героически воевали. Они реально герои. Почти все погибли, остались единицы. Там от полков оставались только штабы, командиры, а самого полка нет. Но даже тогда, в 2022 году, не было ни у кого мысли, что мы проиграем.

В Спорном легла 4-я бригада и 7-я. Безумные накаты в течение года каждый день. Белая гора – это наш Мамаев курган, страшное место. Много ребят осталось на этом карьере. Там и сидели на мёртвых, и укрывались мёртвыми. Комбриг запретил эвакуацию, и люди были обречены. Гибли даже с лёгкими ранениями. Их можно было подлечить, но им запретили оттуда выходить. Выходи сам, никто тебя забирать не будет. Ты живой, руки-ноги шевелятся, но ты обречён. Да, и такое было.

После госпиталя продолжу служить, инвалидное кресло не помеха. Монитор дома поставлю. Буду замом военкома. Я же офицер.

Андрей Н. «Немец», 42 года

Андрей немногословен, редко улыбается, под густыми пшеничными ресницами прячется грусть. Деловой, надёжный. Когда заметил, что у меня образовалась пауза между встречами, вышел из госпитального кафе и привёл на разговор парнишку. Спросила, как он его уговорил. В ответ хмыкнул, мол, а у него не было выбора. Ну не юморист? Он из тех, кто открывается не сразу, а постепенно. Парень не нараспашку. Я бы его определила как человека скрытого обаяния. Скрытого, но настоящего.

Родители расстались, когда мне было три года. Меня забрал отец. Он умер, и с девяти лет я стал жить с бабушкой. А в тринадцать старшая сестра меня в город забрала, в Екатеринбург, оформила опекунство. Она работала на троллейбусе, ей некогда было за мной смотреть. Короче, хулиганил, рос на улице. Это 90-е годы. Закончил школу, ПТУ по специальности электросварщик, слесарь-сборщик металлоконструкций. Я долго был обижен на мать, что рос не с ней, а потом вроде отпустило. Да, она жизнь дала, а так – что есть, что нету её. Иногда видимся. У неё семеро детей, я самый младший. Из-за моего образа жизни – я часто нарушал закон – много лет не общалась со мной и сестра.

В общей сложности на ЛБС провёл год. Первый контракт был с «Вагнером». Мне оставалось сидеть полтора года, можно было выйти по УДО, но я решил пойти на СВО. И не жалею. Я стал другим человеком. Вернулся через полгода, побыл в отпуске и снова пошёл в «Вагнер». После известного похода на Ростов нам дали выбор: либо ехать в Беларусь, либо контракт с Министерством обороны. Выбрал второе.

Да, что касается хохлов, типа – есть неубиваемые. Вот когда зашли в Бахмут, там целые лаборатории были. В подвалах наркотиков каких хочешь. Мы сжигали всё. Нет, пробовать не пытались. Алкоголь, наркотики, мародёрство, насилие – у нас в «Вагнере» это всё под запретом, вплоть до расстрела. Иначе не было бы порядка. Хохлы на наркоте воюют, в изменённом сознании. Не чувствуют боли при ранении. А раз человек ничего не чувствует, он себе помощь не оказывает. Ну, значит, быстро гибнет.

Ранение – закрытый перелом малой берцовой кости и осколок – я получил уже на контракте с Минобороны. Как раз после Суджи мы в Олешню пошли. Я был командиром отделения штурмовиков. Мне вообще сказали: ты счастливчик, у тебя ангел-хранитель.

Там я нашёл себя. Побывавши «за ленточкой» раз, уже хочется снова. Приходишь оттуда, а у тебя внутри всё изменилось, ценности жизни поменялись, мировоззрение. Я когда приехал оттуда, с войны, сестра встретила, сказала: «Знаешь, если бы ты просто освободился, я бы, может, с тобой не стала встречаться. А так как ты пошёл туда по собственному желанию, пришёл оттуда… Бог дал тебе ещё один шанс». И так мы с ней восстановили отношения.

Сейчас мне не интересны друзья и знакомые из прежней жизни, я перестал с ними общаться. Они говорят: ты внешне вроде тот же, но внутри другой человек. Мне самому это нравится.

Когда погибают твои товарищи, с которыми буквально только что чай пили, кусочком хлеба делились, шоколадкой, это реально страшно. А потом привыкаешь к этому, как к обыденности, и стараешься не привязываться к людям. Просто есть работа у тебя, ты и работаешь. Не стало человека, другой появился. Но всё равно иногда сидишь, задумываешься обо всём, в голове прокручиваешь воспоминания. Тяжело. А поделиться – с кем? Не с кем.

У меня есть друзья. Если бы не они… Когда я вернулся после второго контракта, не мог найти себя. Там поработал, тут поработал, короче, появились уже мысли снова заняться старыми неправильными делами, тем более – опыт есть (улыбается). А тут 9 мая случайно встретился с будущими друзьями. Мы познакомились у памятника воинам-афганцам и чеченцам, «Чёрный тюльпан» называется. Я встретил людей, с которыми, оказывается, рядом по Бахмуту и Попасной шли. Там я у них поддержки просил, они у меня поддержки просили. В лицо-то там не видишь никого, на расстоянии всё. А тут увиделись, познакомились, разговорились, они тоже с «Вагнера». С тех пор мы стали общаться, и у нас получилась такая ячейка общества, мы как родня. И занялись гуманитарной помощью. Ездили в детские дома, по школам, покупали подарки всякие. Сначала за свой счёт, потом нам стали помогать. И вот так выросли, сейчас поддерживаем многих бойцов. Хотя я здесь, в госпитале, но всё равно участвую в помощи. В своей группе мы все чем-то связаны: у одного друга жена в военкомате работает, другая девушка снайпером была. И вот так по любому зову, неважно, где ты, ночь, день – тюх! – полетели все.